Вишневый сайт

Мисс Доброй Надежды

Бла-благодать

Разбит пятнистый сад, а так ему и надо —
засадного полка из груш и мармелада,
где не дрожит фундук, и пьяный баянист
на ниточках дождя над озером повис,

где лучезарный мёд и радуги немножко,
восходит над землёй проросшая картошка,
а плесень в погребах махровая, как моль,
отвязанный паром, забывший свой пароль,

где многорукий хор проходит мимо кассы,
где из помойных ям растут иконостасы,
на золоте едят и пьют на лебеде,
сухой сквозняк застрял капустой в бороде,

набрякли облака, пропитанные светом,
всё ладно, если бы в затылок не кастетом,
кровавый небосклон обрызгали грачи
пока закат кладёт кривые кирпичи.

Любимая, летим туда, где нет итога —
конечно, ты и есть моя частица Бога.
За это поменять мне разрешит конвой
бутылку божоле на ящик «Боже мой!»

Чайная церемония

Гроза варенье делает из слив,
по зеркалу шныряют водомерки,
приходит слон, задумчивый как лифт —
запамятовал номер этажерки.

На этот час у нас припасено:
внезапны гладиолусы, как вскрики,
в прозрачном горле красное вино —
ангина, или гланды из клубники.

Я позову на чай тебя, ага?
Мне пчёлы донесли, что в чистом поле
опять прыщи от сладкого – стога,
и суслики – на галоперидоле.

У города не тот ещё размах,
там свет луны, по-прежнему в загоне,
перебирает окна на домах
блестящие, как кнопки у гармони.

Арагонская хота

Выдумал мадженту кто-то, сочинил циан,
зарядил дождём кислотным ублажать Данай.
Серебро перебирая, затянул цыган:
ой да нуда нуда ная драда нуда най!

Выгребает из Тартара в жестяном ведре,
лопнуло весло гитары, упираясь в риф.
Разгоняя нескучаек, главное – не дрейфь,
просто прошлое мельчает, превращаясь в миф.

Щёлкая, дымится «Прима». Пиво у ларька.
Греет, как рука любимой, солнышко плечо.
Третье лето без Парижа, жизнь моя горька —
будто лист лавровый лижешь, вынув из харчо.

Пусть луны унылый кукиш смотрит в кошелёк,
милая, и ты прокуришь дырочку в ремне.
Всё отправится на силос, только мотылёк
знает, что тебе приснилось, что ты снишься мне.

Бессоница

Феном свободы вихры мне ласкала
или вокруг поднималась, пьяна,
хором сирен из Пуччини Ла Скала
со взбаламученной музыки дна.
Нежно подкрутишь живительный винтик —
в горле скворца пузырится любовь.
Сверху моргает на всё аналитик —
кровь на анализ ему приготовь.
Пусть рукоплещет весне занавеска,
воздух черёмухой выжжен извне,
и продолжением молнии блеска
сухо обои трещат на стене.
Милая, где нам с тобой отоспаться
если гроза за окном так близка,
и норовит проскочить между пальцев
глупая божья коровка соска?

Начало

Рассудок укорачивая лбом,
я мимо этой выпивки не промах:
мохито – сплав Титаника со льдом —
хранит весна во всех своих объемах.

Разбитый тротуар – массаж стопы,
вот плавленный сырок и водка с перцем.
Кошачий вой – порнуха для слепых,
а запах – невозможно притерпеться.

По клавишам берёзовой коры
струится сок порока и желанья:
пора на кий нанизывать шары,
чтоб вайкуле не морщилась от лайма.

…смотрю, вскипевшей нежностью смущён,
уже и сам добрее добермана,
как тянет малыша за капюшон
красивая мамаша без охраны…

Вишнёвый сайт

У сквозняка пятёрка по труду,
листает солнце бабочек в саду,
где, растолкав траву, столпились лужи.
Пора, убереги тебя Господь —
пистоны ржавым циркулем колоть,
пить молоко и двигаться упруже.

Неделю сердце скачет, как масай,
открылся и завис вишнёвый сайт,
и выставлена в форточку «спидола»,
чтобы лопух от музыки опух,
вот-вот июнь, и тополиный пух
посыпан молью крупного помола.

Ночной грозы огрызок – ля бемоль,
и хорошо, что гром не ел фасоль,
всё навевает некую истому.
Любимая, мне целоваться лень,
планету вертит цирковой тюлень,
давай, сегодня будем по-другому,

нам с вечера мерещится еда,
лежим, оголены, как провода,
вот случай проявить ещё отвагу —
я твой герой, атилла, муэдзин,
но, если соберёшься в магазин,
обижусь и пожалуюсь в Гаагу.

Долгие проводы

Не говори, что время позднее,
вот верный признак потепленья —
снег, свежевыпавший из поезда,
мои разбитые колени.

К чему влюблённым мудрость ворона?
Важней ушные перепонки.
Тебе за пазуху даровано
спокойствие души ребёнка:

там сохнет лук в чулке за печкой.
дверь открывается со скрипом,
печалится, что зябнут плечи,
сверчок, владеющий санскритом.

В углу шотландская волынка,
точнее – сноп из лыжных палок.
А твой герой не вяжет лыка,
в разгар свечи и ночи жалок —

он из фольги приклеил фиксу,
обиженную скорчил рожу…
Что из того, что счастье близко,
когда сейчас – мороз по коже.

Поезд на Чаттанугу

Порой таких чудес нароешь в инстаграме,
Чукотка в сентябре, какой-нибудь Прованс —
как хорошо не пить в России вечерами
компот, по три часа разглядывая вас.

Олени разбрелись по солнечному кругу,
вокруг горят снега, начищены, как медь
корнета-а-пистон в пути на Чаттанугу,
но не спешит чу-чу ломать свою комедь.

На волю из штанов не сыплются опилки,
погода не ведёт незримую войну —
дрожит локомотив, как огурец на вилке,
блестящий и проклёпанный во всю длину,

его вдохнёт тоннель, чтоб притереться вкратце —
мурлычет, словно кот, очередной перрон.
Надумал старый дуб к рябине перебраться —
пыхтит, пока щелбан не выпишет тромбон.

Возник не он один, раздухарясь без нужды.
Вон девушка едва видна сквозь лёгкий джаз —
вдруг кто-то на ходу протянет хобот дружбы,
лысеющим хвостом за поручни держась.

Унисонные с ветром

Автопилот любви планету вертит,
когда мы хорошо проводим вместе,
переживая всё, что выше смерти —
опрелость клеветы и прелесть лести.

Пора бы, наконец составив смету,
погибнуть от паденья метеора.
Затянуто слегка начало света —
темно, и продолжение не скоро.

О, нам никак отделаться от тела,
ужасным мыслям никуда не деться —
они торчат повсюду словно стрелы
напавших на колонию индейцев.

Мозг – сплошь из императоров Неронов
устроивших пожар в шестой палате.
Кому мигать фонариком с перрона,
когда дождю за сумерки не платят?

А ты, моя стальная недотрога,
учи меня, чтоб вырваться из тлена,
прислушиваться чутко к кашлю Бога,
скользя иглой над дырами Вселенной.

Прощание в июле

В работе лепнина тумана,
добавь лебеду и осот —
скользить по наклонной туда нам,
вцепившись в перила пустот.
Эпоха застыла нелепо,
но ты продолжай, как привык,
стекло запотевшего лета
нести на ладонях прямых.
В покоях берёзовых просек
увидишь сквозь линзу слезы —
распорота молния в профиль
на мокрой газете грозы.
Началом июльского блуда
копи благодарность судьбе,
а та, что вернётся оттуда
подарит надежду тебе.

ОРЗ

Реальность безумна, а мифы – ничто,
приятно любимой натягивать гольфы.
Оконную раму взвалил на плечо,
но кончилась очередь в лифт на Голгофу.

Нас время, как тину, цепляет веслом
и в тёмную воду бросает циклично.
Позволь, коль приехать окажется влом,
по скайпу подёргать тебя за косички.

Апрельское утро летит под откос,
в грязи воробьи раскатились картошкой.
Ты чувствуешь кряканье мокрых волос,
что вечность пригладила детской ладошкой?

Скользя в пустоту на последнем ребре,
слов нежности я не сморозил ни разу —
лови на прощанье, волшебной тебе,
охапку ромашек горящего газа.

Водная жизнь

С пяток подоткнут и, с нежностью, матом укрыт
изобретённым для крепости духа при гуннах,
выйдешь во сне на футбольное пастбище рыб,
где корабли укачала волна на трибунах:

окунь играет, освистан закат за подкат,
жить поплавку две секунды и – в прошлое канет.
Место прикормлено, зря что ли боги за так
учат согласных мальков шевелить плавниками?

Мокрый обрывок вчерашней газеты прочти —
тина жильды нашу память сживает со света.
Лифчик заброшен, губами стальные крючки —
не разогнуть, значит пойман, и песенка спета.

Бьёшь комара – так мишень попадает в снаряд,
с плеском пощёчины, пятнышком новой свободы…
В женщину рядом лежащую вперился взгляд —
вот и войди в неё, словно в кипящую воду.

Нафталин

1

До утра в тёплом шарфике молится моль,
пишет жалобу на передоз нафталина,
отыщи паука и заставить изволь
распустить на балконе свою паутину.

Насекомым противна такая война —
много дыма и химии, глухо, как в танке.
Мой сапёр – пылесосит планету жена,
и пищат, как живые, консервные банки.

2

Обязательно в облако локтем упрусь,
вот и я на филфаке единственный катет,
это царство склонений и гипотенуз,
лет на двести такой геометрии хватит,

приглашаю подружек на тангенс пока —
нас с пелёнок учили – сначала налево.
Как посмертные маски, плывут облака,
и пытается стать говорящим полено.

В телевизоре корчится новый концерт —
снова море, и щёлкают клювом бакланы.
Будем жить-поживать, чтоб услышать в конце:
продолжение после короткой рекламы.

Вечерний звон

Вдоль набережной, выкатив истому,
живут скамейки дружно и светло.
Влюблённые по вечеру густому
ведут велосипеды за седло.

А ты, отзывчивый по телефону —
пролив толчёный в ступе кипяток,
примериваешь сумерек попону
и ловишь стрекозу за хоботок.

Хранят газоны воздух из вискозы,
дневного ветра пыльные мешки,
хрустят стеклом голодные стрекозы,
готовят кофе майские жуки.

Вот на тебя глядит собака праздный,
боится, что носитель языка
опасен. А на деле – не заразный,
одно сомненье, может быть – пока.

И, как сосуды головного мозга,
всё те же кракелюры на холсте —
больные тросы квантового моста
поддерживают братьев во Христе.

Пропала связь, и быть не может горше —
один стоишь на скользком сквозняке,
а мимо люди ходят, словно поршни.
И стрекоза, как лезвие в руке.

Второе дыхание

Обветренной губы болит треска,
«Аквариум», и джаз на грани фолка,
по лезвию бегущая строка,
висящая на ниточке двустволка,

и молодость, и боты в соцсетях,
больные, но живучие поэты,
зажавшие в загашнике пустяк —
по три-четыре сотки Интернета,

в надежде, что удастся может быть,
дождавшись урожая терпеливо,
у Млечного пути перекурить,
насущный хлеб забулькивая пивом —

гуляя Эбби роуд поперёк,
почёсывая пятку Ахиллеса,
не каждый что-то путное изрёк,
жалея остальных, идущих лесом,

где невозможно тень перешагнуть,
сороки шелестят засохшим скотчем,
опять любовь теснит младую грудь,
пора бы с ней завязывать, а впрочем…

Занимательная энтомология

На кочке проклюнулась клюква,
где ходит кулик босиком,
не всяк пострадавший от клюва
прикинется мёртвым жуком.

Опять в бакалейном отделе,
накоплены с прошлой весны
копчёные сумерки ели,
сушёные корни сосны.

Как запах корицы бесплотен,
внезапнее детской слезы
прозрачными пальцами полдень
нащупал свирель стрекозы,

уже оттопырил мизинцы,
как будто упал на шпагат.
Ты здесь, дорогая, не принца
нашла четверть века назад,

который, скатившийся в минус,
хитином скрипит на мели…
Пока насовсем не прикинусь,
булавкой меня проколи.

Случайная связь

Мы с тобою – большая компания,
будто пули в двустволке, вдвоём —
на каком этаже мироздания
лифт по кнопкам пластмассовым бьём?

Чёрный вакуум тросами клацает,
вероятность осечки – пошла.
Словно душу холодными пальцами
расцарапал, а кровь не пошла…