Иллюстратор Ксения Григорьева

ISBN 978-5-4493-8382-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

2016 год

Пятерка по психологии

– Знаю, вы устали, а до выпускного остаются считанные дни, но, пожалуйста, давайте разберем нашу последнюю тему, – говорит наша преподавательница по психологии.

На последних занятиях мы изучали отрицательно окрашенные чувства. Сегодня очередь дошла до чувства вины. У меня была спорная оценка, я вот-вот ждала, что меня спросят. И не зря.

– Аделина, давай немного поговорим с тобой. Готова?

Будто бы у меня есть выбор.

– Конечно.

– Что мы должны понимать под чувством вины?

– Это отрицательно окрашенное чувство, объектом которого является какой-либо поступок человека, который по его мнению нанес вред другим людям или имел негативные последствия в целом.

– Что нам дает чувство вины?

– Дает понять, что мы поступили неправильно. В дальнейшем мы не совершим ничего подобного.

– Если так, тогда почему мы называем это чувство негативно окрашенным?

Я молчу.

– Ада, ты говоришь, что именно чувство вины удерживает нас от повторения плохих поступков. Мы не совершаем их, потому что боимся снова это испытать. Разве мы не можем считать, что это полезное чувство, что для человека это нормальная естественная реакция?

– Да, наверное…

– Как мы можем назвать человека, который не испытывает чувства вины?

– Не знаю.

– Неужели ничего не приходит в голову?

– Думаю, убийцы не испытывают чувства вины.

– Все убийцы?

– Нет, не все. Те, которые не способны сострадать жертвам и сожалеть о содеянном.

– Чувство вины помогает нам или же разрушает нас изнутри?

– Оба варианта.

– Часто вину испытывают люди, которые не сделали ничего плохого. Можешь привести примеры?

– Бездействие. Иногда мы можем что-то предотвратить или изменить. А когда ничего не предпринимаем, чувствуем себя виноватыми.

– Можешь припомнить случай из детства, когда чувствовала себя виноватой.

Я задумываюсь.

– Эм…

– Ничего, подумай минутку.

– В третьем классе я получила двойку. Мама долго кричала, а потом у нее разболелась голова. Вечером папа сказал мне, что это я виновата.

– Что именно он тебе сказал?

– Мама так переживала, что ей стало плохо. Это я ее огорчила и заставила понервничать.

– К сожалению, родители считают, будто бы подобными заявлениями создают в нас некие установки. Часто детей ругают до тех пор, пока они не признают своей вины. К чему это может привести, Ада?

– Раз за разом ребенку все проще признавать свою вину. В какой-то момент ему начинает казаться, что он виноват во всем, даже в том, что родился и теперь создает всем вокруг проблемы.

– Во что это выльется в будущем?

– В комплекс неполноценности, зависимость от чужого мнения и заниженную самооценку.

– Молодец. Чувство вины – сложное и довольно опасное явление. По сути, оно представляет собой аутоагрессию – наказание человеком самого себя. Мы не рождаемся с этим, а приобретаем, находясь в социуме. Это действительно естественный процесс, а его отсутствие порождает появление серьезных психических отклонений. Такое встречается, например, у людей с садистическим расстройством личности. Они получают удовольствие от страданий других людей, при этом не считают себя виноватыми, не способны на раскаяние. Не забывайте про понятие совести. Она помогает нам принимать верные решения и достойно вести себя в трудных ситуациях. Когда мы вопреки знанию о последствиях, совершаем нечто плохое, чувство вины придет за нами. Это переживание побудит нас искупить вину, исправить случившееся. В этом случае чувство вины – социально полезное чувство. К сожалению, иногда, мы перегибаем палку. Зачастую люди просто не в состоянии справиться с этим. В конечном счете, чувство вины пожирает человека. Об этом вы и должны были дома написать на двойных листках. Сдавайте работы.

И хоть мы учимся не на психологов, эти занятия – самые любимые. И по ним я буду скучать больше всего.

Ночной кошмар

Я лежу на холодном бетонном полу в слабо освещенной комнате. На мне мокрая одежда, прилипшая к телу, а влажные волосы, как сосульки, свисают на лицо. Почти сразу в нос ударяет резкий металлический запах, исходящий от моих липких от крови рук. Я поднимаюсь, но резко возникшая сильная боль в груди, заставляет согнуться пополам и издать страдальческий крик.

Тяжело дыша, я расстегиваю блузку и замечаю кровоподтеки на бледной коже. Дотрагиваюсь до них кончиками пальцев, и по всему телу разливается жгучая боль. В попытке принять сидячее положение, начинаю кашлять пенистой кровью. Мне удается отползти и сесть, вплотную прижавшись спиной к стене. Я прощупываю сломанное ребро, и костные отломки издают своеобразный хруст, а каждый вдох сопровождает пронизывающая боль.

Из швов в стенах начинает вытекать красная жижа. От нее исходит такой же тяжелый и липкий запах, как у крови. Весь пол покрывается этой густой массой. Она стекает по стене, ей пропитываются волосы и одежда. Каким-то образом ей удается оказаться у меня во рту, и ее отвратительный вкус вызывает непроизвольный приступ тошноты.

Извергнув из себя смесь крови и рвоты, я захожусь от нестерпимой боли в груди, а после падаю на спину, оказываясь лежащей в мерзком, цепляющемся ко мне, словно клей, красном месиве. Корчась от боли, не замечаю, как эта жижа начинает пузыриться, закипая прямо под телом.

Сгораю я медленно, свернувшись калачиком. Боль полыхает снаружи и изнутри, а затем она вдруг прекращается. Тогда же я и замечаю черную карточку-приглашение на игру, лежащую на кипящей поверхности.

Просыпаюсь с криком, едва ли дыша от страха. Сразу включаю лампу, стоящую на тумбе рядом с кроватью. В глаза бросается приглашение на игру «Сыграем в Мафию?», которое накануне получила по почте.

Так, ладно, успокойся, повторяю я про себя, но сердце колотится, как ненормальное. Дурацкие приглашения. Из-за них мое воображение сошло с ума, думаю я, разглядывая черные карточки и текст на них, стилизованный под кровавые надписи.

Мама буквально врывается в комнату, даже не постучав.

– Что случилось? – она выглядит безумно напуганной.

Я не в состоянии оценить, насколько громко и ужасающе звучал мой крик. Но, если судить по выражению ее лица, это было довольно жутко, раз на нем появилась подобная гримаса.

– Кошмар приснился, наверно, – рассеянно отвечаю я, не желая вдаваться в подробности увиденного во сне.

Мама вообще довольно впечатлительная, да еще и верит во всякие там приметы. Приснись ей подобный сон, она бы сочла его за дурной знак, за предвестника надвигающейся беды. Я не верю в такие вещи, но тело все равно продолжает содрогаться от страха.

– Что приснилось?

– Уже не помню, мам. Я, наверно, буду спать дальше.

Я тянусь к лампе и, не дожидаясь, пока мама уйдет, выключаю свет. Уже в темноте она желает мне спокойной ночи и уходит, тихо прикрыв за собой дверь. Думаю, если бы она сейчас громко стукнула ей, мое сердце просто бы разорвалось.

Лимонно-мятный аромат

Я была семилетней девчонкой, когда познакомилась с Марком.

Мы с родителями шли в больничную палату. Глаза у меня были на мокром месте, а от вида проходящих мимо врачей становилось не по себе.

– Ада! – окликнула меня мама, когда я не остановилась вместе с ними у нужной двери, а продолжила брести дальше.

Двигаться совсем не хотелось. Казалось, что стоит мне поднять глаза, перед ними появится нечто ужасное. Отец подошел ко мне и протянул руку.

– Ты не можешь стоять одна в коридоре. Если тебе страшно, можешь не смотреть, но придется поднять глаза, если хочешь попрощаться.

Это не трудно – протянуть руку в ответ. Намного сложнее совладать с ногами, никак не желающими двигаться в сторону больничной палаты.

Любовь к умирающей прабабушке, возраст которой перевалил за девяносто лет, в конечном счете оказалась сильнее детских страхов. И все же, мне тогда пришлось нелегко.

Это был тот самый день, когда я впервые столкнулась со смертью: познакомилась с ней, едва перешагнув порог комнаты. Она тенью скользила по серому лицу бабули. Когда умирающая протянула ко мне руку, подзывая к себе, я вскрикнула и попятилась назад.

– Не бойся, подойди, – успокаивающе сказала тогда мама, но я ее не слушала, лишь продолжала удаляться прочь, пока не оказалась в коридоре, где на скамье сидел Марк.

– Ты чего? – спросил он.

Я обернулась и увидела темноволосого мальчика примерно моего возраста. В отличие от меня, напуганной до чертиков, он казался совершенно спокойным.

– Тебя кто-то обидел? – задал он уже второй вопрос.

Я молчала.

– Тебе страшно? Это ничего. Мне тоже иногда бывает страшно. Например, вчера, когда меня вызвали к доске на математике. Я ничего не понимаю в математике. А ты?

– Я люблю математику, – заявила я.

– Везет тебе! – воскликнул Марк.

Я пожала плечами.

– Тогда чего ты так испугалась в той комнате?

Казалось, что он засмеется, если расскажу правду. Отчего-то думалось, что мальчик, боящийся математики, не сможет понять моих страхов. Страхов, что мне и самой не были до конца понятны и до этого дня вообще знакомы.

– Бабуля хотела попрощаться, а я испугалась, – рассказывала я, шмыгая носом.

– Ты испугалась своей бабушки?

– Прабабушки, – поправила его я.

– Ты испугалась своей прабабушки?

Обычно, всех раздражает, когда их поправляют, но не Марка. Ни тогда, ни сейчас.

– Она тянула ко мне руки, будто хотела забрать с собой! – воскликнула я сквозь слезы.

– Прабабушка?

– Нет. Не она, – я отрицательно замотала головой.

– А кто? – его интерес усилился. Он подался вперед в ожидании ответа.

– Смерть. Кто же еще! – выпалила я.

Марк заметно расслабился.

– Так ты всего лишь смерти испугалась. А я-то думал… – казалось, от накатившей скуки он вот-вот зевнет.

– А разве это не страшно, когда смерть тянет к тебе руки? – негодующе спросила я.

– Тебя никто не заберет. Можешь вернуться в палату.

– Откуда тебе знать?

– Потому что я уже так делал.

– Когда?

– Когда-то, и это было совсем не страшно.

– Ты врешь!

– Не хочешь – не верь. Но я никогда не обманываю!

Постояв еще немного с Марком, я, набравшись смелости, вернулась в палату и подошла к бабуле. Несмотря на пелену слез, мешающих четко видеть, улыбка на ее измученном лице все же смогла отпечататься в моей памяти на долгие годы.

Взяв мою руку, она положила ее себе на живот.

– Постой со мной минутку, солнышко.

Я снова опустила глаза, из которых неспешной струйкой стекали слезы. Уже и не помню, как мама вывела меня после этого в коридор.

– Ты был прав. Это совсем не страшно, – сказала я Марку, вытирая мокрые щеки рукавом шерстяного свитера.

Он грустно улыбнулся мне.

– Математика куда страшнее.

В следующий раз я встретила Марка в школе. Наверное, если бы не случай в больнице, мы бы так и не заметили друг друга.

Сейчас, спустя тринадцать лет, мы лежим на кровати в его комнате. Я могла бы пролежать у него под боком вечность. Иногда кажется, что нет ничего важнее, чем смотреть в его глаза, запускать пальцы в жесткие волосы и крепко-крепко обнимать. Каждый раз, когда мы вот так лежим, он с интересом изучает мое лицо, будто видит его впервые: проводит кончиком пальца по губам и бровям, обратной стороной ладони по щеке.

Солнце начинает светить в глаза, и я прячусь от ярких лучей за его шеей. От нее исходит лимонно-мятный аромат. Я так хорошо знаю этот запах. Его невозможно с чем-то спутать или хоть когда-нибудь забыть.

– Расскажи, о чем думаешь, – раздается его голос.

– О всяких глупостях.

– Не поверю, что ты думаешь о чем-то глупом.

Может быть, поэтому его и люблю: он не позволяет мне в себе сомневаться.

– Я думала о реакции родителей на наш переезд.

– Они будут в не себя от злости. Особенно на меня.

– Ты им нравишься.

– Но точно не в этот раз.

– Будем обороняться вместе.

Марк улыбается. Снова эта грустная улыбка. Я не знаю, что она означает, но от нее мне всегда необъяснимым образом становится легче.

– Я волнуюсь. Чувствую, что буду на этой игре, как мартышка с очками, – он изображает пальцами очки на глазах.

– Мы можем не идти.

– Ты редко видишься с друзьями. К тому же, с нами идет Карина. Ты сама говорила, что она редко куда-то выбирается.

– Скоро начнется учебный год. У нее забот полон рот, – отшучиваюсь я.

У меня никогда не хватало духу поговорить с Кариной об ее отношениях с родителями. А говорить об этом с другими для меня равноценно предательству ее доверия.

– Так что насчет игры? Может, мне стоит попрактиковаться?

– Разберешься на месте. Ты же такой умный и серьезный, – я обхватываю его лицо ладонями и изображаю гримасу, с которой он всегда читает книги или смотрит новости.

– Это было некрасиво с твоей стороны. Иди-ка сюда! – он принимается меня щекотать, а я хоть и выкручиваюсь, изо всех сил пытаясь сбежать из его объятий, мне искренне хочется, чтобы это не кончалось.