В оформлении использованы рисунки Евгении Двоскиной
© Марина Бородицкая, 2015
© Дмитрий Минеев, оформление, 2015
© «Время», 2015
* * *
О стихах Марины Бородицкой
Это удивительное сочетание мужества, нежности и абсолютной, звонкой ясности смысла. Марина умеет взглянуть окрест взглядом начисто лишённым поэтического дурмана, той бормочущей кисеи, в которую обычно запелёнуто сознание робких поэтов. Она как бы не зависит от поэтических средств, хотя владеет этими средствами весьма умело.
Горьких, саднящих, заплаканных стихов в книге Бородицкой не меньше, чем улыбчивых, а то и вызывающе хохочущих. Зачастую (если не сказать – как правило) это одни и те же стихи…
Нет ничего смешнее надежды всё-таки выкупить из рабства Эзопа, добиться сказочной и никого не ранящей любви, превратить старость в детство, сохранить при любой погоде грациозную стать Керубино, спасти короля Лира и графа Глостера… Но оказывается, всё это можно. То есть нужно. Нужно до тех пор, пока не оставила поэта дурацкая привычка быть счастливой.
Стихи Марины Бородицкой ни на что не похожи, в них – оригинальность живой рифмы, объёмной, геометрической, не всегда рамочной, часто внутренней, благодаря которой текст как бы распускается, расцветает изнутри. Эта неуловимая рифма наращивает дополнительные эмоциональные оболочки и словно окутывает слова светом.
Школярское озорство, нежная ироничность, какая-то языческая жизнерадостность и разговорные по преимуществу конструкции предложений – вот интонационные особенности поэтики автора… Есть ощущение гармонии, выращенной из разочарования. Преодолённого интонацией.
…Стихи эти сохраняют «стойкость веселья» вопреки всему, что встаёт за строками: расставанию, боли, тоске. Традиционность формы не мешает Марине Бородицкой добывать новые смыслы, интонационно освежать старые; в лучших стихах вспыхивает новорождённость мироощущения, не инерционного, а созревшего внезапно, в момент написания.
Произнесём почти забытое, давно охаянное слово: очарование. Всё тут точно, всё достоверно, всё чарует. И будни окликают вечность.
…Предельно жёсткий взгляд, ледяной, не оставляющий шанса. И он же волшебно обогрет, так что в конечном счёте верх всё-таки берут сияние, и упование, и страсть.
Если бы меня попросили одним словом охарактеризовать поэзию Марины Бородицкой… я остановился бы на таком варианте – штучность.
Я раздеваю солдата. 1994 «Какой недужный, бледный вид…»
Какой недужный, бледный видУ наших первых публикаций!В них зябко жмётся алфавит,Боясь о воздух обстрекаться.У переношенных детейОт недостатка кислородаТы видел, лекарь-грамотей,Синюшность этакого рода.О, этот страх, что вышел срок,Стажёр с улыбкой крокодилаИ сонной нянечки упрёк:«Э-э, матушка! переходила…».
Какой недужный, бледный видУ наших первых публикаций!В них зябко жмётся алфавит,Боясь о воздух обстрекаться.
У переношенных детейОт недостатка кислородаТы видел, лекарь-грамотей,Синюшность этакого рода.
О, этот страх, что вышел срок,Стажёр с улыбкой крокодилаИ сонной нянечки упрёк:«Э-э, матушка! переходила…».
«Опять, опять дворами, вдоль помоек…»Опять, опять дворами, вдоль помоек,Обидою прерывисто дыша,Вдоль жёлтеньких бахрушинских построекБез спросу загуляется душа.Отброшена взыскательной любовью,Она утянет тело в те края,Где в детстве научили сквернословью,Где не смыкались школа и семья,Где с крыш зимой съезжали, застреваяНа жёлобе, – и знали наперёд,Что вывезет московская кривая,Бахрушинская лихость пронесёт…И вывезла! до самых новостроек,И пронесла – над самой пустотой!Да фиг теперь найдёшь среди помоекХотя б клочок уверенности той.
Опять, опять дворами, вдоль помоек,Обидою прерывисто дыша,Вдоль жёлтеньких бахрушинских построекБез спросу загуляется душа.
Отброшена взыскательной любовью,Она утянет тело в те края,Где в детстве научили сквернословью,Где не смыкались школа и семья,
Где с крыш зимой съезжали, застреваяНа жёлобе, – и знали наперёд,Что вывезет московская кривая,Бахрушинская лихость пронесёт…
И вывезла! до самых новостроек,И пронесла – над самой пустотой!Да фиг теперь найдёшь среди помоекХотя б клочок уверенности той.
«Дюймовочка, Снегурочка…»Дюймовочка, Снегурочка –Изгваздана в снегу,Бахрушинская дурочка,В слезах домой бегу.А дома – ноты стопкоюДа книжные тома,А дома спросят: «Кто тебя?» –А я скажу: «Сама!».«Вольно ж тебе с хулиганьём!» –В сердцах воскликнет мать,Но дед покажет мне приём,И я пойду опять…А у татарки-дворничихиТрое татарчат,Они с утра в окне торчатИ гадости кричат.А Санька, белокурый бог,Заедет мне под дых!А что приём, когда врасплох?И мне никак не сделать вдох,Не добежать до них…Но крыша возле чердакаЗвенит, как зыбкий наст,Но чья-то грязная рукаСкатиться мне не даст, –И я вдохну все звуки дня,Весь двор – со всех сторон,И никогда уж из меняНе выдохнется он!
Дюймовочка, Снегурочка –Изгваздана в снегу,Бахрушинская дурочка,В слезах домой бегу.
А дома – ноты стопкоюДа книжные тома,А дома спросят: «Кто тебя?» –А я скажу: «Сама!».
«Вольно ж тебе с хулиганьём!» –В сердцах воскликнет мать,Но дед покажет мне приём,И я пойду опять…
А у татарки-дворничихиТрое татарчат,Они с утра в окне торчатИ гадости кричат.
А Санька, белокурый бог,Заедет мне под дых!А что приём, когда врасплох?И мне никак не сделать вдох,Не добежать до них…
Но крыша возле чердакаЗвенит, как зыбкий наст,Но чья-то грязная рукаСкатиться мне не даст, –
И я вдохну все звуки дня,Весь двор – со всех сторон,И никогда уж из меняНе выдохнется он!
«Гляжусь я в память: что мне зеркала!..»Гляжусь я в память: что мне зеркала!Да, в память, в перевёрнутый бинокль,Нацепленный на временную ось.Вот это юность – в лаконичной юбкеШагает переулками: душаИ тело – точно певчие пружинки.А дальше – детство, вот оно сидитВ углу за шкафом, утирая соплиПолою мушкетёрского плаща.А дальше? Несомненно. Вон оно!Почти за горизонтом! Меньше точки!Так далеко, что не хватает глаз!Там тоже я, но только в прошлый раз.
Гляжусь я в память: что мне зеркала!Да, в память, в перевёрнутый бинокль,Нацепленный на временную ось.
Вот это юность – в лаконичной юбкеШагает переулками: душаИ тело – точно певчие пружинки.
А дальше – детство, вот оно сидитВ углу за шкафом, утирая соплиПолою мушкетёрского плаща.
А дальше? Несомненно. Вон оно!Почти за горизонтом! Меньше точки!Так далеко, что не хватает глаз!
Там тоже я, но только в прошлый раз.
Из КитаяТреск резинки – и взлетаетРезкий, хрупкий вертолёт.– Пап, откуда?! – Из Китая.Пятьдесят девятый год.Зонтик лаковый, бумажныйВ трубку толстенькую сжат,И шуршит на кукле важнойНеснимаемый халат.Круглый веер с веткой дуба:Шёлк натянут – в пальцах зуд,Но сияя белозубо,Кеды взнузданные ждут!Воспитательница СяоВ детской книжице жила:С детских слов письмо писала,Тонкой кисточкой вела.С папой книжку полистаю,Суну нос в цветочный чай…Я когда-нибудь слетаюВ этот праздничный Китай!
Треск резинки – и взлетаетРезкий, хрупкий вертолёт.– Пап, откуда?! – Из Китая.Пятьдесят девятый год.
Зонтик лаковый, бумажныйВ трубку толстенькую сжат,И шуршит на кукле важнойНеснимаемый халат.
Круглый веер с веткой дуба:Шёлк натянут – в пальцах зуд,Но сияя белозубо,Кеды взнузданные ждут!
Воспитательница СяоВ детской книжице жила:С детских слов письмо писала,Тонкой кисточкой вела.
С папой книжку полистаю,Суну нос в цветочный чай…Я когда-нибудь слетаюВ этот праздничный Китай!
«Заземлите меня, заземлите…»Заземлите меня, заземлите,я больше не буду!Ну, смеялась над физикой –так не со зла ж, не назло!Я не верила, что электричествоводится всюду,Чуть притронулась – и затрещало,и всю затрясло.Кареглазый учитель, явисьиз глубин лаборантской,Что-нибудь отключи, расконтачь,эту дрожь пресеки!Никогда я поступок свой не повторюхулиганский –Не дотронусьдо юной твоей долгопалой руки.Заземлите меня!Если надо – землёй закидайте:Я читала, ударенных молниейможно спасти!Ну хотя бы учебник,учебник по физике дайте –Там уж, верно, укажут,куда мне заряд свой нести…
Заземлите меня, заземлите,я больше не буду!Ну, смеялась над физикой –так не со зла ж, не назло!Я не верила, что электричествоводится всюду,Чуть притронулась – и затрещало,и всю затрясло.
Кареглазый учитель, явисьиз глубин лаборантской,Что-нибудь отключи, расконтачь,эту дрожь пресеки!Никогда я поступок свой не повторюхулиганский –Не дотронусьдо юной твоей долгопалой руки.
Заземлите меня!Если надо – землёй закидайте:Я читала, ударенных молниейможно спасти!Ну хотя бы учебник,учебник по физике дайте –Там уж, верно, укажут,куда мне заряд свой нести…
«Когда-то, когда я была и жива, и права…»Когда-то, когда я была и жива, и права,И ластилось солнце ко мне на последнем уроке, –И сами, как в сказке, меня находили слова,И сами же строилисьв сказочно стройные строки.А я удивлялась – а я их совсем не звала!Лениво черкалав тетрадках для лекций не важных,В кафе возле липкого от лимонада стола –На пачке «Столичных»,на хлипких салфетках бумажных.Теперь – погляди же, мой глупый,счастливый мой брат,Которого ищут слова –и записывать лень их –Вот я, разложив безнадежнобумажный квадрат,Как чеховский Ванька, стою перед нимна коленях.
Когда-то, когда я была и жива, и права,И ластилось солнце ко мне на последнем уроке, –И сами, как в сказке, меня находили слова,И сами же строилисьв сказочно стройные строки.
А я удивлялась – а я их совсем не звала!Лениво черкалав тетрадках для лекций не важных,В кафе возле липкого от лимонада стола –На пачке «Столичных»,на хлипких салфетках бумажных.
Теперь – погляди же, мой глупый,счастливый мой брат,Которого ищут слова –и записывать лень их –Вот я, разложив безнадежнобумажный квадрат,Как чеховский Ванька, стою перед нимна коленях.
Первый классВ каморке за шкафом, исконно моей, –Сестрёнка грудная и мама при ней.Сестрёнка кряхтит и мяучит во сне.С отцом на диване постелено мне.…Опять среди ночи вопьётся в мой сонТот сдавленный вой, тот мучительный стон –«Огонь!» – он кричит, он кричит на меня –Боится огня или просит огня?«Огонь!» – он кричит, я его тормошу,Зову и реву и проснуться прошу…А утром он чайник снимает с огня,В колготки и платье вдевает меня,Доводит во мраке до школьных воротИ дальше, сутулясь, со скрипкой идёт.
В каморке за шкафом, исконно моей, –Сестрёнка грудная и мама при ней.
Сестрёнка кряхтит и мяучит во сне.С отцом на диване постелено мне.
…Опять среди ночи вопьётся в мой сонТот сдавленный вой, тот мучительный стон –
«Огонь!» – он кричит, он кричит на меня –Боится огня или просит огня?
«Огонь!» – он кричит, я его тормошу,Зову и реву и проснуться прошу…
А утром он чайник снимает с огня,В колготки и платье вдевает меня,
Доводит во мраке до школьных воротИ дальше, сутулясь, со скрипкой идёт.
Учительский сонМне как-то снилось: я иду большая,Как старшеклассник в стайке первачков,Ладонями небрежно пригашаяБлеск чьих-то лысин и седых пучков.Я перешагиваю мостовые,Маячу в небе, как громоотвод,И тычутся автобусы живыеГорячими носами мне в живот…Будильник. Транспорт. Снова я зажата,В лицо мне – спин ворсистая броня.А милые мои акселератыВсё дальше вверх уходят от меня.
Мне как-то снилось: я иду большая,Как старшеклассник в стайке первачков,Ладонями небрежно пригашаяБлеск чьих-то лысин и седых пучков.
Я перешагиваю мостовые,Маячу в небе, как громоотвод,И тычутся автобусы живыеГорячими носами мне в живот…
Будильник. Транспорт. Снова я зажата,В лицо мне – спин ворсистая броня.А милые мои акселератыВсё дальше вверх уходят от меня.
«Я когда-то жила от звонка до звонка…»Я когда-то жила от звонка до звонка:От звонка твоего до звонка.А теперь телефонная трубка легкаИ спокойная медлит рука.В том нежнейшем июне, в начале началЯ б могла, как челнок о причал,Грохнуть тот телефон, чтобы он не молчал,Чтобы он навсегда замолчал!…Ах, как трубка легка, как спокойна рука –Мне б на место того дурака,Что сегодня живёт от звонка до звонка:От звонка моего до звонка.
Я когда-то жила от звонка до звонка:От звонка твоего до звонка.А теперь телефонная трубка легкаИ спокойная медлит рука.
В том нежнейшем июне, в начале началЯ б могла, как челнок о причал,Грохнуть тот телефон, чтобы он не молчал,Чтобы он навсегда замолчал!
…Ах, как трубка легка, как спокойна рука –Мне б на место того дурака,Что сегодня живёт от звонка до звонка:От звонка моего до звонка.
ХолодаНе выйдет амнистии нам от зимы,И солнце о нас позабудет.Читаю, читаю над всеми дверьми:«Нет выхода». Что ж это будет?Я помню, я помню, бредя по пустой,Просвистанной парковой зоне,Как лопнула склянка с замёрзшей водой,Оставленная на балконе.…Здесь лыжники спросят, по насту шурша:«А эта фигура откуда?»А это – моя голубая душа,Принявшая форму сосуда.
Не выйдет амнистии нам от зимы,И солнце о нас позабудет.Читаю, читаю над всеми дверьми:«Нет выхода». Что ж это будет?
Я помню, я помню, бредя по пустой,Просвистанной парковой зоне,Как лопнула склянка с замёрзшей водой,Оставленная на балконе.
…Здесь лыжники спросят, по насту шурша:«А эта фигура откуда?»А это – моя голубая душа,Принявшая форму сосуда.
«Возьми меня в ученики…»Возьми меня в ученикиИ говори мне: мальчик.Мне все прозванья велики,Ты говори мне – мальчик.Ты в заклинаньях знаешь толкИ в древних тайных чарах,А я умею клянчить в долгУ лавочников старых!Когда зайдёшься ты тоскойВ своей холодной мастерскойСреди пустых бутылок –Пускай он будет под рукой,Пушистый мой затылок.Себе на кисти отбериПомягче завитушки,И краску с пальцев оботриО кудри на макушке.Я стану грунтовать холсты,Проклеивать картонкиИ даже, коль захочешь ты,Оденусь, как девчонки.Мне только ждать твоей руки,Держаться к ней поближе…Возьми меня в ученики.Возьми меня.Возьми же!
Возьми меня в ученикиИ говори мне: мальчик.Мне все прозванья велики,Ты говори мне – мальчик.
Ты в заклинаньях знаешь толкИ в древних тайных чарах,А я умею клянчить в долгУ лавочников старых!
Когда зайдёшься ты тоскойВ своей холодной мастерскойСреди пустых бутылок –Пускай он будет под рукой,Пушистый мой затылок.
Себе на кисти отбериПомягче завитушки,И краску с пальцев оботриО кудри на макушке.
Я стану грунтовать холсты,Проклеивать картонкиИ даже, коль захочешь ты,Оденусь, как девчонки.
Мне только ждать твоей руки,Держаться к ней поближе…Возьми меня в ученики.Возьми меня.Возьми же!
«Единого не было бога в моем дому…»Единого не было бога в моем дому:Яриле, Зевсу, Тору – и никому!И если Символ Веры я перейму,То я из уст твоих его перейму.Три тыщи язычников –родом из наших мест.Три тыщи безбожников –вышло из наших мест.И если я когда поцелую крест,То я на твоей груди поцелую крест.
Единого не было бога в моем дому:Яриле, Зевсу, Тору – и никому!И если Символ Веры я перейму,То я из уст твоих его перейму.
Три тыщи язычников –родом из наших мест.Три тыщи безбожников –вышло из наших мест.И если я когда поцелую крест,То я на твоей груди поцелую крест.
Перевод с английскогоШпагу мне! Я сегодня играювлюблённого лорда,Он прощается с милой,поскольку идёт на войну.Он ей пишет стихами: не плачь, мол,решился я твёрдо,И других не люби,а вернусь – я бока им намну.Впрочем, что я! Отставить! Он пишет:«Прощай, дорогая,Слёз жемчужных не трать –лучше бусы из них нанижи,Но верни моё сердце,чтоб радостно шёл на врага я,И, как ладанку, в боймне сердечко своё одолжи…»Так он весело, лихо, красивобумагу марает!Этот странный, старинный костюмя примерить должна:Мне к лицу и трико, и колет,а жабо натирает,Мне идёт этот слог и размер,только рифма тесна…Ну же! – лихо, легко и отвесно,как в воду вонзиться,И свободней, свободнее,с радостью в каждом персте,И уже не лицо моё –облик иной отразитсяВ этом дьявольском зеркале,в белом бумажном листе!Мёртвый лорд подбирает на лютнемотивчик весёлый,Триста лет его нет, а гляди,всё такой же шальной.…И однажды, одетая мальчиком,вскрикнет Виола:«Это ты, Себастьян? Ты воскреси вернулся за мной!»
Шпагу мне! Я сегодня играювлюблённого лорда,Он прощается с милой,поскольку идёт на войну.Он ей пишет стихами: не плачь, мол,решился я твёрдо,И других не люби,а вернусь – я бока им намну.
Впрочем, что я! Отставить! Он пишет:«Прощай, дорогая,Слёз жемчужных не трать –лучше бусы из них нанижи,Но верни моё сердце,чтоб радостно шёл на врага я,И, как ладанку, в боймне сердечко своё одолжи…»
Так он весело, лихо, красивобумагу марает!Этот странный, старинный костюмя примерить должна:Мне к лицу и трико, и колет,а жабо натирает,Мне идёт этот слог и размер,только рифма тесна…
Ну же! – лихо, легко и отвесно,как в воду вонзиться,И свободней, свободнее,с радостью в каждом персте,И уже не лицо моё –облик иной отразитсяВ этом дьявольском зеркале,в белом бумажном листе!
Мёртвый лорд подбирает на лютнемотивчик весёлый,Триста лет его нет, а гляди,всё такой же шальной.…И однажды, одетая мальчиком,вскрикнет Виола:«Это ты, Себастьян? Ты воскреси вернулся за мной!»
Будущему сынуМне жить так ярко – будто кистью,Зажатой в детском кулаке:Дни – в солнце, цвета спелых листьев,А сны – на лунном молоке.Как зыбко, милый, как нетяжко!И я всё проще и звучнейПою… пою, как неваляшка,От сладкой тяжести твоей.
Мне жить так ярко – будто кистью,Зажатой в детском кулаке:Дни – в солнце, цвета спелых листьев,А сны – на лунном молоке.
Как зыбко, милый, как нетяжко!И я всё проще и звучнейПою… пою, как неваляшка,От сладкой тяжести твоей.
«А был ты не друг, и не сват, и не брат…»А был ты не друг, и не сват, и не брат –Ведро мне донёс от колодца.И был ты улыбчив, кудряв и женат,А вспомню – душа рассмеётся:Какое нас вёдро застигло врасплох,Какая весёлая сила!И имя твоё означало – «как бог»,А отчества я не спросила.И не было к ночи незваных гостей,И я не сказала «не надо»,И было у нас девяносто детей –Аж два пионерских отряда.Был хлеб из столовой, и чай для питья,И общие песни для пенья,И с круглою раной гитара твоя,Дрожащая от нетерпенья.Не болью, не варварством, не воровствомОсталось, лишь тайным богатством,Лишь радости с радостью кратким родствомИ кровосмесительным братством!Лишь стойкость веселья, да скудость вестейОсталась, да песня – примета, –Да где-то живут девяносто детей,Что нашими были всё лето.
А был ты не друг, и не сват, и не брат –Ведро мне донёс от колодца.И был ты улыбчив, кудряв и женат,А вспомню – душа рассмеётся:
Какое нас вёдро застигло врасплох,Какая весёлая сила!И имя твоё означало – «как бог»,А отчества я не спросила.
И не было к ночи незваных гостей,И я не сказала «не надо»,И было у нас девяносто детей –Аж два пионерских отряда.
Был хлеб из столовой, и чай для питья,И общие песни для пенья,И с круглою раной гитара твоя,Дрожащая от нетерпенья.
Не болью, не варварством, не воровствомОсталось, лишь тайным богатством,Лишь радости с радостью кратким родствомИ кровосмесительным братством!
Лишь стойкость веселья, да скудость вестейОсталась, да песня – примета, –Да где-то живут девяносто детей,Что нашими были всё лето.
Страницаиз11
СкороКнижный режим