Ангелы

ПЕРВЫЙ КУРС

ПЕРВЫЙ КУРС

***

Меня зовут Гавриил. Да, знаю. Имя! У меня есть брат, которого зовут Люцифер. Наша мать назвала нас в честь ангелов господних, так как была верующей женщиной. Почему Люцифер? «Сын зари» был любимым ангелом Бога; может быть, мой брат был любимым сыном нашей матери. Мы с ним похожи как две капли воды – между нами не найти различий. Мой брат и я – мы близнецы.

Я родился на несколько минут позже него и, видимо, как более яркому и старшему, мать решила дать ему страшное для современного мира имя – Люцифер.

Мне девятнадцать лет. Два года назад я перестал ненавидеть своего брата. Всю жизнь мне казалось, что ему больше дают, что его больше любят и всё в таком духе. Но потом мне стало наплевать, потому что всё изменилось. Наша мать переходила железнодорожные пути. На платформе было очень много людей, и все они видели, как она ступает на деревянный настил на рельсах. Они видели, как на неё несётся скорый поезд, который явно не собирался останавливаться, – и никто ничего не сказал, никто её не окликнул. И вот, когда нашей матери не стало, отношения с братом почти наладились… Почти. Отца мы никогда не видели и не знали, жив ли он вообще или, может, тоже встретил свой поезд.

Мы жили в самом обычном городке, каких тысячи по всему миру. У нас был большой дом, можно сказать, огромный для нас двоих: двухэтажное белое здание, окружённое яблонями и какими-то ещё деревьями. Помощь от соцобеспечения была мизерной. Иногда нам приходилось разгружать вагоны, лишь бы подзаработать денег, которые утекали сквозь пальцы с неимоверной скоростью. К сожалению, задумка матери не сработала: мы с братом не были ангелами. Нам, как и всем людям, хотелось есть, пить, спать – в общем, делать то, что крылатым существам делать необязательно.

В июле мы сдали вступительные экзамены в единственный университет в нашем городке. Университет нашего городка – унылое место, в котором должны, нет, обязаны учиться все местные жители. Такие университеты, как наш, есть в абсолютно каждом населённом пункте.

Если раньше кому-то школа казалась ужасным местом, то этот университет от неё далеко не ушёл. Все здания одинакового цвета, размера; складывалось ощущение, что там даже преподаватели работают с одинаковыми лицами, в одинаковой одежде и с одинаковыми претензиями. Все вступительные экзамены были сфальсифицированы, потому что поступать умудрялись все без исключения. И назывался этот университет ОГУ, что расшифровывается как «Обязательный городской университет». Не знаю почему, но в последние сто, может, сто пятьдесят-двести лет люди решили, что обучение в этом вузе сделает каждого достойным существования среди людей и даст возможность получить уже профессиональное образование.

Как мне казалось, моему брату было совершенно всё равно, на что потратить свою жизнь: на университет или на работу. Я хотел получить образование, но какое, пока не знал. Мы решили поступать. К тому же без диплома этого вуза нам не светила ни одна нормальная работа не то что бы в другом городе, а вообще даже в нашем собственном. Ты можешь быть иммигрантом, легальным или нелегальным, но, только имея бумажку о высшем образовании из ОГУ, все двери будут открыты.

В отличие от брата, я не очень хотел тратить несколько лет на обучение там, где не считал нужным учиться, но демократия права выбора мне не предоставила.

Хоть наши лица и идентичны, характерами мы с братом не похожи – мы совершенно разные люди. По своей природе я был более спокойным: если нервничал, то молча, где-то у себя внутри. Люцифер же, напротив, был очень вспыльчивым. Его характер – ядерная смесь качеств. Порой я удивлялся, гордился и ненавидел его одновременно. Если ему что-то было надо, договориться с ним было невозможно. Он никогда не отступался от своей затеи или данного слова. Я не люблю спорить, ругаться, что-то кому-то доказывать. Всегда считал, что самое бестолковое, что может сделать человек, – это с пеной у рта доказывать свою правоту. Главное – оставаться правым внутри; придерживаться своего мнения можно молча, не вступая в детские полемики.

Мой брат был другого мнения. Люцифер перенял от своего имени исключительно плохие качества, напрочь забыв о хороших. Но ему же с этим жить дальше, почему меня это должно было беспокоить? Нам оставалось пройти последний совместный путь в этом университете – и всё. Наши с ним дорожки разбегутся в разные стороны, изредка пересекаясь лишь телефонными звонками.

Честно говоря, я с нетерпением ждал выпускного и этого чудесного расхождения. Чего таить, некая злость к нему до сих пор оставалась. Всегда была зависть, ведь он постоянно приводил девчонок домой, причём совершенно разных, и развлекался с ними. У него были друзья, я бы даже сказал, много друзей. По сравнению с ним я чувствовал себя отшельником. Стоит честно сознаться: он умел притягивать к себе людей, в нём была та сраная изюминка, называющаяся душой компании. Что касается меня, то я был скорее изгоем. Для меня это было привычным состоянием – находиться с людьми и в то же время полностью отсутствовать душой.

Иногда на улице мне на шею вешались его девушки. В голове созревал гадкий план: использовать одну из них – она ведь всё равно не заметит разницы, ей это было нужно всего лишь для очередной кривой галочки. Но потом во мне просыпалось чувство справедливости, и я ставил себя на место брата. Мне бы совсем не понравилось, если бы Люцифер оказался в постели с моей девушкой, неважно, любил бы я её или нет.

Честно говоря, иногда хотелось прикинуться им и так же ощутить жизненную лёгкость и непринуждённость: обнять девчонку, выпить пива с другом, что-нибудь ещё натворить. Но я только мечтал об этом. В результате я приходил к выводу, что будет неплохо, если Люцифер останется собой, а я – собой.

***

Было начало сентября. Я впервые пришёл в тот проклятый университет, и увиденное повергло меня в шок, что, естественно, обрадовало моего шебутного брата. Нет, не мой шок, а то, что мы узнали потом. Эти учебные здания, натыканные по всему нашему шарику, действительно являлись проводниками во взрослую жизнь – в такую, какой живут все люди во всём мире.

Мы с братом (к моему несчастью) оказались в одной группе, что заставило нас долго рассматривать вывешенное на стенде расписание. Там были очень странные предметы. Я даже не догадывался, что такое можно изучать, что такому, оказывается, вообще надо учиться. Я не слышал от взрослых ни одного рассказа об этом университете: о том, как они учились, что изучали. Не знаю, как насчёт других городов, но в нашем студенческая жизнь оставалась тайной, известной только студентам. В обычной же жизни все люди пользовались исключительно знаниями, полученными из этого заведения.

Пока брат таращился на расписание, я разглядывал бегающих вокруг студентов старших курсов. Все они были какими-то одинаковыми. Нет, они не были близнецами – выражения их лиц были одинаковыми. Такие независимые, можно сказать, горделивые. На тот момент я не мог понять, отчего двадцатилетний щегол или пигалица могли так возгордиться. Мне было просто смешно на них смотреть. Проходящие мимо преподаватели напоминали павлинов: их головы были высоко подняты, а сзади волочился раздутый и очень заметный хвост пафоса.

Пока я рассматривал живую и не очень обстановку, Люцифер ткнул меня локтем в бок.

– Пошли! – скомандовал он и направился к дверям.

Я ещё раз окинул взглядом помещение и улыбнулся. Как же я надеялся, что мне понравится это заведение! Мне уже нравилось расхаживать по огромному коридору первого этажа, украдкой разглядывая длинные худые окна, слишком часто расположенные вдоль стены, и, конечно же, бегающие вокруг лица были неотразимы.

Вздохнув, я поплёлся за братом. За первые пятнадцать минут, проведённых в университете, я ощутил на себе столько различных взглядов и таинственных улыбок! Дело не в том, что мы с братом невообразимые красавцы, хотя мы довольно милы. Дело в том, что мы близнецы. Это достаточно редкое явление, но то, как на нас смотрели, не имело к нему никакого отношения. Те взгляды и улыбки несли в себе другой смысл, который я тогда не мог понять. Во мне, как и в каждом из нас, была неплохая доля тщеславия, и, естественно, изучающие взгляды мне льстили.

– Послушай! – окликнул меня идущий впереди братец. – У нас завтра первый учебный день… может, попробуем забыть последний неучебный? Хорошенько отгуляем в баре?

Я остановился. Идея брата была совсем не плоха. Тогда я не знал, что значит учиться, как это тяжело, и поначалу хотел отказаться, но в последний момент в голову пришло одно чёткое слово: «Давай!». «Ну, «давай» так «давай»», – подумал я и кивнул брату.

До глубокой ночи мы пили пиво в баре у знакомого – в противном случае нас бы просто не пустили. И снова пришлось бы врать о возрасте, так как для таких заведений мы были малость юны, по мнению государства. Соблюдать законы и конституцию – для этого мы уже взрослые, а вот если что-то нарушить, то можно узнать, как выглядит небо в клеточку. При этом никого не будет беспокоить, что по закону мы даже ни разу не побывали в баре, зато на решётку посмотрели. Во всём мире всё делается для людей. Прежде чем достигнуть совершеннолетия и самому покупать сигареты, уже можно заработать рак лёгких или туберкулёз, потому что до «взрослого» возраста государство не оставило другого выбора, кроме как собирать «бычки» на улице. А что делать? Курить-то хочется!

Люц – так я называл своего брата. Стоило чуть громче произнести его полное имя на улице, как на «Люцифер!» помимо него оборачивались всякие бабушки и начинали с ужасом в глазах отчаянно креститься, как будто действительно увидели дьявольское отродье. В публичных местах я старался не использовать это магическое имя, заставляющее всех впадать в ужас. К моему великому удивлению, не все знали, кто такой на самом деле Люцифер. А подходить и каждому объяснять, что этот человек не сын дьявола, не сатана и не чёрт, а мой брат, которого назвали в честь «сына зари», мне не хотелось. Народ всегда лучше знает, кто есть кто, для чего и зачем. Поэтому – Люц. Хотя вот девчонкам наши имена нравились.

В том баре Люц мгновенно нашёл женскую компанию и вовлёк в неё и меня. В нём было столько харизмы, столько чёртовой харизмы, что мне хотелось оторвать половину и выкинуть, чтобы ошеломлённые пьяные дамы закрыли свои рты и перестали ловить ими мух. Порой мне приходили мысли о том, что я просто завидовал брату, а он, словно зная об этом, любил косо смотреть на то, как я тускнею в его огромной тени.

В такие моменты во мне бушевали две личности. Одна настойчиво доказывала мне, что всё это неважно и, по сути, мне вообще должно быть наплевать на поведение брата. Вторая же, напротив, выказывала своё недовольство: как это так, мы же близнецы! Почему все лавры достаются только ему? Эта вторая часть мысленно провоцировала меня на какие-то действия, доказывающие всем, что я ничем не хуже своего брата. Но я всё время отбрасывал эти затеи.

Люцифер – человек на открытой ладони. Он всегда был открыт, и если пытался что-то скрыть, его выдавали поступки – им всё время что-то двигало. Я же был скорее ментального склада. Всё, что я мог бы сделать, обычно не выходило за пределы моего воображения. Я мог представить себе всё что угодно, брат же делал всё что угодно.

И вот я смотрел, как он веселится с девушками, как заводит новых друзей, – и мне становилось тошно. Возникали естественные желания вроде того, чтобы стать единственным человеком с таким лицом. Но что я мог сделать? Мне оставалось наслаждаться и гордиться братом, в душе ненавидя его и глядя на его счастливую, беззаботную жизнь. Да меня просто бесило, что он умел каждый убогий день превратить в одну цельную, безоблачную жизнь, а я мог оставаться только её тенью. Я никогда не задавался вопросом, как брат относится ко мне, – на его отношение мне было наплевать. Я всё время интересовался исключительно своей жизнью.

Понаблюдав за братскими успехами и весельем, я незаметно вышел из бара и направился домой. По пути я хлестал пиво, не боясь появления патруля, и думал обо всём, что роилось в голове, – обо всём, кроме университета. Мысли об учёбе не хотели посещать мою голову, зато там всё время плавали картины, на которых чётко прорисовывалась глупая война между мной и Люцифером за место под солнцем – извечная борьба непонятно за что.

Также я думал о том, что, как полный кретин, собираюсь потратить пять лет впустую, так как учиться там, где «надо», не хочется, а хочется там, где «хочется». Но я должен был закончить этот вуз, то есть выкинуть 1826 дней в помойку, из которой ничего уже нельзя будет вернуть, да ещё и рядом со своим «потрясающим» братцем. Мне так этого не хотелось.

Именно в тот момент я осознал, что было даже неплохо, что нашей матери нет с нами. Она бы жутко нервничала, гладила рубашки и пыталась сделать ненавистные проборы на наших головах. А потом, перед входной дверью, она долго бы целовала Люцифера в лоб, повторяя всё те же напутствия и наилучшие пожелания, совершенно забыв обо мне. Меня больше устраивало то, что до нас обоих никому нет дела.

Я вошёл в дом, захлопнув за собой дверь, и поставил бутылку с недопитым пивом на комод. Мне не хотелось его больше пить. Странная всё-таки вещь: пока ошиваешься на улице, можно выпить тонны жёлтого пенного напитка, но как только оказываешься дома, он начинает напоминать мочу, которой, оказывается, ты уже вдоволь нахлебался.

Я скосил глаза на бутылку на комоде и пошёл наверх, в свою спальню.

Комната брата была рядом с моей, их разделяла общая ванная. Размер помещений был одинаковым, но внутри всё было по-разному. И на этот раз выигрывал я. Комната брата была слишком загромождена различными приблудами типа пуфиков, буддийских ковриков и тяжёлых тёмных штор, которые визуально съедали пространство. А ещё там стоял письменный стол неимоверных размеров. Вот чего я не мог понять, так это зачем ему огромный стол, если он даже не знал, в какой руке надо держать ручку. Но потом всё стало ясно: на этом огромном столе скапливались такие же огромные кучи мусора – бумаги, пепельницы, которые не вытряхивались с рождения нашей бабушки, зажигалки и тому подобный хлам. Шикарный стол являлся не чем иным, как пристанищем для мусора. Короче говоря, одна большая помойка, именуемая «творческим беспорядком».

Ха! «Творческий беспорядок»! Я бы мог это понять, если бы Люцифера звали Сальвадор, а его фамилия была бы Дали – тогда «творческий беспорядок» имел бы место. Но у девятнадцатилетнего парня это называется «помойка»! Меня так удивляло, что он ещё умудрялся водить в свою конуру девушек, бывало, что даже приличных. И видимо, их никак не шокировали ни грязные тарелки, ни мятые рубашки, ни валяющиеся по всей комнате носки – я уж не говорю об их чистоте. В Люцифере было что-то, что полностью перекрывало вид на весь этот ужас.

На моей же территории всё выглядело совсем иначе. Я приверженец чистоты, и в моей комнате было крайне проблематично найти грязные носки, немытую посуду с плесенью, вековые окурки в пепельнице… как, впрочем, и девушек с друзьями. Возможно, успокаивая себя, я всегда говорил: «Нет друзей и лишних людей в комнате – значит, нет пуфиков, «бычков», грязных тарелок и бардака на столе». Как обычно, я старался убедить себя, что жить так, как я, – нормально. Что ж страшного в том, чтобы жить в чистоте? Просто в юности все почему-то больше любят беспорядок – видимо, потому, что в головах у них такой же бардак.

Я завалился на кровать и стал пристально изучать ночной потолок с бегающими по нему световыми шариками. На самом деле эта часть комнаты интересовала меня меньше всего. В тот момент я и сам не понимал, что именно меня интересовало. Хоть взгляд и был устремлён вверх, мысли витали где-то на другой планете. И во время этих блужданий моя мозговая активность плавно погрузилась в сон.

Мне снилась какая-то белиберда, никак не связанная с началом учебного года. Как ни странно, ни я, ни брат не беспокоились, не нервничали и не ждали с предвкушением первого дня в университете. Сквозь сон я слышал, как Люц вернулся среди ночи, и не один – женский писклявый голос, словно противный комариный писк, блуждал по дому. Я хотел проснуться, но не мог. В моём сне в тот момент творился настоящий сюрреализм, перемешанный с жестокими гранями постимпрессионизма. Разве можно было оторваться от таких вопиющих картин из-за надоедливого комариного визга, в очередной раз принесённого в дом моим братом-донжуаном? Я не видел для этого причин.

***

Утром, когда я чистил зубы, Люцифер ворвался в ванную с видом обезумевшего старикашки и вытаращил на меня больные глаза. Я замер, прикусив зубную щётку, и прищурился, не понимая, что творится с моим единственным родственником. Я догадывался, что ему будет плохо после «удачной» ночи, которой как таковой и не было из-за спящего комара в его бардачной кровати, но никак не ожидал, что он сойдёт с ума.

– Мы проспали, да?! – взревел он как медведь, окунув меня в утренний перегар вчерашних сливок.

Я зажмурил один глаз – мне показалось, что слизистая не выдержит жгучей боли, – и демонстративно помахал рукой перед носом, слегка поморщившись.

– Нет, – буркнул я в ответ, вытащив щётку изо рта.

Брат усмехнулся и хлопнул меня по плечу. Затем он опёрся руками о раковину и стал пристально разглядывать наши отражения в зеркале, периодически усмехаясь.

– Сейчас мне кажется, что мы не то что не близнецы, а вообще не братья. И это в первый-то день! – улыбнулся Люц, оттягивая нижнее веко и рассматривая белок, покрытый красными кривыми линиями, словно корнями многолетнего дерева.

Я улыбнулся. Похмелье коснулось меня меньше, чем его, потому что я ушёл раньше. Пьянка – как казино: лучше уйти вовремя, чем пропить все деньги, мозги и лицо. Результат вчерашней игры был налицо. Хоть мы с братом и часто бывали в состоянии утреннего похмелья, в то утро я был рад, что вчера не остался. Люцифер был весь помятый, лицо, как мне показалось, слегка синего цвета, глаза красные, волосы – как колтуны у кошки. Честно, я злорадствовал в душе: первый учебный день – и между нами можно было найти несколько отличий. А это значит, что каждого из нас заметят как индивидуальность и будут знать, кто из нас каким может быть.

Я взглянул через его плечо – на кровати нежилась симпатичная девушка. Ей явно вставать не хотелось, да и Люц не особо беспокоился о её присутствии. Заметив мой взгляд, он захлопнул дверь и посмотрел на меня, как отец на маленького ребёнка, застуканного за просмотром порнографии.

– Ты собираешься оставить её здесь? – невозмутимо спросил я и снова засунул щётку в рот.

– А чего ты так переживаешь, братишка? – усмехнулся он, яростно натирая лицо мылом, как будто это поможет согнать явные признаки ночного торжества. – Думаешь, она вынесет твои глаженые носки?

– Нет, – отрезал я, оборачиваясь к нему.

Он всегда так со мной разговаривал, всегда пытался съязвить в мой адрес. Я не знаю, какую цель он преследовал, но порой стиль его общения злил меня до скрежета зубов. Мне казалось, что он знает обо всех моих чувствах и мыслях и старательно, с наслаждением, усмехается надо мной прямо мне в лицо. Может, я, конечно, утрирую… По крайней мере, я мог только надеяться на это.

– Было бы лучше, если бы она вынесла твой бардак из комнаты! – ответил я. Люцифер замер и посмотрел на моё отражение. Я вытащил щётку изо рта.

– Ты не похож на нашу мать, так что не к чему проявлять недовольство моим бардаком. У тебя есть своя комната, там и блюди свою чистоту! И вообще, мне нравится эта девушка! Может, я влюбился? Может, после этих злосчастных пар в университете я захочу вернуться домой, увидеть её, прижаться и всё такое? Неужели ты не желаешь мне счастья, а, братишка?!

Я усмехнулся и выплюнул пасту в раковину. Мы оба знали, что девушка оказалась в его доме из-за вчерашнего пьяного состояния, и в данный момент ему совершенно не хотелось ничего с ней выяснять. Он просто, как обычно, хотел, чтобы она проснулась, оставила свой номер телефона на столе и исчезла из его жизни, не успев туда толком влиться.

– Конечно! Будь счастлив! – Я, как копьё, метнул зубную щётку в подставку и вышел из ванной, захлопнув за собой дверь. Почему-то этот странный диалог поднял мне настроение и даже заставил улыбнуться.

Я быстро оделся, постаравшись сделать это как можно культурнее, и выскочил на улицу. Солнечные лучи радостно распластались по всему горизонту. Птицы щебетали, несмотря на раннее утро. Осенью совсем не пахло: ветра не было, а лазурное небо своей приторностью вызывало одновременно и мерзкие, и приятные чувства.

Я прикурил сигарету и потупил взор, разглядывая ботинки. Первый учебный день, а я решил не удостаивать его костюмом – обошёлся и без пиджака. Около дома была припаркована наша старая машина, которая еле дышала, но выглядела как новая. Последний подарок матери.

Я ждал Люцифера, думая о том, что нас должно ожидать в тот день: какие люди, какое окружение. Это всё, что я мог делать, – думать и представлять, что случится.

– Не спи! – крикнул Люцифер и залез в машину. Я затушил «бычок» и прыгнул на переднее сиденье.

– А кто сказал, что ты поведёшь? – усмехнулся я, пристёгиваясь.

– Ты обратно, идёт? – спросил Люцифер, заводя машину.

– Идёт! – согласился я и уставился прямо перед собой.

Люц включил какую-то музыку и выкатился на дорогу. Я отрешённо наблюдал краем глаза за довольным братом. Он практически пришёл в себя, на нём почти не осталось следов вчерашней вечеринки. В тот момент мы снова выглядели как близнецы. Мне было интересно, о чём он думал – и думал ли вообще. Глядя на него, казалось, что он абсолютно беззаботен и ему на всё наплевать.

Он мягко плыл по течению, ни с кем не сталкиваясь и ни на что не обращая внимания. Люцифер жил в своеобразной форме буддизма – полный пофигизм ко всему, возможно, даже к себе. Вот этому качеству я очень завидовал. Беззаботность увеличивает шансы на долголетие, а у моего брата не было причин нервничать. Он с довольным видом смотрел на вытянутый капот, на ямки и выпуклости асфальта и, как ребёнок, старательно объезжал их, выруливая.

В университет мы вошли ровно за пять минут до звонка. Аудиторию нашли без особого труда. Заглянув одним глазком в дверь, Люцифер махнул рукой и вошёл в кабинет, я – за ним. Помещение было огромным, там сидело человек шестьдесят, проще говоря, две группы первого курса. Все были весёлыми, смеялись, знакомились, наслаждались тем, чего ещё не понимали.

И в тот момент я увидел её.

Она сидела у окна и провожала нас взглядом. На губах застыла странная улыбка – такая лёгкая, еле заметная, но я её заметил. Люц, высоко подняв голову, шёл по проходу между партами к последнему ряду, а я следовал за ним, не в силах оторвать взгляд от девушки у окна, хоть она уже и не смотрела в нашу сторону. Но это было даже лучше, чем если бы она смотрела на моего брата. Я даже не понял, что конкретно меня в ней зацепило. Крашеные блондинистые волосы, стрижка каре «под уши»? Тонкая шея? Большие голубые глаза и чернющие брови? Видимо, с карандашом перестаралась. Но что-то в ней привлекло моё внимание, и, к моему великому счастью, Люц прошёл мимо, даже не заметив её.

Брат шлёпнулся на стул за пустой партой в последнем ряду. Я сел рядом, и глаза сами собой скосились в её сторону.

– Какой аншлаг! – буркнул он, усмехаясь и окидывая аудиторию хитрым взглядом.

– Ты о чём? – не понял я его восклицаний.

– Да ты посмотри на них! – воскликнул он так, что сидящие рядом обернулись. – Разодетые, как клоуны! Девчонки в белых бантах, как первоклашки! Ребята, как воробьи, хорохорятся перед ними, пытаясь склеить хоть кого-нибудь прямо в первый же день. И ты в этих ужасных, по сравнению с ними, шмотках! Показуха на один день, который совсем не радостный.

– Смотря с какой стороны посмотреть, – улыбнулся я. – Ты, между прочим, будешь первым, кто приведёт отсюда девушку домой. И то, что ты не надел пиджак, не делает тебя какой-то особенной индивидуальностью. Брат, нам с тобой вообще нельзя думать об этом. Если в мире уже есть два человека с одинаковыми лицами, фигурой и прочими мелочами, это говорит о том, что индивидуальности не существует. Существует одарённость и неординарность.

– Ты как всегда, лезешь слишком глубоко. Гавр, всё лежит на поверхности, прямо перед твоим носом, но ты так занят копанием внутри, как червь-археолог, что не в состоянии увидеть элементарных вещей. Весь этот парад костюмов и белых бантов не существует, как и индивидуальность. Это показательная виртуальность…

– Доброе утро! – В класс вошёл мужчина лет пятидесяти, с большой папкой под мышкой и лысиной на голове.

Меня позабавило его приветствие. Он даже ни на кого не посмотрел, а прозвучавшие слова были сказаны как простая формальность, которой подчиняется всё общество. Оно вообще любит формальности. Многие люди почти потеряли свои жизни из-за таких вот мелочей, ведь высоко цивилизованные и образованные не могут, не должны забывать о них. На этом строится вся жизнь. Это я понял тогда, за той партой, глядя на полулысого профессора.

Наша аудитория, однако, не была готова к таким формальностям и продолжала улыбаться, переговариваясь друг с другом. Люцифер сидел, подперев голову рукой, и с циничным прищуром разглядывал преподавателя. И даже в тот момент я не мог понять, почему он так себя ведёт, чем недоволен, что его злит.

– Для начала я хочу, чтобы вы прекратили улыбаться, шептаться, вертеться, оглядываться и крутиться на одном-единственном стуле, который не вертится! – слегка повысив голос, сказал он.

На мгновение в аудитории наступила тишина, но это был такой короткий промежуток времени, что я даже не уверен, успел ли профессор его заметить. Когда снова появился шум, он усмехнулся и подошёл к первым партам. К тем самым, за которыми из десяти человек только один реально хочет учиться и сразу вступает в ряды изгоев для всей группы. Остальные девять сидят там для преподавателя, а не для себя, создавая видимость того самого изгоя и выпрашивая снисходительное отношение к будущему диплому. Работает, как ни странно.

– Имя! – прикрикнул профессор на самого говорливого студента, сидевшего где-то в третьем ряду. Парень встал. У него никак не получалось перестать улыбаться.

– Серж! – ответил он, чуть ли не с поклоном.

Я усмехнулся и взглянул на своего брата-нарцисса. Ситуация забавляла его не меньше, чем меня. Наивная храбрость или глупая смелость? Учебное заведение, неважно какое, – это первое место, где подростки пытаются самоутвердиться за счёт насмешки над старшим. Вот и тот юноша стоял перед профессором и всем своим видом показывал, что в его душонке нет никакого страха, да и взяться ему, собственно, неоткуда. Все же понимают, что это всего лишь преподаватель. Что он может сделать? На что способна эта «лысина»?

Профессор заглянул в список студентов и улыбнулся, найдя имя «Серж» и стоящую рядом фамилию.

– Мистер Сток, отныне вы являетесь старостой группы 1А, надеюсь, в полном составе сидящей здесь. Ваши обязанности я разъясню вам после окончания пары. Я не спрашиваю, хотите ли вы находиться на этой должности. Если вы не будете выполнять обязанности, уверяю вас, лучше вам от этого точно не будет. Мой предмет очень тяжело сдать. К тому же, мне стоит проинформировать вас, что он является профилирующим. Садитесь!

Уже давно переставший улыбаться, Серж с изумлённым и одновременно недовольным лицом плюхнулся на стул. И тут обе группы разразились таким гнилым смехом, что, я уверен, даже дьявол так не умеет. Серж самоутвердился, только не так, как было задумано.

– Если кому-то очень смешно, то у нас в университете имеется много «вакансий». Например, в данный момент всё ещё отсутствует староста группы 2А. Есть желающие?

Примерно на этой ноте желание самоутверждаться за счёт этого профессора у всех иссякло. В аудитории наступила долгожданная тишина.

– Какая херня! – шепнул мне Люцифер и развалился на стуле, уставившись на исцарапанный стол.

Ему всё это, мягко говоря, не нравилось. Его свободу уже ограничивал ненавистный университет, а Люц этого терпеть не мог. Что касается меня, мне была безразлична эта почти удавшаяся церемония расстановки людей по нужным местам и заучивания слова «субординация». Я, в отличие от Люца, не мог ненавидеть то, в чём ещё не успел до конца разобраться, чтобы потом с кислой рожей не говорить: «Я передумал».

– Профессор Трокосто. Я буду преподавать вам замечательный предмет – Учение о Лжи. Как я уже сказал, это один из профилирующих предметов, и я отношусь к нему очень серьёзно. Особенно к экзамену, который ждёт вас во время зимней сессии. К вашему несчастью, моя рука не поднимется просто так даже «неуд» поставить, не говоря уже о более высоких баллах. К ещё большему вашему несчастью, я являюсь куратором группы 1А – привет, дорогой мистер Сток! Куратор группы 2А находится на больничном, так что я, как его заместитель, имею все права и полномочия делать с группой 2А всё что захочу. Расскажу вам немного о структуре нашего учреждения: у каждой группы есть буквенное название, а именно группа А, группа В и группа С. Каждая из них делится на подгруппы, дополнительно обозначенные цифрами.

Как только он дошёл до задних рядов, то внезапно замолчал и выпучил на нас с братом свои и без того круглые глаза. Затем по его лицу поползла жуткая улыбка, от которой мне захотелось дать ему по морде и уйти с лекции. Выражение лица моего ненаглядного братишки было совсем постным – он явно находился в предсуицидальном состоянии.

– Близнецы! – произнёс профессор и упёрся руками в нашу парту, переводя взгляд то на брата, то на меня.

Я чувствовал себя всё более неловко. Пропасть между задними партами и профессором стягивалась, приближая этого психопата к нам всё ближе и ближе, зажимая нас в угол.

– Ну и что? – спросил наконец Люцифер, пристально глядя ему в глаза и стараясь не провоцировать, дабы не занять вакантную должность старосты.

– Имя? – спросил мистер Трокосто, прищурившись и разглядывая брата, будто подыскивая отличия на моём лице.

– Люцифер, – ответил брат, ни капли не смутившись.

Профессор улыбнулся и разочарованно покачал головой. Я мельком оглядел аудиторию. Все расселись вполоборота и наблюдали за нами. Тут я понял: никто не верит, что прозвучавшее имя настоящее, и добродушные одногруппники готовятся к сцене, после которой должно что-то произойти.

– Что ж, мистер Люцифер, добро пожаловать на должность старосты группы 2А!

– За что?! – моментально вспыхнул Люц.

Я незаметно улыбнулся. Сами того не желая, мы начали самоутверждаться. Профессор был неправ, а это означало, что ему придётся либо извиниться, либо сделать вид, что ничего не произошло.

– За оригинальный юмор, мистер… – начал было профессор.

– Минуточку, профессор! – перебил его Люц. – Люцифер – моё настоящее имя, данное мне матерью девятнадцать лет назад. Я могу показать вам документы. Это, во-первых. Во-вторых, я и мой брат числимся в группе 1А. Я физически не могу стать старостой группы 2А, а у 1А он уже есть. Не вижу причин взваливать на меня ответственность за целую группу. Я же не виноват, что мать меня так назвала. Или виноват? Как вы думаете, профессор?

Я смотрел на растерянное лицо преподавателя, на его многозначительную улыбку, на разгорячённого брата, на его карие глаза, которые расширялись от злости и чувства несправедливости. Мельком я взглянул на блондинку. Она, как и все, заворожённо наблюдала за этой сценой. И тут мне показалось, что она начинает восторгаться моим братом, что меня, несомненно, разозлило. Первое, что проскочило в голове: она такая же, как все, раз обращает внимание на Люца. Потом я решил, что пошла она к чёрту, и отвернулся.

– А как же зовут вас, мистер? – проигнорировав вопрос брата, спросил профессор, взглянув на меня.

– Гавриил, сэр! – быстро ответил я и не удержался – снова взглянул на белое каре у окна, чтобы проверить, произвёл ли я на неё хоть какое-то впечатление. Девушка всё так же заворожённо смотрела, только уже на нас обоих. Словно только в этот момент догадалась, что мы близнецы.

– Гавриил? – удивился профессор и снова посмотрел на брата. – Люцифер?

Затем он открыл списки студентов, мгновенно нашёл наши имена и, посмотрев на нас, заулыбался. Как я ни старался, эту улыбку понять не смог. Мне вообще показалось, что он просто-напросто чокнутый. И единственное, что меня расстраивало в тот момент, – почему именно этот сумасшедший стал нашим куратором? Почему именно он ведёт профилирующий предмет с таким странным названием? Точнее, в названии «Учение о Лжи» не было ничего сложного, но само присутствие такого предмета в расписании смущало. Всё это напоминало цирк. Я даже представил, как этот клоун закончит своё выступление, придёт адекватный профессор с учебниками по высшей математике и начнёт рисовать на доске свои убогие матрицы, доказывая теорию вероятности. Но этого так и не случилось.

За два часа профессор не сказал ни слова о предмете. Это была, скорее, вступительная лекция: знакомство, стандартный набор рассказов об университете, о выдающихся преподавателях, о поощрениях и санкциях. Всё как обычно, всё как везде. Та же казённая речь, от которой хотелось зевать, те же формальности, за которыми не было ничего, кроме пустоты.

Люцифер оказался превосходным художником. Всю лекцию он рисовал на полях тетради фантастические узоры, и я даже не подозревал о его скрытом таланте. Меня же за эти два часа одолела такая скука, что я едва не сходил с ума. К счастью, у меня была своя палочка-выручалочка, сидевшая у окна. Люц, конечно, заметил, что я то и дело поглядываю на её пепельные волосы.

– Боже мой! – прошептал он, слегка толкнув меня плечом. – Что я вижу! Мой брат наконец-то понял, что вокруг него существуют девушки! Влюбился или просто нравится?

– Отвали! – смутившись, буркнул я и тут же отвёл глаза в сторону. – О чём ты говоришь? Никто мне не нравится, и ни в кого я не влюбился! Я смотрю в окно!

Брат снова ухмыльнулся и начертил очередную извилистую линию, идеально вписывающуюся в узор. Смутила меня даже не его усмешка, а собственная неловкость.

– Эх, Гавра, что же ты так стесняешься очевидного? Мы оба парни, и это нормально, что нам нравятся девушки. Ты не должен этого стыдиться!

– Слушай, отстань от меня! Я знаю, какого я пола! И не хочу обсуждать это с тобой!

Люц снова улыбнулся, но потом перестал рисовать. Он пристально посмотрел на блондинку, и улыбка медленно сползла с его лица, хотя взгляда он не отводил.

– Ну, раз она тебе безразлична, то ты не будешь против, если ею займусь я! – Брат перевёл на меня победоносный взгляд. Я замер, перестав дышать. Захотелось треснуть ему по наглой морде, обозвать последними словами и уйти. Но ничего из этого я, разумеется, сделать не мог.

– Что у вас там? – спросил профессор Трокосто, прервав свой рассказ о целях обучения. – Я давно за вами наблюдаю, уважаемые братья, и, как я понял, вас совсем не интересует моя лекция.

– Напротив, сэр! – тут же ответил я. – Мы очень заинтересованы и вполне можем повторить последнее предложение из вашей блестящей речи о становлении университета. Желаете услышать?

– Нет… Гавриил… так ведь? – уточнил он и, дождавшись моего кивка, продолжил: – Я желаю, чтобы вы с братом прекратили шептаться и вертеться.

– Да, сэр! – ответил Люцифер и опустил глаза. – Так что насчёт моего предложения? – прошептал он, едва шевеля губами, чтобы не привлекать внимания. Я сидел и скрипел зубами. Он всё время пытался выудить из меня правду, не гнушаясь никакими способами.

– Люц, оставь её! – прошипел я. – Она мне нравится! Найди себе другую!

– До чего же ты упёртый, братец, – довольно ухмыльнулся он и спокойно продолжил рисовать.

Я снова посмотрел на блондинку и незаметно улыбнулся. Девушка краем глаза смотрела на меня и тоже улыбалась. Я не знал ни её имени, ни из какой она группы, ни есть ли у неё парень. Я ничего о ней не знал. А незнание – одна из самых притягательных вещей, потому что в нём нет определённости. Незнание рождает догадки, фантазии и мечты. Что плохого в мечтах? Жаль только, что существует ещё и любопытство, которое рано или поздно разрушит их все. Мне нравилось просто смотреть на неё, и я старался не дать этому любопытству родиться.

Когда прозвенел звонок, Люц сорвался с места, как ошпаренный. Впрочем, не он один. Все студенты, утомлённые двухчасовым монологом, мгновенно ожили. Я усмехнулся про себя. Когда спишь дома, в уютной кровати, приходится ставить несколько будильников, и всё равно проснуться по их звонку кажется невозможным. Но стоит прозвенеть еле слышному звонку в университете, как шестьдесят человек моментально вскакивают. И как раз из-за этой толпы я упустил из виду, куда делась девушка с пепельными волосами.

Перерыв между лекциями был около двадцати минут. За это время можно было успеть перекусить или покурить. Есть мне не хотелось, а вот покурить я был не против. Брата я тоже потерял, но, честно говоря, мне было на это наплевать. Я самостоятельно добрался до курилки и окинул быстрым взглядом толпу.

Студенты смеялись, болтали, курили. На улице были все, с первого по пятый курс: красивые девушки, взрослеющие парни. Прямо биологическая цепочка: вот тщедушный первокурсник, а вот мускулистый пижон-пятикурсник.

В толпе кричащей молодёжи я разглядел своего братца. Он, как обычно, уже любезничал с какой-то девицей. Кажется, я видел её на лекции. «Чёртов придурок», – подумал я и отвернулся. Достав сигарету, я прикурил и взглянул на безоблачное небо.

– Приветик! – Лучезарный голос возник рядом, словно второе солнце. Я ещё не успел обернуться, но уже знал, что это она.

– Привет! – улыбнулся я, поворачиваясь. Точно, она. На улице девушка выглядела ещё живее и ярче.

– Люцифер или Гавриил? – спросила она, прикуривая тонкую сигарету.

– А ты кого ищешь? – парировал я, не удержавшись и скосив глаза в сторону брата.

– И ты станешь тем, кого я ищу? – усмехнулась она, уклоняясь от прямого ответа.

Я улыбался как дурак и ничего не мог с собой поделать. Её голубые глаза так тщательно изучали меня, выискивая сходства и различия с братом, чтобы в будущем не попасть впросак. А цвет волос просто ослеплял. «Блондинка» – слишком простое слово для этого оттенка. Её волосы были не жёлтыми и не платиновыми, а именно белыми, как снег под ярким солнцем. Чёрт, врать самому себе было бесполезно – она мне действительно нравилась.

– Люцифер, – широко улыбнулся я и протянул ей руку. Девушка продолжала улыбаться, но руку в ответ не подала.

– Очень приятно! А скажи, где я могу найти твоего брата?

Я растерянно опустил руку.

– Так тебе всё-таки нужен Гавриил? – спросил я, отчаянно пытаясь понять, к кому из нас она проявила интерес. Она кивнула. Вот тут я и смутился по-настоящему. Что делать дальше, я не знал, ведь я только что назвался чужим именем. Придётся сознаваться. Будь что будет.

– Мне очень неудобно, что я соврал… На самом деле меня зовут Гавриил.

– Значит, ты всё-таки готов стать тем, кем тебя хотят видеть? – спросила она, игриво выдыхая дым мне в лицо. – Ладно, расслабься. Я с самого начала знала, кто ты.

Я опустил голову, чувствуя, как краснеют уши. Она добавила:

– Видимо, ты настолько обескуражен, что забыл: на тебе другая одежда, не как у твоего брата. Я это заметила, как только вы вошли в аудиторию.

Меня провели в первые же пять минут знакомства. У меня были девушки, но я никогда не был так оперативен, как брат. Ложь заставила меня чувствовать себя ещё более неловко.

– Ну, получается, ты меня тоже обманула! – усмехнулся я. – Как тебя зовут? Или это тоже секрет?

– Нет! Просто за то время, что мы с тобой курили, я узнала две вещи: ты врун и к тому же совсем невнимательный. Неужели ты не заметил, когда профессор проводил перекличку?

– Нет! – удивился я. – А он проводил? Я не слышал своего имени!

– Конечно, не слышал! Он его и не называл! Тебя, твоего брата и Сержа он отметил ещё до переклички. У нас осталось пять минут.

– Так как тебя зовут? – настойчиво повторил я, чувствуя себя попугаем.

– Роза, – улыбнулась она. – Роза Фреч.

– Ну вот, теперь и мне приятно, – сказал я, щёлкнув пальцами, отправил окурок в урну и пошёл к расписанию.

Роза осталась в курилке, но я чувствовал на себе её провожающий взгляд. Удивилась ли она, что я ушёл? Хотела ли пойти за мной? Я не знал. Мне просто захотелось уйти.

Следующая лекция проходила на втором этаже и носила название не менее странное, чем предыдущая, – «О Разрушении». О каком разрушении? Что за бред? Эти названия так меня смешили, что я даже не стал смотреть дальше по списку, чтобы не портить себе веселье.

Я неспешно поднялся на второй этаж. У нужного кабинета уже толпились всё те же студенты. Дверь была закрыта, хотя до начала пары оставалась всего минута.

– Прогрессируешь, братец! – раздался за спиной насмешливый голос Люца. – Я видел вас с той девчонкой! Рад за тебя!

Я ничего не ответил, только с ужасом подумал, что мне ещё пять лет сидеть за одной партой с этим остолопом. И тут же понял, что как минимум сидеть за одной партой я с ним не обязан.

Среди толпы я искал глазами белоснежную макушку, но нашёл её, только когда открыли дверь. Заметив, куда она села, я рысцой подбежал к её парте.

– Могу я сесть с тобой? – быстро спросил я.

Роза улыбнулась и кивнула. Я тут же опустился на стул, бросив на стол тетрадь и ручку. Мимо проходил брат. Он сразу заметил меня, понимающе ухмыльнулся и направился к последнему ряду. Я даже не посмотрел ему вслед.

– Доброе утро! – прозвучала очередная формальность. Голос принадлежал женщине средних лет, стоявшей у огромной чёрной доски.

У неё были длинные волосы, очки в тонкой оправе, строгий пиджак и юбка-карандаш. Она была очень миниатюрной, и если бы не морщинки у глаз, ей можно было бы дать лет тридцать, не больше.

– Профессор Лафортаньяна, – представилась она. – Прошу записать моё имя, оно не самое простое для запоминания. Если зимой на экзамене я услышу неправильное произношение моей фамилии, считайте, что одного балла у вас уже нет.

«Какая сука», – подумал я, глядя на неё. Молча она выглядела гораздо лучше. Во время разговора её рот превращался в чёрную квадратную пропасть, а брови ползали по морщинистому лбу, как угловатые восьмибитные змейки из старой видеоигры.

– Я полагаю, на первой паре вас уже посвятили во все подробности: университет, выдающиеся выпускники и прочие байки. Также вы должны были познакомиться с кураторами и выбрать старост. Прошу старост подняться!

Я помнил, что выбрали только Сержа от нашей группы. О втором старосте я ничего не слышал. В другом конце аудитории поднялась девушка с огненно-рыжими волосами. Я мысленно посочувствовал ей: за что только профессор Трокосто втянул её в это дело?

– Ваши имена? – спросила профессор.

– Серж Сток.

– Марианн Вальд.

– Группы! Группы, которыми вы заведуете, боже мой! – рявкнула она так, что очки съехали на кончик носа.

– 1А.

– 2А.

– С этим разобрались! Садитесь! А теперь пройдёмся по списку!

Злобная профессорша начала перекличку. Услышав свою фамилию, студент должен был встать, после чего она оглядывала его жабьим взглядом, разрешала сесть и называла следующее имя. Имя моего брата стояло первым, за ним шло мое.

– Прей! Люцифер! – Лафортаньяна нахмурилась и обвела аудиторию взглядом, выискивая носителя столь антибожественного имени. Мой брат встал и гордо вскинул голову, с лёгким прищуром глядя на «мисс Цербер».

– Люцифер? – переспросила она, поправляя очки.

– Да, мэм! – с вызовом ответил он.

– Хо-ро-шо, – медленно протянула она, что-то чиркая в своём журнале. – Прей! Гавриил!

Её голос взлетел на октаву, пока глаза судорожно искали меня по аудитории. Я быстро встал, еле сдерживая улыбку. Выражение лица преподавателя было бесценным. Она вытаращилась на меня и несколько раз моргнула, словно не веря своим глазам.

– Люцифер! Встань! – раздался её командирский голос на всё помещение.

Люц поднялся и скосил глаза на меня, пряча усмешку. Я не мог понять, чего от нас хочет эта крикливая женщина. Её взгляд лихорадочно метался от моего лица к лицу брата, жадно выискивая отличия. Но их не было. Если бы мы ещё и оделись одинаково, то выглядели бы как человек и его отражение в зеркале.

– Близнецы! – констатировала она наконец. – Садитесь, оба!

Я снова посмотрел на брата. Он с увлечением что-то рисовал, периодически подмигивая какой-то девице. Я перевёл взгляд на Розу. Она с интересом разглядывала каждого встающего студента. Мне не хотелось с ней говорить. На этой паре она мне… не то что бы не нравилась. Она нравилась, но разговаривать с ней не хотелось.

– Почему ты сел сюда? – шёпотом спросила она, когда перекличка закончилась.

Я пожал плечами, даже не взглянув на неё. Конечно, я мог сказать правду: что сначала хотел просто отделаться от брата, но сидеть одному скучно, и я вспомнил о ней. Но раз я уже прослыл вруном, то решил, что молчание – лучшая тактика.

– Сегодня мы поговорим, грубо говоря, ни о чём, – открыто заявила Лафортаньяна. – Директор попросил не нагружать вас в первый день. Так что обсудим организационные вопросы. Мы встречаемся дважды в неделю: по вторникам и пятницам. После каждой лекции будет домашнее задание, которое вы обязаны выполнить к следующей паре. Если не будете его выполнять, я не допущу вас к экзамену. А это значит, что у вас будет два выхода: остаться на второй год или отчисление. И не забывайте: без диплома этого университета у вас не будет ни шанса поступить в другой вуз, ни нормальной работы. Так что послушайте моего совета: посещайте все занятия, готовьте домашнее задание, и тогда у вас не будет проблем. Во всяком случае, с моим предметом.

Её гнусавый голос не умолкал. Я смотрел на эту женщину, на её нарочитую строгость и всё отчётливее понимал, что именно с ней у студентов возникает больше всего проблем. Она из тех людей, что считают себя всемогущими, и ждут, что все вокруг будут бегать и воздавать им хвалу. Мерзкая тварь, вознёсшая себя на престол богини. Я смотрел на неё и улыбался. И мне было плевать, что она думала, глядя со своего «трона» на мою улыбку.

Роза периодически доставала меня дурацкими вопросами, на которые у меня не было ни малейшего желания отвечать. А мой брат, как заведённый, продолжал рисовать, не обращая внимания ни на кого, кроме своей новой пассии.

– Увидимся в курилке! – кивнул я Розе, как только прозвенел звонок.

Мадам «Самовлюблённость» ещё что-то вещала, но её уже никто не слушал. Все собирались на перемену.

Я выскочил на улицу и сунул сигарету в рот. Виляя бёдрами и окончательно завладевая моим вниманием, ко мне шла Роза. Я усердно боролся с этой одержимостью, но не мог скрыть глупую улыбку. Стоило нам оказаться на улице, как моё отношение к ней тут же менялось: она снова меня интересовала. А вот мой брат, идущий в паре метров от неё, за весь день так и не вызвал у меня ни малейшего интереса.

– Ты так быстро сбежал… – пробубнила она, слегка картавя из-за сигареты во рту.

– Да, очень быстро! – Люц подошёл ближе. – У меня сигареты закончились. Угостишь?

Я молча протянул ему пачку. Он вытащил сигарету, бросил ослепительную улыбку в сторону Розы и вальяжно пошёл дальше.

– Урод, – вырвалось у меня ему вслед.

– Ну почему же? – тут же откликнулась Роза. – Вы с братом очень даже милые! Особенно ты.

Я резко перевёл на неё взгляд. Безусловно, мне было приятно, но в голове тут же зароились вопросы. Как она различает нас? Неужели только по одежде? Почему ей нравлюсь я, а не мой брат? Она же не знает наших характеров, она видела только лица… одинаковые лица. Я решил отбросить эти мысли.

– Хех… Роза! – почему-то вырвалось у меня вместо осмысленной фразы.

Девушка улыбнулась и снова выпустила дым мне в лицо. Это что, какой-то её тайный знак? Я не любил нюхать чужой дым, но изо всех сил старался не нагрубить.

У нас оставалась последняя пара, на которую я уже еле полз. В тот момент я был уверен, что это первый и последний день, когда я присутствую на всех занятиях. А Люц, как мне казалось, сюда больше вообще не придёт.

– Пойдём? – спросила Роза. Я пожал плечами и молча пошёл в сторону корпуса.

– Эй, эй, эй! – раздался за спиной незнакомый голос. – Подожди!

Я остановился и обернулся. Ко мне, запыхавшись, бежал Серж.

– Мне нужен твой телефон! Я же староста! – с горечью добавил он и помахал у меня перед носом листком с номерами. – Твоего брата я поймать не смог. Вы вместе живёте? Дашь и его номер?

– Да без проблем! – улыбнулся я, взял у него листок и написал один и тот же номер напротив своего имени и имени брата. – Ещё что-то?

– Нет! – кивнул он. – Если что, я потом подойду!

– Хорошо! – ответил я и посмотрел на Розу. – Ты уже записала свой номер?

– Да, ещё на той перемене!

Я криво усмехнулся и поплёлся дальше. Меня уже тошнило от этого места, и только эта девушка скрашивала моё существование в тот день.

Я даже не хотел смотреть, где там мой брат. Я был в доле секунды от того, чтобы развернуться и уйти домой, прихватив с собой эту белокурую спутницу. Но всё-таки подчинился стадному инстинкту, тянувшему всех к кабинету.

Последняя пара. Ещё два часа – и свобода. Никаких других мыслей в моей голове не было. Хотя нет… была одна. Дерзкая, порождённая юношеским максимализмом, но она была. Когда что-то засядет в голове, от этого очень тяжело избавиться. Как от старого хлама в гараже. Вот и в моей голове поселился такой «сожитель».

Пока я размышлял об этом, в аудиторию буквально влетел преподаватель. Он именно влетел, и что мне в нём сразу понравилось – полное отсутствие формальностей вроде «доброго утра».

– Профессор Рэйт! – выкрикнул он на ходу. – Или, если удобно, мистер Рэйт! Мне без разницы! Открыли тетради и пишем: «Определение. Понятие. Что это такое?». Тема сегодняшней лекции! Так, старосты обеих групп, отметьте присутствующих!

Я был ошеломлён. Этот человек говорил исключительно скороговорками, его монолог занял не больше десяти секунд. К тому же я никак не ожидал, что хоть один из «великих умов» этого университета додумается провести полноценную лекцию в первый же день. К последней паре я чувствовал себя выжатым как лимон и совсем не хотел ничего писать. А услышав, с какой скоростью говорит профессор, я представил, с какой скоростью он будет диктовать, и мне вообще расхотелось жить.

Зато Роза, как послушная мамина дочка, тут же открыла тетрадь, записала имя этого психа и тему.

– Как предмет называется? – шёпотом спросил я у неё, поняв, что даже не знаю, как подписать тетрадь. Девушка выглянула из-за пряди белоснежных волос и улыбнулась. Я смутился, не понимая, что смешного я сказал.

– «Определения жизни», – ответила она и снова уставилась на профессора.

Я нехотя последовал её примеру. Новый профессор напоминал Гнома-Ворчуна из «Белоснежки»: невысокий, с вечно нахмуренным лицом, большими, что-то бормочущими губами, ушами-лопухами и носом-картофелиной. В общем, внешность малоприятная. Смотреть на него долго не хотелось, поэтому я машинально вернулся к мысли, застрявшей в голове. Я отчаянно пытался её выкинуть, заставляя себя думать о чём-то другом.

Люц на этот раз сидел в другом ряду, поближе к той самой девушке. Его явно не волновал лопоухий профессор и его лекция. Я снова уставился на слова, выведенные в тетради: «Определения жизни». Что за бред? Почему в этом университете у всех предметов такие странные названия? Я отказывался в это верить, надеясь, что это всего лишь розыгрыш для первокурсников. Но навязчивая мысль снова ударила по мозгам.

– Роза, – прошептал я, – какие у тебя планы после этой пары?

Девушка оторвала взгляд от профессора и игриво посмотрела на меня. От её взгляда по телу пробежали мурашки. Роза определённо играла в «соблазнительницу» и, надо признать, отлично справлялась.

Когда я смотрел на её брови, мне хотелось взять влажную салфетку и стереть с её лица половину этого жуткого карандаша. Если бы не этот карандашный «татуаж», она бы очаровала меня гораздо быстрее. Пожалуй, именно из-за чересчур ярких бровей мне порой даже смотреть на неё не хотелось.

– Ты меня на свидание хочешь пригласить? – промурлыкала она с довольной улыбкой. Её пальцы теребили ручку, и солнечные лучи играли на прозрачном стержне.

– Не знаю! – смутился я. – Это зависит от твоих планов. Слушай, а ты когда-нибудь отвечаешь на вопрос прямо?

– Почему же? Иногда отвечаю, – она бросила ручку на парту. – В принципе, у меня нет никаких планов. Так что можешь приглашать!

Её откровенность обескураживала. Именно с её помощью она, похоже, и пыталась меня покорить. Поначалу такой стиль общения меня скорее отталкивал, но она упорно гнула свою линию.

– Хорошо. Я приглашаю тебя… Нет, это не свидание. Я просто хочу выпить с тобой пива после этих утомительных занятий. Что скажешь?

Роза улыбнулась и снова схватила ручку. Потом искоса посмотрела на меня и быстро закивала. Я тоже улыбнулся, но взгляд почему-то сам собой переметнулся на брата. Его отсутствующий вид, лицо, полное нелепой, идиотской независимости – всё в нём меня дико раздражало.

– Значит так! – Мистер Рэйт окинул аудиторию взглядом. – Что мы можем сказать о «понятии»? Что это такое? Для чего оно нам? Я не хочу грузить вас кучей философских определений, постараюсь объяснить просто. Ваша задача – записать то, что сочтёте нужным. Когда вы видите предмет, в голове автоматически появляются слова, описывающие его свойства, качества, признаки. Люди просто описывают то, что видят. А вот философы или учёные тут же стараются дать этому определение – красивое, изложенное со множеством лишних слов. Я бы сказал, что у «понятия» есть такой, знаете, мелкий теневой синоним – «определение». Как вы думаете, зачем нам знать, что такое «понятие»? – Профессор протараторил текст по памяти и уставился на нас. Его безумные глаза судорожно заметались по головам студентов, пока наконец не остановились на рыжем парне. Веснушчатое лицо того замерло в удивлении.

– Вот вы, мистер… – протянул профессор, вытягивая шею, как гусь.

– Нэст, – представился парень, поднимаясь. – Я думаю, что понятия нам в жизни особо и не нужны.

– Как так?! – воскликнул профессор, выронив мел. – Обоснуйте!

– Ну, человека окружает множество понятий, а он не обращает на них никакого внимания. В магазине есть «продавец», но я совершенно не хочу знать понятия, касающиеся его работы.

– Вот как… – вздохнул мистер Рэйт. – Кто ещё как думает?

– Сэр! – прозвучал до боли знакомый голос. Голос моего брата. Я нервно дёрнулся на стуле и уставился на него. Опять этот сорванец решил обратить на себя внимание.

– Да? – взглянул на него профессор.

– Я согласен с предыдущим оратором, но у меня другое обоснование, – начал Люцифер. – Я считаю, что все понятия в жизни можно разделить на «выживательные» и «существующие». «Выживательные» – те, что мы запоминаем независимо от нашего желания, просто воспринимаем как данность. Например, понятие «продавец». А «существующие» – все остальные, из которых мы уже сами выбираем и усваиваем то, что считаем нужным. Например, обучаясь профессии, мы запоминаем термины, относящиеся к ней. Но! Всегда есть «но»! Человек может знать какое-нибудь понятие, но поступать совершенно иначе, наплевав на него. Отсюда вопрос: так зачем же они нам нужны? Просто «знать» для общего развития? Получается – незачем!

Как всегда. Люцифер старательно зарабатывал себе очки, только на этот раз у преподавателя. Я усмехнулся, разглядывая его довольное, нахальное лицо и изумлённое лицо профессора.

– Молодой человек, у вас интересная точка зрения! – наконец произнёс Рэйт. – Но мне придётся вас разочаровать. Дело в том, что мы все живём «по понятиям», в широком смысле этого слова, сами того не замечая. И чтобы выжить в обществе, мы нуждаемся в этих понятиях!

– Зачем? Что значит «мы нуждаемся»? – не унимался Люцифер.

– Это значит, – перебил его профессор, – что, чтобы вас, например, не посадили в тюрьму, вы нуждаетесь в знаниях об уголовной ответственности. То есть о её понятиях. А ещё было бы прекрасно знать, как, будучи виновным, не оказаться в этой самой тюрьме!

– Простите, сэр, но, по-моему, важнее быть невиновным и оставаться при этом на свободе. Вы так не думаете? Сейчас каждый дурак, будучи виновным, может избежать тюрьмы.

Профессор усмехнулся и опустил взгляд. Я не мог понять, зачем Люциферу понадобилось вступать в спор в первый же день. Роза с загадочной улыбкой наблюдала за ним и профессором, и я не знал, как на это реагировать. Краем глаза я видел, как она сравнивает наши лица. Люц стоял, засунув одну руку в карман брюк, а другой опираясь на парту. На его лице играла лёгкая, едва заметная улыбка – если присмотреться, можно было увидеть, как слегка приподнят уголок губ.

Девушки не могли устоять перед этой ухмылкой, но я-то знал её истинное значение. Это был лишь показатель того, насколько сильно ему наплевать – на предмет, на профессора, да и вообще на всё вокруг. Я никак не мог понять, почему глупые девчонки, видя это лицо, полное безразличия и пофигизма, тут же расплываются в жирных улыбках и ждут манны небесной. Я боялся, что Роза смотрит на него точно так же. Я, правда, очень этого боялся.

К моему счастью, как выяснилось позже, это было не так. В её выжженной перекисью голове возникло какое-то чёткое различие между нами. Не только во внешности, а какое-то… черт возьми, духовное различие. Да какое мне до этого дело? Пусть воображает, что хочет, чертит свои виртуальные границы, главное – чтобы она не представляла его рядом с собой.

Я перестал слушать остатки их бесполезного спора. Вместо этого я нацарапал записку Розе, указав время и место встречи, но решил отдать её уже после звонка. Остаток пары я просидел, напевая в голове какие-то мелодии и вспоминая кадры из фильмов. Проще говоря, морально бредил – иногда это даже полезно. Как только прозвенел звонок, я схватил тетрадь, сунул Розе записку и пулей вылетел из аудитории. Я не хотел с ней разговаривать. Был уверен, что начнутся дурацкие вопросы, на которые я не захочу отвечать. Мне просто хотелось увидеть её вне университета, посмотреть, какая она на самом деле. Или какую маску наденет на этот раз.

Я выскочил из корпуса и чуть ли не галопом помчался к машине. Уже сидящий за рулём Люцифер сильно меня удивил. Это что же получается, он вылетел из университета быстрее меня? Видимо, ему там тоже «понравилось». Я не стал задерживать нас обоих и быстро запрыгнул в машину. Люцифер тут же рванул с места.

– О, совсем вылетело из головы. Твоя очередь, – сказал Люц, имея в виду, что за рулём должен был быть я.

– Забей. Непринципиально. Поехали.

– Мне нравятся новые люди, куча девчонок… Но эти убогие предметы и такие же убогие профессора чуть не довели меня до безумия! Какая-то никчёмная херня! Я не хочу завтра появляться ни на одной из этих жутких лекций! – Люцифер гнал как сумасшедший и почти кричал. Я усмехнулся.

– В кои-то веки наши мнения сошлись! – без раздумий согласился я, скосив глаза на брата. – Но, боюсь, появляться на этих лекциях нам придётся. Люц, нам нужен диплом, иначе вся жизнь окончательно скатится в помойку. Я этого не хочу.

– Да я тоже… тоже… – с долей печали в голосе ответил он. – Я весь день поражался этим преподам. Они, не переставая, радовались нашему родству. Что такого в близнецах? Почему они так воодушевились? Я вообще ничего не понимаю!

Люцифер выглядел странно. С каких это пор его вообще что-то начало интересовать, кроме него самого? В тот момент мне показалось, что я совсем не знаю своего брата. Будто он не родственник, а совершенно посторонний человек. Как же так вышло? Родной брат – загадка. Мне на секунду захотелось разгадать его тайну, но потом я подумал, что просто обманываю себя. Нет там никакого секрета.

– Названия предметов кажутся мне странными, – продолжил я свою мысль. – Ты заметил, что там нет ни одного нормального? Чему они вообще собираются нас учить?

Люц криво усмехнулся и потянулся за пачкой сигарет, не отрывая глаз от кочек на дороге.

– Да хер с этой учёбой! – наконец заявил он. – Не хочу о ней думать, а тем более говорить за пределами этого гадюшника. Как зовут твою новую знакомую? Ту блондинку?

Я незаметно вздрогнул. По телу пробежали мурашки – злые, ненавистные, от которых не хотелось получать удовольствие. Сердце бешено заколотилось, отдаваясь в голове глухими ударами. Меня скрутило, словно пружину под прессом, готовую в любой момент сорваться.

– Люцифер, – скрипя зубами, выдавил я. – Мне. Нравится. Эта. Девушка.

– Да расслабься ты! – рассмеялся он. – Мы – то есть ты, я и она – учимся в одной группе. Я имею право знать её имя. Да и всё равно узнаю.

– Роза! Её зовут Роза! – прорычал я, сжимая пальцы в кулаки. Ногти скользили по вспотевшим ладоням, пытаясь впиться в кожу.

Я сам не понимал, что за состояние на меня нашло. Расшатанное поведение брата бесило до дрожи. Мне хотелось одновременно плакать от бессильной злости и вырвать ему кадык. Одним своим вопросом он чуть не свёл меня с ума. Чего он добивался? Способен ли он на то, о чём я подумал? Или он просто спросил, без задней мысли, а я сам накручиваю себя, утопая в страхах?

– Роза? – усмехнулся он. – Забавно, братец. А девушку, которая приглянулась мне, зовут Лилия. Палисадник, сука!

Лилия. Это слово сработало как кнопка «выкл.». Злость и нервоз испарились. Я понимал – ненадолго. Люцифер – непостоянная субстанция из костей и мяса, сродни ветру. Вроде бы только что тебя окатило свежей струёй, как она тут же исчезла, а ты наивно полагаешь, что сможешь этот ветер поймать и удержать. Так и с ним. Имя «Лилия» прозвучит ровно до первой совместно проведённой ночи. Дальше Люцифер забудет её и вряд ли когда-нибудь вспомнит. А это значит, что имя «Роза» ещё может всплыть в его голове.

Всю оставшуюся дорогу я молчал, даже не глядя в его сторону. Я не хотел его видеть. Он раздражал меня. В голове роились мысли о Розе: она ведь тоже могла подкинуть дров в этот костёр. Могу ли я ей доверять? Нет. Я мог доверять только себе. Доверие нельзя заслужить или потерять – у меня его просто не было изначально. Любое существо способно не оправдать оказанного ему доверия. С девушками я особо не сталкивался, так что не знал, что это за «штучки». У меня их было всего три.

Первая задержалась на одну-единственную ночь. Наутро она протрезвела и чуть не повыдёргивала волосы – и у себя на голове, и у меня заодно. Ей было двадцать семь, а мне шестнадцать. Ей это очень не понравилось. Но своей вины я в этом не видел: ей никто насильно не вливал алкоголь и уж тем более не укладывал ко мне в постель.

Следующая девушка флиртовала со мной месяц, потом мы три месяца пытались выстроить совместное, но, чёрт побери, карточное будущее. В общем, «не сошлись характерами» – это ещё мягко сказано. У неё была занятная жизненная позиция: «Я – женщина, а вы все вокруг меня – пресмыкающиеся». Конечно, мне было наплевать, что она там себе возомнила, – в одну корону всё равно вдвоём не влезешь. Но когда она начала использовать меня в качестве боксёрской груши, я, признаться, слегка расстроился. Наблюдавший за этим Люцифер только диву давался моей выдержке: я ни разу не тронул эту истеричку. Когда она окончательно меня доконала, я просто попросил её больше никогда не появляться у меня на глазах, иначе мне придётся свергнуть «королеву».

Следующие полгода я был одинок, чему несказанно радовался. Наша мама почему-то всячески поддерживала меня, говорила, что всё пройдёт и наладится. Как раз через полгода её не стало. И она меня обманула. Ничего не наладилось. Ничего не прошло. Она была первой и, надеюсь, последней женщиной, которая причинила мне такую жуткую боль своей оплошностью на железнодорожных путях.

Со следующей девушкой мы прожили вместе полтора года. Она появилась в моей жизни спустя полгода после смерти матери и стала моим спасательным жилетом. Все полтора года я боялся заходить в дом, боялся увидеть её в постели с братом. Я знал, что она ему тоже нравится. Такая не могла не нравиться. У неё был райский голос, который можно было слушать часами; она была как крохотная колибри в руках. Я хорошо её чувствовал. И Люцифер тоже. Я видел, как он на неё смотрит, как хочет прикоснуться к ней. И кто знает, может, он и прикоснулся, а они оба просто умолчали об этом. Хотя я очень старался такого избежать. В общем, в один прекрасный день она проснулась, похлопала длинными ресницами и упорхнула. Раз и навсегда. Объяснила это так: «Всё. Приелось. Скучно. Нет разнообразия. Не хочу больше». Вот и всё. Больше я её не видел, зато заметил, как расслабились мышцы на лице и теле Люцифера. Ему, наверное, тоже тяжело жилось эти полтора года. Это же невыносимо, когда объект вожделения постоянно рядом, а притронуться к нему нельзя. Хотя опять же, я не был уверен. Люцифер вряд ли упустит лакомый кусок и уж точно не посмотрит на то, что этим куском уже кто-то «питается».

***

Дома я не знал, чем занять себя до девяти вечера. Помылся, снова побрился, хотя делал это утром, и оделся. Остаток времени я просидел на кухне, бездумно поглощая куски колбасы и хлеба. Я так нервничал! Ноги тряслись, а пальцы, как лапки сколопендры, перебирали по столу. Я выкурил почти целую пачку сигарет, убеждая себя, что это успокаивает.

В восемь я всё-таки вышел из дома и побрёл к бару, где мне, хоть и нелегально, но разрешали находиться.

Я заказал пива и уселся за столик прямо напротив входа, чтобы лучше видеть, кто входит и выходит. Так ждать было нервознее. Как только стрелки на часах показали ровно девять, моё сердце затрепыхалось. Я ждал, что с каждой следующей секундой дверь откроется и войдёт Роза.

Прошло полтора часа. Дверь постоянно открывалась, и за ней появлялись совершенно ненужные мне люди, которых я в тот момент люто ненавидел. Мне казалось, это их вина, что не приходит та, которую я так жду. В какой-то момент я отчаялся и уже хотел уйти домой – на душе стало противно и мерзко. Но дверь снова открылась, и в проёме показалась девушка, которая своим полуторачасовым опозданием чуть не сделала меня психом.

– Извини, – улыбнулась она и села напротив.

Ох, с каким выражением она это сказала! В её голосе не было ни грамма, ни даже миллиграмма сожаления. Ей было абсолютно плевать, что я просидел здесь столько времени. Я не стал спрашивать причину – на её лице было написано: «Скажи спасибо, что я вообще пришла». Да и не хотелось слушать очередную байку о сломанном лифте, захлопнувшейся двери или потерянных ключах.

– Бывает, – бросил я в ответ.

Мой голос и раздражённое лицо выдавали меня с головой. Девушка улыбнулась ещё шире. Она получила свою дозу удовольствия, наслаждаясь тем, как сильно меня это злит.

Но не мог же я устроить ей скандал из-за этого. Тем более, я всё-таки был рад её видеть. За четыре часа она изменилась. Её брови были накрашены уже не так мерзко. Оказывается, они были тёмно-русого цвета – честно говоря, я думал, что светлее. Но каре всё так же оставалось неподвижным. Она и правда была похожа на Барби.

Я смотрел на неё как щенок. Не знаю, что за помутнение нашло на мой разум, но отделаться от него я не мог. Роза, как кобра, раскинувшая капюшон, гипнотизировала меня, не отпуская эту нить ни на секунду. Откровенно говоря, я любовался ею. Она была как идеально написанная картина: с безупречно подобранными тонами и красками, созданная правильными кистями. В тот момент мне даже её брови казались совершенством.

– Ты чего так смотришь? – спросила она, слегка смутившись. Я встряхнул головой, пытаясь сбросить её чары.

– У тебя щека испачкана! – выпалил я, сам не понимая, зачем соврал. На её чудных щёчках, конечно, не было никакой грязи.

– Где? – удивилась она и захлопала глазами, как филин. Я протянул руку, чтобы стереть несуществующую грязь, но в паре сантиметров от её щеки остановился и просто вытянул палец.

– Вот здесь.

Она так элегантно приподняла одну бровь. Выражение её лица говорило об изумлении из-за моего странного поведения. Не отрывая от меня взгляда, Роза дотронулась до щеки. Круговыми движениями она стирала «невидимку», глядя на меня щенячьими глазами.

– Всё? – спросила она.

Я кивнул, не сводя глаз с лёгкого покраснения на её коже. Роза казалась невозможной, хрустальной. Я боялся дотронуться до неё, чтобы не запачкать, не уронить драгоценное стекло.

Я перевёл взгляд выше и словно искупался в океане. Глубина и выразительность её голубых глаз завораживали. Я, кажется, сходил с ума. Меня парализовало, нахлынуло детское смущение, какая-то боязнь и дурацкое желание хихикать. Но я сидел смирно, как пёс на цепи, и смотрел ей в глаза.

– Где ты живёшь? – внезапно спросил я, сам от себя не ожидая.

Роза улыбнулась и сделала глоток пива. Её тонкие пальцы, обхватившие огромную кружку, казались такими ничтожными по сравнению с ней, но сколько же в них было грации.

– Минут двадцать на автобусе в сторону главной улицы. На самом деле недалеко! Иногда я даже хожу пешком. По пути есть маленькая аллейка, вот там мне больше всего нравится гулять. Обычно там почти нет людей. А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю… – быстро ответил я. Как всегда, полную чушь.

Всё я знал. Но такие вопросы сводили меня с ума, только в хорошем смысле. «А почему ты спрашиваешь?» Что за глупый вопрос? Она ведь прекрасно понимала весь его смысл, но почему-то вела себя так, словно прожила на свете один день. Меня это удивляло. В некотором роде даже злило.

– Ты всегда там жила? – снова спросил я какую-то ерунду.

Почему я вечно задаю глупые вопросы, а потом искренне удивляюсь, что мне отвечают глупостями? Иногда стоит признаться самому себе, что ты дурак. Главное – никому об этом не рассказывать. Поэтому я решил сменить тактику: улыбаться и наслаждаться собственной дуростью.

– Да! Давай скажу прямо: я живу с мамой, отец нас бросил, когда мне было пять. Взял и исчез. Мама очень переживала, потому что любила его. На меня он особого внимания не обращал, но не могу сказать, что я хоть сколько-то тосковала без него. Вскоре мать нашла себе нового «мачо». Теперь он живёт с нами, помогает маме финансово и морально. И он тоже меня не замечает. А я не хочу замечать его. У меня было несколько парней, но все они оказались озабоченными козлами. В их головах не было ничего, кроме плотских утех. К счастью, в моей голове было кое-что ещё, поэтому ничего хорошего у нас так и не вышло. Все отношения просто заканчивались скандалами и ссорами на сексуальной почве…

Господи, я слушал её, и кровь закипала в венах. Мне хотелось кричать, что я не такой, что я не буду с ней так поступать, но то, что происходило у меня в штанах, говорило об обратном. Пока мозг пытался врать о высоких чувствах, орган между ног выдавал мою истинную сущность. Хорошо, что я сидел, столешница надёжно скрывала эту «бездумную часть», да и освещение было тусклым. Мне бы не хотелось, чтобы эти чудные морские глаза опустились ниже и увидели бугор. Чтобы она поняла, что я – такое же животное, как и все её бывшие. Я же не мог объяснить ей, что это нормально. По-моему, это вообще прекрасно, когда мужчина хочет женщину. Намного хуже, когда девушка нежеланна, и при виде её всё в штанах сворачивается и превращается в перемороженную морковку.

Я слушал и слушал, и не хотел, чтобы она замолкала. Её голос струился по всему моему телу. Мне становилось не по себе: хотелось избавиться от столь глубокого проникновения этого звука, но я не мог. Её голос, как змеиный яд, уже танцевал вальс с эритроцитами и тромбоцитами в моей крови, и оказать первую помощь было невозможно – отрава распространилась по всему организму. Оставалось только надеяться, что меня не постигнет смерть от этого укуса.

– Ну, мне пора! – сказала она.

Эта фраза схватила меня за грудки железными баграми и вышвырнула в мерзкую реальность.

Я глянул на часы – было около часа ночи. И вот, после этих трёх слов, я чуть ли не возненавидел её! Я не хотел, чтобы она уходила, мне нужно было побыть с ней рядом ещё хоть немного. Роза стала как доза сильнейшего наркотика, как оптическая иллюзия, на которую хочется смотреть вечно. Она перекрывала кислород моему мозгу, он переставал соображать и превращался в фиалку на её ладони, медленно пожираемую червями.

– Нет! – крикнул я, подскочив на месте.

Я ненавидел себя в ту ночь за своё ненормальное поведение. Мои подёргивания, вскрики, невнятные ответы могли напугать её, но я ничего не мог поделать – воевать с собой не получалось. Лицо Розы вытянулось от изумления, она уставилась на меня во все глаза. Я достал сигарету и попытался улыбнуться.

– Я имел в виду, что ещё рано! Мы могли бы посидеть ещё чуть-чуть!

– Да, но не сегодня. Надеюсь, ты помнишь, что завтра пары начинаются в девять?

Я кивнул, выдыхая дым в потолок и не отводя от неё глаз. Мне казалось, что она уже отдалилась от меня на пару километров.

– Так ты придёшь завтра? – со строгостью в голосе спросила она. – Обещай мне, что ты придёшь!

Вот он! Предельно глупый момент «обещай мне…» Ну почему эти два слова слышны обычно только из женских уст? Почему я должен давать ей какие-то обещания? А вдруг я завтра умру? Это будет означать, что я нарушил слово? То есть, я – лгун? А я не хотел быть лгуном. Но её бездонные глаза требовали ответа.

– Обещаю! – сказал я и неестественно улыбнулся. – Я провожу тебя!

– Не стоит…

– Не обсуждается! Время ночное, мало ли что.

Она шла на полшага впереди, а я не спускал глаз с её спины и бёдер. Мне нравилось смотреть, как её белое каре колыхалось в темноте, словно привидение. Я слушал, как туфли выстукивали ровный ритм по кривому асфальту, и как её голос лился идеальной мелодией под этот странный аккомпанемент. Мне хотелось сжать её в объятиях и сотворить с ней нехорошие вещи, но я мужественно шёл следом, мысленно подтирая слюни, растянувшиеся до колен.

Она шла и говорила об университете, мечтала о том, что ждёт её завтра. А я молча мечтал о том дне, когда смогу прикоснуться к ней хотя бы кончиком пальца.

– Вот мы и пришли! – сказала она, обернувшись ко мне.

Я окинул взглядом чёрный ночной дом и такой же чёрный садик с морем спящих цветов. На втором этаже были распахнуты окна, и, чёрт побери, я знал, что это окна её спальни. Я мгновенно представил, как могла бы выглядеть обстановка в комнате принцессы, и мелкая дрожь пробила моё тело. Два слова лишали меня рассудка с каждой минутой всё больше и больше. Роза, спальня. Роза, спальня.

– Спокойной ночи! – сказала она и подалась ко мне вперёд. Я отшатнулся, улыбнулся и тут же смутился.

– Спокойной ночи… Роза, – прошептал я, пятясь назад, как недоваренный рак.

Девушка в очередной раз удивилась, пожала плечами и пошла к порогу. Я смотрел ей вслед. Смотрел, как закрывается дверь, как в открытых окнах зажигается свет, подтверждающий мою догадку. Видел, как через какое-то время свет потух. Мне хотелось услышать, как она дышит в ночной тишине, хотелось узнать, что ей снится, хотелось посмотреть на неё спящую.

Ещё какое-то время я постоял у неё под окнами, а затем поплёлся домой, как старый пёс в свою никчёмную конуру. Я полз почти целый час и вошёл в дом в половине четвёртого утра.

В комнате Люцифера было тихо, что само по себе было странным. Я даже испугался: не умер ли он там? Но около двери в свете фонаря блеснули лакированные туфли, что означало природный баланс и душевное равновесие у брата.

Я тихо прокрался к своей комнате, ловко обходя скрипучие половицы, и упал на кровать. По потолку бегали тени. Как и по комнате. Как и улыбка по моему лицу. Именно с этой радостной ноткой я провалился в глубокий сон.

***

– Вставай, говнюк! – услышал я крик прямо над ухом, а следом получил ощутимый пинок.

С горем пополам я продрал глаза, чтобы посмотреть на «святыню», которая так бесцеремонно будила меня. Люцифер стоял в одних трусах, с зубной щёткой во рту и гнездом на голове. Он улыбался. Его настроение было на высоте.

Я хмыкнул и перекатился на другой край кровати. «Вставай, говнюк»… Что может быть прекраснее столь «милого» приветствия? Ничего! Брат по-другому просто не умел.

Вставать не хотелось. Силы вроде бы были, но желание отсутствовало напрочь. Но тут я вспомнил, что пообещал притащить своё тело в проклятый дом знаний. Пришлось скинуть одеяло и сесть.

– Как прошёл вечер? – спросил Люц с белой пеной на губах.

Он был похож на бешеного пса, жаль только, пена не пузырилась. Я молча показал ему большой палец и снова закрыл глаза. Чёртовы веки! Я ненавидел моменты, когда собственные мышцы отказывались подчиняться, словно их заменили на неработающие протезы.

– Через двадцать минут выходим! Поднимайся и иди в ванную! Знания ждут! – прокричал он, капнув пастой мне на пол, развернулся и ушёл.

Я вздохнул и встал. Потянувшись, направился к ванной, по пути прихватив салфетку, чтобы убрать за дырявым ртом брата.

В машине я спал, игнорируя все дурацкие вопросы и хитроумные подколы Люца. Мозг пытался вяло протестовать: мол, слишком до хрена времени тратится на сон, можно выспаться потом, когда делать будет нечего. Я не должен проспать половину своей молодости. Но сон, как Годзилла, наступал мне на голову, и я не мог его сбросить. Глаза закрывались сами собой, закачивая чёрный туман в мозг. Сознание проваливалось в бездну, и я летел туда, изредка подёргиваясь, словно под напряжением.

– Выходи, спящая красавица! – Люц толкнул меня в плечо. Я буквально вывалился на улицу, с титаническим усилием пытаясь разлепить веки.

Ноги едва передвигались, неся тело к дверям университета. Брат шёл рядом и курил, а я жадно хватал ртом дым, пытаясь поймать хоть каплю блаженства.

– Твоя девушка уже здесь! – злорадно сообщил Люцифер, окинув взглядом коридор.

Эта фраза не просто взбодрила меня, а словно оживила покойника: глаза тут же распахнулись, пальцы забегали по волосам, пытаясь привести их в порядок, взгляд стал почти осмысленным, а губы растянулись в новой, глупой улыбке.

– Ты полный фрик! – прошептал Люц и отошёл, давая мне возможность побыть с Розой наедине.

Краем глаза я видел, что он стоит неподалёку, а его взгляд буквально пожирает мою седовласую девочку. Это снова пробудило во мне злость и агрессию. Но я же не мог запретить ему смотреть!

Роза глянула на меня, склонила голову и улыбнулась. Благодаря этой улыбке я понял, что она не обижается и не злится. Я не придумал ничего умнее, чем улыбнуться в ответ. Ну почему рядом с ней я превращаюсь в идиота?

– Привет! – как-то странно пискнула она и скосилась на Люцифера. Тот улыбнулся и кивнул ей.

– Привет! – быстро выпалил я, чтобы скорее вернуть её внимание к себе. Роза снова посмотрела на меня.

– Я немного сонная сегодня! – сказала она. – Но вчера мы хорошо провели время!

«Ещё бы! Если б ты пришла вовремя, может, и я был бы не такой варёный», – язвительно подумал я, разглядывая её. Сегодня она была какой-то новой. Светлые джинсы так сильно обтягивали, что чуть ли не впивались в кожу. Такая же тесная кофта, только с глубоким декольте. Туфли, из-за которых Роза постоянно переминалась с ноги на ногу. Всё те же ярко нарисованные брови, но в этот раз она выделила и глаза. И вот этот макияж, в отличие от бровей, мне нравился.

К двери подошла женщина средних лет, окинула нас взглядом и открыла замок. Я, как всегда, не удосужился посмотреть, как называется предмет, поэтому старательно внушал себе веру в эффект неожиданности и радость, которая непременно должна за ним последовать.

Уже как по сценарию, я пошёл за Розой и сел рядом с ней. Но в тот же момент меня удивило, и одновременно жутко разозлило то, что с другой стороны уселся Люцифер! Недолго думая, я засадил ему локтем в бок и взглядом ясно дал понять: «Вали отсюда». Он мерзко ухмыльнулся и демонстративно достал тетрадь.

Вот тогда у меня закипели все жидкости в организме. Я раздулся, как индюк, пытаясь своим телом закрыть девушку от его взглядов. А Роза… Роза была довольна! Я точно видел: она заметила немую войну между мной и братом, и она прекрасно понимала, что всё это из-за неё. Она сидела и улыбалась.

Мне это было не совсем понятно. Ведь эта враждебная искра проскакивала между родными братьями, а не чужими людьми, так почему у неё не возникло желания остановить это? Нет, она продолжала улыбаться и получать несказанное удовольствие от ситуации. Ну ладно она – девушки всегда были не против поулыбаться, пока из-за них парни готовы убить друг друга. Но Люцифер-то! Почему он так себя вёл? Я бы так никогда не поступил по отношению к нему…

– Здравствуйте, уважаемые студенты! – профессор, опираясь руками о стол, с улыбкой рассматривала аудиторию. – Рада, что после первого учебного дня вы нашли в себе силы прийти и сегодня. Меня зовут профессор Рене, и я буду вести у вас предмет, который, уверена, заинтересует вас больше других. Называется он «Поведенческая структура человека», или «ПСЧ». Это не психология, не физиология. Этот предмет изучает поведение мужчин и женщин в современном мире. Ещё раз отмечу: не смейте путать мой предмет с психологией! Это совершенно разные науки. Естественно, как и по всем дисциплинам, вы будете сдавать экзамены: промежуточный и итоговый в конце года. Хочу сразу предупредить: я ужасная сволочь и люблю на экзаменах трепать нервы студентам, которые трепали их мне в течение семестра.

У неё был такой пьянящий, гипнотический голос, что я, как кобра перед факиром, покачивался на стуле и боролся со сном. Роза рядом что-то бубнила, но я не мог сосредоточиться на её словах. Меня размазывало, как мерзкую, вонючую жижу по асфальту, и в какой-то момент я сорвался вниз.

Я падал в летнем водопаде. Вокруг были тёплые тропики и безумно красивый пейзаж. Водопад был бесконечен, я летел и летел, получая дозы воздушных брызг, бодрящих тело. Шум, с которым вода разбивалась о скалы, убаюкивал меня ещё больше, погружая в пучину ярких, красочных сновидений.

Неожиданно прямо над ухом я услышал голос, который мне угрожал.

– …Спать на моих парах я вам не советую. Если уж очень хочется, лучше проспите дома: в любом случае в журнале будет отмечено, что вы отсутствовали!

Я нехотя открыл глаза и прямо перед собой увидел лицо профессора. Дёрнувшись, я мгновенно выпрямился за партой.

– Как вас зовут? – строго спросила она, разглядывая меня, словно диковинный узор.

– Гавриил, мэм! – сонным голосом ответил я.

– Гавриил! – усмехнулась она. – Тяжёлая ночь была?

– Нет, – покачал я головой, борясь с зевотой. Люц, этот ублюдок, сидел рядом и улыбался.

– Тогда получается, что у вас даже нет уважительной причины для столь бестактного поведения? – Внезапно профессор Рене стала строгой, как горгулья, и впилась в меня глазами, словно я обозвал её каким-то гадким словом.

– Получается так, мэм! – согласился я, всё больше поражаясь переменам в её настроении.

– Искренность – это хорошо! – злобно улыбнулась она. – Но ничего, профессор Трокосто научит вас, когда стоит говорить правду! На первый раз я прощаю ваше поведение, но я вас запомнила! – Мисс Рене отвернулась и пошла дальше вдоль рядов. Я тут же ткнул брата в бок.

– Какого чёрта ты меня не разбудил? – возмутился я до глубины души.

– Надо ж было посмотреть, что будет, если кто-то уснёт на её паре! – прошептал он в ответ, еле сдерживая идиотский смех.

Я честно хотел воткнуть ручку ему в ладонь – так сильно он вывел меня из себя. Но моя новоиспечённая подружка тоже промолчала. А у неё-то какие были причины?

– Роза! – прорычал я, обращаясь к ней. – Почему ты не разбудила меня?

– А я должна была?

Её молниеносный ответ заткнул мне рот. Будто у меня вдруг вырвали язык и начали трясти им перед моим же лицом.

– Нет… – смущённо буркнул я и уставился прямо перед собой. Я больше не хотел на неё смотреть.

– …Речь пойдёт о поведении мужчин и женщин. Насколько вы знаете, других полов у нас не существует. Современное общество ведёт себя совсем иначе, чем, например, пятьдесят лет назад. Пятьдесят лет не кажутся большой цифрой, но у ваших пап и мам восприятие мира совершенно иное, чем у вас. И от того, насколько правильно вы воспринимаете мир, зависят ваши успехи и неудачи. То есть, если вы хотите стать успешным, вам стоит принять мораль общества, по которой живут все. Что такое индивидуальность? В настоящее время – это ничто! Вы не должны стремиться к ней, иначе успеха вам не видать. Потому что человек, который хочет быть индивидуальностью, собственно, забывает о себе как о личности. Поймите одну простую вещь: что бы вы ни делали, как бы вы ни выглядели, что бы вы ни умели – вы никогда не будете индивидуальностью! Чего смотрите? Память хорошая? Или, может, запишете всё-таки? Я ведь задаю дополнительные вопросы на экзаменах! Индивидуальность в наше время отсутствует! Её не существует! Люди тратят свои жизни, к примеру, на то, чтобы раскопать Клеопатру. Они делают это потому, что у них есть уверенность, подкреплённая наукой и историей. У индивидуальности же нет ни подтверждений, ни истории. Посмотрите: в аудитории сидит девушка с броской внешностью, с ярко-красными волосами. Таких здесь больше нет, и, казалось бы, она – индивидуальность! Но сколько ещё в мире в данный момент таких девушек? Миллионы! А миллион очень смутно похож на «индивидуальное» число. Нельзя быть единичным экземпляром, понимаете? Нельзя. Запомните раз и навсегда: таких, как вы, на Земле ещё семь миллиардов. Так что, выбирая стратегию жизни, не стоит брать индивидуальность как отправную точку. Вы можете быть хуже или лучше, но всегда знайте, что есть кто-то ещё на порядок лучше или хуже. Поэтому ваша задача, вступая во взрослую жизнь, – знать своё общество и уметь подстроиться под него, ибо никогда в жизни общество не будет подстраиваться под вас! Общество – это огромная, массивная, структурированная ячейка жизни каждого человека. Чтобы плавать в нём, как рыба в воде, недостаточно дожить до двадцати лет, прийти и заявить: «Вот он я! Прошу любить и жаловать!» Кто вы такой, чтобы социум принимал вас с распростёртыми объятиями? Вы – никто! Особенно сейчас. Вы можете спать на моих лекциях, хамить профессорам, прогуливать, но всё это никак не поможет вам в дальнейшем. Вы должны подружиться с обществом, иначе вас ожидают более глобальные проблемы, чем «неуд» на экзамене. Что касается общества – оно не совсем стабильно, оно шатко и постоянно меняется. Каждый год происходит что-то, что оно впитывает, и нужно уметь вовремя под это подстроиться. Никого не волнует, нужны ли вам эти изменения. Вы должны очнуться утром и уже быть частью нового общества. Не пытайтесь исправить его, вам это не удастся. Опять же, вы просто потратите силы впустую, выкинете свою жизнь на помойку. Не надо, не спешите: на помойке вы всегда успеете оказаться. Запомните также, что общество очень умело и настойчиво диктует свои правила и права. Человек, который не подчиняется, проигрывает, даже не успев начать играть…

Я слушал эту женщину и поражался. Я не мог поверить в то, что она говорила. Что значит «вы – никто»? Я не никто! Я – личность, человек! Да плевать мне, что нас семь миллиардов! Каждый из этих миллиардов – человек, а значит – личность!

Что за культ общества она тут развела? Почему она говорила так, будто без этого «общества» невозможна жизнь на планете? Слова мисс Рене вызвали во мне бурлящий поток агрессии по отношению к её предмету. Только тупые идиоты могут создавать себе идола из общества и потом поклоняться ему! Да хрен бы с ним, будь это нормальное общество, но оно же совершенно мерзкое и ничтожное!

Мне не надо доживать до семидесяти лет, чтобы понять: вокруг меня постоянно блеет стадо деградировавших овец и баранов. Неужели мисс Рене считает, что все должны потакать этим овцам? Неужели она сама это делает? Рвотная масса, ползающая по улицам мира, выблеванная прошлым, не должна устанавливать правила и требовать подчинения. Её надо убрать, а не лепить из неё бога!

Разве станет человек наваливать горы кала у себя дома и наслаждаться ими? Вот с чем сравнимо общество! Что за чушь? Почему кто-то диктует, а ты должен развесить уши и впитывать в себя отходы?

Какая же мерзкая лекция! Мне было противно слушать, как она преподносила эти «необходимые» знания. Эта её манера в стиле «вы все – ничтожества»… Почему я ни разу за два часа лекции не услышал слово «мы»? Эта пафосная до чёртиков дама не относила себя к «мы»! Сука!

Она распиналась, говоря, что индивидуальность – фигня, но при этом саму себя явно относила к другой категории людей. Да, конечно, разве «уважающий» себя профессор поставит себя на один уровень со студентами? Конечно, нет! Это мы – говно, а они – золото. Правда, очень хреновой пробы.

Я жутко разозлился. Оглядевшись, я увидел абсолютное безразличие студентов. В тот момент мне показалось, что эта дрянь у доски сказала правду! Шестьдесят человек – и всем плевать.

Они сидели, рисовали, подмигивали друг другу, страдали фигнёй, в то время как эта особа объясняла нам, что мы – будущий навоз, рабочий материал для «великого общества», который должен беспрекословно выполнять приказы. И все с этим, видимо, были согласны – никто даже бровью не повёл, услышав предсказания такого «прекрасного» будущего.

Роза, как прилежная студентка, записывала лекцию чуть ли не слово в слово за мерзкой профессоршей. Я даже не хотел её беспокоить, отвлекать от столь кропотливого занятия! На её лице не промелькнуло ни тени удивления или раздражения, вообще никаких эмоций. В ней словно включился бездумный робот, механически конспектирующий бредни мисс Рене. Она мне не нравилась такой. Совершенно не нравилась.

Люцифер со свойственной ему улыбкой дебила сидел и весело разглядывал профессора и аудиторию. Скорее всего, он воспринимал эту лекцию как очередную клоунаду. Люц вообще не относился к университету серьёзно, и я ему завидовал. Я тоже хотел быть таким пофигистом, хотел плевать на всё, что происходит вокруг, но не мог.

Как только прозвенел звонок, я схватил сумку и пулей вылетел на улицу, в курилку. Нервно закурив, я уставился на мусорный бак, не обращая ни на кого внимания. Я всех ненавидел. Хотел, чтобы они все исчезли. Омерзительное общество!

– Что с тобой? – сзади раздался голос Розы. – Что случилось?

Девушка, которая мне безумно нравилась, которую я хотел, из-за которой ревновал и ненавидел собственного брата, вдруг показалась мне пустоголовой куклой. Даже если она захочет что-то понять – не сможет. Потому что в её голове нет даже влагопоглощающих шариков! Я искренне злился. Даже на неё.

– Как тебе лекция? – спросил я, не глядя в её сторону.

– Лекция как лекция… Сидела и писала, ведь экзамен…

– Господи, Роза! – не выдержал я, перебив её. – Ты вообще слышала, что она говорила? Ты хоть вникала в смысл её слов?

– Наверное, нет. Поэтому я и не такая злая, как ты, – холодно ответила она. – Я просто конспектировала, чтобы зимой прочитать и сдать экзамен. Мы пришли сюда учиться. Раз такие лекции стоят в программе, значит, они нам нужны.

Я прищурился, глядя на неё. Она и вправду не понимала или просто не хотела понимать? Насколько же нужно отключить мозг, чтобы записывать этот бред, даже не пытаясь в него вникнуть?

– Ты всегда такая правильная? – спросил я, наконец заставив себя посмотреть ей в глаза.

Роза нахмурилась. Впервые я увидел, как её лицо исказило недовольство, пока во мне, наоборот, росло удивление. Я же не сказал ничего оскорбительного, а она уже злится! Хотя на той долбаной лекции, где злость была бы к месту, она сидела с каменным лицом.

– Расслабься, брат! – появился Люцифер с сигаретой в зубах. – Я ещё на паре заметил, что тебе не зашла наша новая профессорша.

Роза молча бросила окурок в урну и ушла, даже не взглянув на меня. Она что, обиделась? Я посмотрел на брата.

– Люц, я не могу относиться ко всему так наплевательски, как ты! Хотя, чёрт возьми, как же я этого хочу… – процедил я сквозь зубы.

Мимо проходила та самая девушка, с которой Люц перемигивался всю пару. Лилия Штольц, если я правильно запомнил её имя на перекличке.

– Привет, Лилия! – улыбнулся я ей. Девушка остановилась и подошла ближе, томно разглядывая моё лицо.

– Привет, Люцифер! – ответила она.

Лилия, очевидно, прослушала перекличку, раз не заметила, что мой «драгоценный» брат был в синей рубашке, а я – в чёрной. Я обнял её за талию и поцеловал в щёку, буквально кожей чувствуя, как рядом застыл Люцифер, готовый взорваться.

– Ты сегодня совсем наглый! – промурлыкала Лилия, но отстраняться не стала, наоборот, прижалась теснее. – Позвоню тебе вечером. Мне пора. Может, встретимся после пар?

– Созвонимся, – ответил я, выпуская её из объятий. Девушка улыбнулась и направилась к стоянке. Я смотрел ей вслед с язвительной усмешкой. Вот у кого-то нервы не выдержали – появились первые прогулы.

Как только она отошла, Люцифер подступил ко мне.

– Ты какого чёрта творишь? – прошипел он.

– Люц, – мягко начал я, – оставь Розу в покое. Это было простое напоминание: я – твоя копия и могу разрушить всё, что тебе дорого. Не забывай, что у тебя тоже есть близнец.

Я выкинул окурок и пошёл обратно в корпус, не глядя на брата. Я знал, что он расстроен. Возможно, даже ошеломлён.

Я нашёл Розу в коридоре у аудитории. Она стояла, прислонившись к стене и сжимая в руках большую лекционную тетрадь. Её маленькие, как у пупса, губы были обиженно надуты. Значит, обида продолжается. Что за паршивый день? Знаком с ней всего сорок два часа, а уже должен извиняться!

– Роза! – позвал я, подойдя ближе, но не решаясь дотронуться. Я всё ещё боялся. Она нехотя подняла на меня глаза и замерла с выжидающим выражением на лице.

– Я не хотел тебя обидеть.

– Но обидел! – отрезала она, недовольно закатив глаза.

Я невольно отшатнулся. Роза была мне где-то по плечо, и чтобы посмотреть на меня, ей приходилось задирать голову. Но сейчас она смотрела на меня снизу вверх с таким дерзким вызовом, что я растерялся. Никогда бы не подумал, что она на такое способна.

– Прости! – сказал я, едва не прикусив язык.

Господи, как же я ненавидел извиняться за то, чего не совершал! Я её не обижал: не ударил, не сказал ни единого грубого слова. Но меня заставили извиниться одним лишь взглядом. И так всю жизнь – ходишь, как слизняк, и бормочешь извинения за всё подряд.

А ведь это просто слова. Пустые, ничего не значащие слова. Когда человеку жаль по-настоящему, ему не нужны все эти «прости», «извини, я не хотел». На его лице появляется такая мрачная скорбь, что слова становятся излишни. А если её нет – приходится выкручиваться. На моём лице, естественно, никакой скорби не было. Откуда ей взяться, если внутри её нет? Но как влюблённому идиоту, мне пришлось прибегнуть к словам.

– Мне жаль, я правда не подумал, что сказал, – промямлил я, внутренне умирая со смеху.

Мне было смешно наблюдать, как её лицо расплывается в довольной улыбке от этих пустых звуков. Какая чушь! Да хрен с ней, с этой чушью, главное – на её миловидном личике снова появилась улыбка. А улыбка означала одно: я прощён.

– Хорошо. Сделаем вид, что ничего этого не было! – прощебетала Роза, взглянув на меня. Конечно, мы сделаем вид. Вот только я так и не понял, чего именно «не было».

Мы дождались профессора, зашли в аудиторию и снова сели рядом. Замолчали. Преподаватель даже не представился – сразу начал лекцию, которую я демонстративно не слушал, чтобы не пришлось извиняться ещё раз на следующей перемене. Я даже не знал, как называется предмет.

Всю пару я смотрел на Розу. Я узнавал её по крупицам. Всего полтора дня, а я уже знал: она обижается на пустом месте, говорит что думает, иногда может не уродовать себя косметикой, пьёт, курит и чертовски наблюдательна. Милый набор. Она снова судорожно строчила конспект, но время от времени улыбалась, чувствуя мой взгляд. На брата я старался не смотреть – видеть его не хотелось.

Я вырвал из тетради лист и накатал пару вариантов, где можно встретиться. Подсунул Розе свой «опросник». Она просто поставила галочку напротив бара, где мы были вчера. Я скомкал записку, едва сдерживая смех.

У нас оставалась последняя пара, до часу двадцати. Я назначил встречу на четыре, прикинув, что с её полуторачасовым опозданием она как раз доберётся к шести. Идеально.

В четыре часа я сидел в баре с кружкой пива. Весь при параде и в нервной дрожи. Я ждал. Это чувство уже сводило меня с ума, но поделать с собой я ничего не мог. Предвкушение. Желание снова увидеть её – без этих мерзких университетских стен, с нормальными бровями и той самой, особенной улыбкой.

Мне казалось, что у неё тоже есть сестра-близнец – одна ходит на лекции, а другая приходит ко мне на встречи. Вне университета Роза была совершенно другой. Я это чувствовал.

В тот вечер она почти не опоздала – всего на двадцать минут. По моим расчётам, это подарило мне лишних семьдесят минут с ней. Я всё так же улыбался и вёл себя как полный идиот, боясь даже прикоснуться к ней. Когда Роза случайно задела мою руку пальцами, я минут десять пытался унять дрожь в ногах и прогнать мурашки с кожи. Она лишь скромно улыбалась, наблюдая за моими тщетными попытками и делая вид, что ничего не замечает.

– Какие у вас отношения с братом? – неожиданно спросила она, поднося стакан к губам.

Мой взгляд упал на её рот. Чтобы сбить невыносимое желание дотронуться до неё, поцеловать, обнять, я немедленно представил запах тухлых яиц. Мысли будоражили мозг, и даже этот запах не помогал. Но тут же нашлось «лекарство» получше: я вник в её вопрос и представил лицо Люцифера, который так же смотрит на Розу. Всё желание как рукой сняло.

– С братом? – переспросил я, словно ослышался.

Роза моргнула и улыбнулась. Меня пронзил ледяной страх: вдруг она заинтересовалась им? Вдруг он её чем-то привлёк?

– Отношения с моим братом? С Люцифером? – не унимался я, прокручивая в голове худшие сценарии. – Нормальные. Добрые, дружелюбные! Он мой единственный родной человек. А почему ты спрашиваешь?

– А почему ты врёшь? – тихо спросила Роза, прищурившись и прикуривая сигарету. Этот вопрос застал меня врасплох. Кажется, я даже покраснел. Почему она пытается уличить меня во лжи? И самое забавное – почему у неё это получается?

– Господи, Роза… – выдохнул я, сдаваясь. – Я не хотел говорить о том, что между мной и братом творится на самом деле. Зачем тебе это?

– Да не переживай ты так! – рассмеялась она. – Я не влюбилась в него, не волнуйся. Это просто любопытство. Я впервые вживую вижу близнецов!

Я отвёл взгляд. Какого чёрта она лезет в наши отношения? Я не хотел отвечать. Не знал, что сказать.

– Роза, мне надо идти, – почти шёпотом произнёс я и поднялся. Но она схватила меня за руку, заставив посмотреть ей в глаза. Я вздрогнул и изумлённо уставился в ответ. Её рука… такая тёплая, маленькая… и сильная. Нежные пальцы крепко сжимали моё запястье, не давая уйти. А голубые глаза ждали, что я сяду обратно. И я не смог отказать этим глазам. Я сел.

– Тебе не надо идти, – прошептала она, пододвигаясь ближе. Меня сковала неловкость, как глупого мальчишку. – Тебе не надо идти… – повторила она и провела пальцем по моей щеке, прикрыв глаза.

Я судорожно прокручивал в голове сцены из фильмов ужасов, пытаясь отвлечься от её нежных прикосновений. Что эта девушка со мной делает? Она будто вырывала из меня остатки самоконтроля и наслаждалась моей беспомощностью. Я еле сдерживался, чтобы не впиться в её губы.

– Мой брат… – заикаясь, начал я, тая от прикосновений её пальцев. – Мы не всегда с ним ладим… понимаешь… Мы… мы не очень похожи… Он… он другой…

Язык заплетался, слова выходили какими-то обрывками. Я отчаянно не хотел, чтобы Роза заметила моё заворожённое состояние. Какой же я глупец! Она, именно она, провоцировала во мне и животное желание, и внутреннюю войну.

Забавное состояние: мой мозг проигрывал порнофильм с ней в главной роли, а язык в это время должен был плести что-то о сложностях братских уз. Это ли не бред? Я боялся, что он меня подведёт и ляпнет какую-нибудь деталь из этих моих фантазий. Я был готов сломать себе палец, лишь бы не просить её перестать меня трогать – это прозвучало бы слишком жалко. Оставалось одно – действовать. Я перехватил её ладонь.

– Послушай, Роза! Наши отношения с братом – это гражданская война! – выпалил я, говоря так быстро, что едва хватало воздуха. Мои пальцы крепко сжимали её руку. – Но я всё равно его ценю. Он же брат. Понимаешь?

Я так боялся, что она снова дотронется до меня и окончательно украдёт мой рассудок.

– Понимаю, – улыбнулась она и попыталась вытащить руку, но я не пускал, почти не замечая этих слабых попыток. – Мне просто показалось, что вы ненавидите друг друга.

– Нет! – отрезал я, сжимая её руку ещё крепче. – Мы не ненавидим! У нас просто… такая манера общения. Тебе показалось.

– Гавриил, – её голос был тихим, но он прозвучал как набат. – Зачем ты ломаешь мне руку?

– О, прости! – я тут же отдёрнул руку, словно обжёгся, и отскочил назад.

Девушка медленно поднялась, потирая запястье, и с загадочной улыбкой уперла руки в бока. Я не мог понять, почему именно она вызывает у меня столько эмоций. Что в ней такого? Красивое лицо, грудь, талия, бёдра – это есть и у других. Почему она?

– Ты проводишь меня? – спросила она, направляясь к выходу.

Я поплёлся за ней, стараясь не смотреть в её сторону. Всю дорогу мы шли в тишине, но на удивление приятной. Головы были чем-то забиты, и, честно говоря, меня не волновало, о чём думает Роза. Я смотрел на небо. Уж слишком оно было красивым.

У её дома она обернулась и посмотрела на меня… с добротой в глазах. Этот взгляд мне совсем не понравился. Налитые добром глаза – самое большое враньё на свете. Явная, откровенная ложь, за которой скрывается что-то прямо противоположное. Я криво улыбнулся и продолжил на неё пялиться.

– До завтра… – тихо сказал я, впитывая её ночной образ. Она кивнула и плавной походкой скрылась в подъезде. А я, как идиот, снова остался стоять. Простоял до глубокой ночи, глядя на её окна и представляя, что она делает в эту самую секунду.

***

Так прошло полтора месяца.

Моя жизнь разделилась на две части. Утром – университет, ненависть ко всему миру и особенно к брату. Вечером – Роза. Я забывал обо всём и мчался на встречу, а потом часами стоял под её окнами.

Мы сильно сблизились. Я научился прикасаться к ней, не теряя головы. Поначалу меня сжигало желание, но со временем я научился его сдерживать и даже осмеливался брать её за руку. Мы бродили повсюду: парки, леса, мостовые, заброшенные стройки и тёмные подвалы. Место не имело значения. Главное – мы держались за руки. Я смотрел на её лицо – оно оставалось неизменным. Менялись только брови и задний фон. Мурашки от её прикосновений никуда не делись. Я стал зависим от них.

Роза больше не спрашивала о Люцифере, и я сам вспоминал о нём, только возвращаясь в университет или домой. Мы даже пару раз прогуливали пары. К моему удивлению, она, при всей своей прилежности, соглашалась легко и быстро. На лекциях, куда мы всё-таки доходили, она усердно строчила конспекты. Я же просто смотрел на неё – не мог насмотреться. Кажется, я даже начал привыкать к её чёрным бровям.

Сами лекции я слушал вполуха. Записывать тот бред, что несли профессора, я не мог физически. Меня всё устраивало в моей новой жизни, но то, чему нас здесь учили, не укладывалось в голове. Я всё надеялся, что странные названия предметов – это какой-то розыгрыш для первокурсников, но нет. Жуткие темы, которые поднимались в аудиториях, были частью программы.

В конце октября выдался особенно тяжёлый день. Я помню его до сих пор. У нас с братом была первая пара у нашего куратора, профессора Трокосто. Некоторые занятия проходили совместно с параллельной группой, а на языках нас делили: я и Роза попали на немецкий, брат – на итальянский.

С этой рожей, Трокосто, мы виделись трижды в неделю, и он меня уже откровенно бесил. Каждую пару он пялился на нас с братом влюблёнными глазами и тяжело вздыхал. Заметив наше недоумение, он неизменно добавлял: «Близнецы – это потрясающе! Вы ещё убедитесь в этом».

До этого дня профессор Трокосто кормил нас только мудацкими определениями. Но в тот день он начал лекцию, которая потрясла меня до глубины души.

– Общие сведения закончены, – объявил он, обводя аудиторию тяжёлым взглядом. – С сегодняшнего дня мы приступаем к главному. К изучению лжи как уникального качества человека. – Он сделал паузу. – Только человек способен лгать. Ни звери, ни рыбы, ни насекомые. Ложь – это то, что делает нас людьми. Это наше сильнейшее оружие. Если вы владеете им в совершенстве, мир ляжет у ваших ног. Если нет – вас осмеют и разоблачат. И запомните: быть пойманным на лжи – это не моральный проступок. Это техническая ошибка. Бояться нужно не лжи, а неумения лгать. Врать – не стыдно. Врать – необходимо. Это искусство, которое позволит вам жить легко и беззаботно. Это фундамент выживания в обществе. Лгут все: от политиков, этих богов обмана, до детей. Что ребёнок произносит вслед за «мама» и «папа»? «Я умею летать». Он лжёт! И его нужно за это поощрять, а не наказывать, потому что вы готовите его к реальной жизни. – Он облокотился на кафедру, глядя на нас почти с нежностью. – Если вы выбираете правду, вы останетесь наедине с ней – голые и нищие. Ложь же даст вам всё: деньги, власть, семью. Как девушке построить счастливую жизнь без лжи? Природа уже позаботилась о них, наделив их хитростью. А мужчине? Как изменить жене и вернуться домой безнаказанным? Как спрятать от неё деньги и услышать в ответ: «Я тебе верю»? – Он выпрямился, и его голос зазвенел. – Ложь, господа, – это не то, что разрушает семью. Ложь – это её фундамент.

Брови поползли на лоб. Я что, сплю? Нужно было ущипнуть себя, чтобы проснуться. Ложь – это святое? Как это возможно? Мать учила нас совершенно другому. Получается, весь мир только и делает, что вешает друг другу лапшу на уши? Люди настолько обнаглели и заврались, что ввели это дерьмо в университетскую программу, чтобы готовить студентов к «идеальной» жизни. Совсем оскотинились.

Я, конечно, не святой, но строить жизнь на советах этого ублюдка – значит, добровольно подписаться на прозябание. Выбирать правду – это значит закончить жизнь, разгружая вагоны, пока твоя жена ходит в обносках. Я просто никогда не думал, что крутизна – это синоним вранья. А ведь профессор прав! Все эти богачи, которые со слезами на глазах рассказывают по телику о своём «тяжёлом детстве» и «безотцовщине», – они же врут. Нагло, в лицо. А люди верят.

А женщины? Продажные твари. Готовы раздвигать ноги перед начальником, похожим на бородавочника, ради копеечной прибавки, но откажут нормальному парню, потому что у него нет денег. А потом приходят домой, смотрят в глаза мужу и лгут. Бесподобно лгут! Сам Трокосто бы им позавидовал. Впрочем, мужья не лучше. «Машина сломалась», «задержали на работе», «проспал остановку» – дешёвые шифровки для одного и того же: трахнул студентку за чупа-чупс.

А может, всё ещё проще? Может, все всё знают? И всем просто плевать. Так ведь легче, правда? Этот лысый хрен не открывает нам Америку, он просто озвучивает правила игры, по которым и так все живут. Все знают. И всем насрать. Да здравствует святая ложь!

Я не выдержал.

– Профессор! – голос прозвучал громче, чем я рассчитывал. – Если все знают, что все врут, почему бы просто не начать говорить правду? Зачем всё это?

Трокосто медленно повернул голову.

– Люцифер? – спросил он, и вся аудитория уставилась на меня.

– Не Люцифер. Гавриил, – поправил я.

– Гавриил, так Гавриил, – кивнул он. – Правда – это больно, Гавриил. Она ранит самолюбие, бьёт по эго. Именно поэтому её предпочитают не замечать. Представьте: вам предлагают взятку с шестью нулями. Всё, что нужно, – произнести в суде пару лживых фраз. Что вы выберете? Сказать правду, остаться никем и, возможно, получить пулю в лоб? Или выучить пять слов, а назавтра проснуться с новой машиной и двумя красотками в постели? – Он окинул меня изучающим взглядом. – Видите ли, мистер Прей, выбор – это роскошь. У сильных мира сего его нет. Утром к ним приходят и вручают сценарий: что говорить, как и о ком. Они лгут идеально, потому что у них нет другого выхода. И я предлагаю вам овладеть этим искусством. Здесь, с нами. Надеюсь, я ответил на ваш вопрос.

К несчастью, он был прав. Планета вырастила на себе царство блох – паразитов, готовых на что угодно, лишь бы выжить. И эти блохи стремительно размножались, заражая собой всё вокруг.

Тысячи лет! Тысячи лет писались священные книги, слагались мифы, выдумывались пророчества – всё для того, чтобы удержать человека от падения, не дать ему превратиться в эту самую блоху. И всё напрасно. Весь проект провалился.

И теперь я должен сидеть здесь и прилежно изучать эту чушь. Просто чтобы потом получить сраную работу со средней зарплатой.

Роза впитывала каждое слово профессора, как сухая земля – воду. И я боялся. Зачем ей эта отрава? Чтобы утолить сиюминутную жажду? Или… чтобы научиться выживать? В любом случае, у меня были причины для паники.

После этих лекций мир изменился. Мне начало казаться, что все вокруг хотят меня обмануть. Разыграть, просто чтобы отточить навыки по предмету Трокосто. Особенно я боялся подвоха от Розы. Когда людям говорят, что врать – это круто, они начинают врать. А ты тонешь в этом потоке, пытаясь отличить правду от мусора.

Женщины от природы хитрее мужчин. А после таких лекций они и вовсе почувствуют себя всемогущими. Перед ними откроется бездна возможностей для манипуляций. Ещё пара лет, и из этой наивной девушки вырастет хищница. Этот университет готовил не просто женщин. Он готовил идеальных, коварных хищниц, а не добродушных созданий с пышной грудью.

Я видел, как это давит на Люцифера. Не так, как на меня. Он не страдал – он бесился. После каждой лекции он хохотал, доводя абсурд до предела. Его желание таскаться в университет угасало с каждым днём, но пока он держался.

С Лилией, его последней пассией, было покончено сразу после того, как она переночевала у нас. У Люцифера было простое правило: одна ночь – и имя забыто. Лилия была в ярости. Стоило ей увидеть брата, как её лицо багровело. Но Люциферу было плевать – он уже строил глазки очередной красотке. Лилия поняла, что её использовали, но было поздно. У моего брата на лице крупными буквами было написано: «Ищу чесалку для своего вечно зудящего члена». Иногда мне становилось жаль этих глупых девиц. А иногда я думал: так им и надо!

Перед следующей парой я, как обычно, пошёл курить. Розу ждать не стал: она вечно копалась, убирая тетради, а мне не терпелось затянуться. Она не обижалась. Просто молча приходила в курилку, когда я докуривал уже вторую сигарету.

Я вышел на улицу и побрёл к мусорным бакам за углом. Внезапно в спину врезался удар такой силы, что я рухнул на асфальт. Не успел я сообразить, что происходит, как в почки прилетел тяжёлый ботинок. Затем ещё один. И ещё.

Прямой удар в нос – и перед глазами рассыпались звёзды. Но любоваться ими было некогда: следующий пинок в солнечное сплетение выбил из меня весь воздух. Я пытался сжаться в комок, но не успевал закрыться. Вокруг мелькали ноги, в ушах стоял одобрительный гогот и мат. Я понимал, что меня месят несколько человек, но не понимал – за что. И тут сквозь шум ударов прорвался знакомый крик:

– Эй!

Я попытался улыбнуться и тут же получил по зубам.

– Какого хера вы творите?! – это была Роза.

– Свалила отсюда! – рявкнул один из них, занося ногу для очередного удара. – Он своё получил!

– Нет! – крикнула Роза, оттаскивая его за рукав. – Что он сделал?!

– Он трахнул мою сестру и бросил её!

Я видел, как она вцепилась в парня мёртвой хваткой.

– Это не он! – выкрикнула Роза.

– А кто?!

– У него есть брат. Близнец!

Наступила оглушительная тишина. Удары прекратились. Я приоткрыл заплывший глаз. Четверо старшекурсников неловко переглядывались. На лице главного мудака отразилась досада. Не из-за того, что он избил невинного, а из-за того, что избил не того.

– Передай своему брату, что это только начало, – он зло сплюнул на асфальт и, не извинившись, ушёл. Остальные молча последовали за ним. Видимо, плевок на асфальт считался у них исчерпывающим извинением.

Я проводил их взглядом и повернулся к Розе. Она сидела на корточках и протягивала мне салфетки. Только тогда я заметил, что всё лицо в крови, а из разбитого носа хлещет не переставая.

В этот момент адреналин отпустил. И боль, которую мозг услужливо отключал во время драки, обрушилась на меня с тройной силой.

– Сможешь встать? – спросила она.

Тело превратилось в один сплошной синяк. Кое-как, кряхтя, я сел и прикурил сигарету. С кончика носа на неё упала багровая капля.

– Сука, – прошипел я со кривой усмешкой. Роза удивлённо вскинула брови.

– Кто?

– Кто ещё? Братец мой любимый, – прокряхтел я, с трудом поднимаясь на ноги. И тут меня накрыло. Не боль – стыд. Меня только что изваляли в грязи на глазах у всего университета. На глазах у Розы. И её мысли пугали меня больше, чем сломанный нос. Я посмотрел на неё, боясь услышать ответ.

– Ты теперь думаешь, что я жалкое чмо, а не мужик?

Она мягко улыбнулась и затянулась дымом.

– Конечно, нет. Их было четверо, ты – один.

Она пыталась меня поддержать. Конечно, она не скажет мне в лицо, что я слабак. Могла бы. Но не стала. Правила приличия. Или жалость.

– Знаешь, пока я там валялся, я кое-что понял, – сказал я, пытаясь выдавить улыбку. Лицо заплыло, и мир я видел через две узкие щёлки. Боль пульсировала по всему телу, но я должен был держаться. Хотя бы перед ней.

– И что же ты понял? – она посмотрела на меня со странной, почти искусственной нежностью.

– То, что здесь гениев выпускают! – прохрипел я, выплёвывая сгусток крови. Сигаретный фильтр был пропитан ею насквозь. – Видимо, учат не только лгать, но и «правилам хорошего тона». Урок первый: бей со спины. Урок второй: лежачего добивай ногами. Очень поучительно.

Но злила меня не боль. Злило то, что она это видела. Роза. Она смотрела на меня с жалостью. Жалость. Унизительная, скотская жалость, которой достойны только бездомные собаки. Этого я боялся больше всего.

– Не смотри на меня так, – выдохнул я и отвернулся.

В этот момент на дорожке появился мой брат. Он шёл, обнимая за талию очередную одноразовую дурочку, а на его лице сияла самодовольная ухмылка. Это стало последней каплей. Ярость взорвалась во мне. Я подскочил к нему и врезал кулаком в челюсть. Люцифер мешком рухнул на задницу, ошарашенно глядя на меня.

– Урод! – крикнул я и, развернувшись, пошёл прочь.

Его пассия отскочила на газон. А Роза – святая Роза! – бросилась к Люциферу, как сестра милосердия. Мне захотелось сплюнуть и исчезнуть, чтобы больше не видеть их обоих.

По счастливому совпадению, в коридоре я нос к носу столкнулся с тем самым «братом». Он стоял ко мне спиной и оживлённо хвастался перед приятелями, как они только что месили меня на улице.

– Эй! – крикнул я.

Он обернулся – и я тут же впечатал кулак ему в лицо. Он пошатнулся и рухнул на пол. Я мог бы пройти мимо. Но я вспомнил, как они били меня. Лежачего. В грязи. И этого было достаточно.

Я начал пинать его. В живот, в рёбра, по почкам. И вошёл в раж. Это было чистое, животное упоение. С каждым ударом стыд отступал, уступая место первобытной силе. На меня смотрел весь коридор. Где-то там была и Роза. И это только подстёгивало меня. Я хотел убить этого ублюдка, который корчился и харкал кровью у моих ног. Я бил, бил и бил. И ничто в мире не могло меня остановить. Пока сквозь красный туман ярости я не услышал голос. Один-единственный голос в оглушительной тишине. Он пронзил мой мозг и остановил всё.

– Остановись, Гавриил! – голос Розы был полон ужаса, но мне было плевать.ё Я сделал это. Я показал ей, что я не половая тряпка. Что во мне есть сила, способная её защитить. Мой триумф длился ровно до того момента, пока я не обернулся и не встретился с ней взглядом.

Вся моя уверенность рассыпалась в прах. На её лице было нечто худшее, чем жалость. Это было отвращение. Презрение. Её красивые черты исказила гримаса брезгливости.

Она подошла вплотную и заглянула мне в глаза так, словно я только что на её глазах распял Христа.

– Ты – мерзкое животное, – прошипела она и, развернувшись, ушла.

Я вытер липкий пот со лба и посмотрел вниз, на тело, которое корчилось у моих ног. Затем обвёл взглядом толпу. Море шокированных лиц, разинутых ртов. И только один человек улыбался – мой брат. Его хищная усмешка была мне непонятна. Он словно знал что-то, чего не знал я. Развернувшись, я пошёл к кабинету. Через минуту начнётся пара.

Роза стояла у двери, судорожно прижимая к себе сумку. Застывший взгляд в никуда. Я хотел окликнуть её, но появился профессор, открыл дверь и впустил всех внутрь. По уже сложившейся традиции, Роза села у окна. Я сел рядом.

Когда в аудитории стихли шепотки, профессор посмотрел прямо на меня.

– Что с вами? – спросил он, прищурившись и разглядывая моё разбитое лицо.

– Упал, – буркнул я, не отрывая взгляда от Розы. Профессор наклонился вперёд, понизив голос до ядовитого шёпота.

– По дороге сюда я видел ещё одного студента. Старшекурсника. Он, видимо, тоже упал?

Я поднял на него глаза. Мне хотелось послать его к чёрту.

– Видимо. Не могу знать, сэр, – ответил я с ледяным высокомерием, давая понять, что разговор окончен.

– Как быстро вы учитесь врать, мистер Прей, – протянул он и пошёл к доске.

Этого мутанта звали Кретч. И предмет он вёл под стать себе – «Психология сознания». На своих лекциях он вещал о том, что человек делает сознательно, а что – нет. Что можно списать на «состояние аффекта», а за что – нести ответственность.

– Сегодняшняя тема – обида, – объявил он, обводя аудиторию взглядом хищника. – Как и все прочие порывы, обида – это инструмент. Механизм, который мозг использует, когда ему чего-то не хватает. Внимания. Власти. Удовлетворения. Но самое интересное – гендерные различия. У мужчин обида – примитивная реакция на оскорбление. Прямая и бессмысленная. А вот у женщин… – он сделал паузу. – У женщин обида – это оружие. Изощрённый манипулятивный приём, чтобы заполучить желаемое, не вступая в открытый конфликт. Женщине проще и выгоднее обидеться, чем доказывать или сражаться. Это форма пассивного доминирования…

«Нудный мудак», – подумал я. И тут же посмотрел на Розу.

Она сидела идеально прямо, демонстративно записывая в тетрадь каждое слово этого бреда. На меня – ноль внимания.

Лекция Кретча била прямо в цель. Обида как оружие. Форма пассивного доминирования. Неужели всё так просто?

– Роза! – позвал я шёпотом. Ноль реакции. Её плечи напряглись, но она даже не повернула головы. Только ниже склонилась над тетрадью.

– Роза! – повторил я громче. И на этот раз на зов обернулся не тот, кого я звал.

– Прей! Я не мешаю вашему тет-а-тету?

– Нет, сэр, – ответил я, глядя ему прямо в глаза. Он оскалился.

– Тогда соблюдайте тишину. Не отвлекайте меня!

Я снова повернулся к ней.

– Роза, послушай…

Она наконец соизволила посмотреть на меня.

– Что? – бросила она, не вынимая ручки изо рта.

Её губы обхватили пластиковый кончик, белые зубы лениво впились в колпачок. Язык. Внутри меня всё сжалось в тугой, горячий узел. Желание – дикое, неуместное, злое. Я хотел, чтобы на месте этой грёбаной ручки был я.

– Гавриил! – её голос вырвал меня из транса. Она помахала рукой у меня перед лицом. Я встряхнул головой, заставив себя опустить взгляд.

– Я не понимаю, Роза. Объясни, что я сделал не так?

– Ты серьёзно не понимаешь? Это было… омерзительно.

– Да какого хера омерзительно?! – взорвался я и вырвал ручку у неё изо рта.

– ВОН! – гаркнул Кретч.

Вся аудитория замерла. Но я не двигался. Я смотрел на Розу, и меня разрывало на части от желания: разбить лицо этому профессору, схватить девушку в охапку и заткнуть ей рот поцелуем.

– Прей! – снова заорал он. И в наступившей тишине раздался тихий смешок. Конечно, это был мой брат. – Я СКАЗАЛ: ВОН ОТСЮДА!

Я схватил сумку и, бросив на Розу последний, злой взгляд, вылетел из аудитории.

Оставаться здесь, видеть её надутые губы, слушать этот цирк – не было ни сил, ни желания. Люцифера я ждать не стал. Час пешком до дома – как раз то, что нужно, чтобы остыть.

Я шёл, выкуривая сигарету за сигаретой, и ненавидел этот день. Ненавидел абсурдную чушь, которая намертво засела в голове у Розы. Что, чёрт возьми, я сделал не так? Защитил свою честь? Так, значит, получать по морде – это повод для жалости, а дать сдачи – «омерзительно»? Женская логика. Что они вообще знают о мужских правилах? Ни черта. Они умеют только одно – обижаться. И ждать извинений. Но за что? За то, что я не позволил вытереть об себя ноги?

Я ненавидел её в тот момент. Искренне. Я ненавидел её даже больше, чем брата. Люцифер, при всей своей гнилости, хотя бы понял.

Добравшись до дома, я навалил в тарелку еды и рухнул на диван. Древний телевизор изрыгал из себя какую-то гнусь: вечно молодые мумии, поющие под фонограмму, и тупые шутки в ситкомах. Мир казался одной большой помойкой. Погружённый в эту вселенскую гнусность, я и не заметил, как отрубился.

Впервые с начала учёбы я не договорился о встрече с Розой. Впервые за долгое время вечер принадлежал только мне. И я его просто проспал. Без снов, без мыслей. Я был выжат досуха. Видимо, вся эта университетская философия дешёвого бытия высосала из меня все соки.

Разбудил меня щелчок замка и самодовольное гоготание брата. Он был не один. Как всегда. Чёртов везунчик. Хотя, в этот раз повезло и мне: пока я спал, вся ярость выгорела дотла. Желание убивать его испарилось.

– Прошёл психоз? – спросил он, выглядывая из-за двери.

Я смотрел на него и молча кивал. И в этот момент до меня дошло. Девушка, которая была мне действительно нужна, сейчас меня ненавидит. Зато рядом – самодовольный брат-ублюдок с очередной шлюхой. Замечательная штука – жизнь: он прожигает и протрахивает молодость, а по морде за его грехи получаю я.

– Слушай, я хотел извиниться, – сказал он, входя в комнату и отбросив всякую осторожность. – Тебя не должны были трогать. Я иногда забываю, что мы близнецы, и из-за моих косяков прилетает тебе. Но, чёрт возьми, сегодня я тобой гордился! Не думал, что в тебе столько зверя. Это было круто! А знаешь, что самое лучшее? Ты чуть голову не оторвал тому уроду, а бояться теперь будут нас обоих. Ты нам обоим обеспечил безопасность!

– Отвали, – я не смог сдержать улыбки. Я прекрасно понимал, что на самом деле ему плевать. Он просто пытался меня поддержать – в своей неповторимой, эгоистичной манере.

– Слава богу! – он расслабился. – Я уж думал, придётся тебя до утра откачивать. Ладно, я пошёл. А теперь мой тебе совет: подними задницу и иди к себе. В свою комнату. – Он подмигнул и, подхватив свою спутницу, скрылся в коридоре.

Что-то в его тоне заставило меня подняться. Слова брата застряли в голове. Я медленно поднялся по лестнице и толкнул дверь в свою спальню.

– Привет… – раздался тихий голос из темноты.

Щелчок выключателя залил комнату резким светом. На краю моей кровати сидела Роза. Бледная, с тёмными кругами под глазами, она казалась хрупкой и потерянной. Она выглядела раздавленной. Или гениально играла эту роль.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я, приглушая свет.

Я был рад. До дрожи рад. Желанная девушка. В моей комнате. На моей кровати. И она печальна. А пьяные и печальные девушки, как известно, куда сговорчивее. Всё было в моих руках. Похоть ударила в голову, и мне пришлось сесть, чтобы скрыть очевидное. И в этот момент, к своему ужасу, я понял, что хочу её и ненавижу одновременно.

– Я искала тебя в баре, – тихо начала она. – Встретила Люцифера с какой-то девушкой. Он сказал, что ты дома, и… пригласил меня.

– Роза, я не собираюсь извиняться.

– Я знаю, Гавриил, – она опустила глаза. – Я не за этим пришла.

И тут я всё понял. Понял, зачем она здесь. Кровь в венах превратилась в электричество. Меня парализовало. Ладони мгновенно вспотели, голова закружилась, пальцы на ногах свело судорогой.

Она стояла, опустив голову, и ждала. Играла свою роль. Скромность. Ранимость. Идеальная, сладкая ловушка, и я шёл прямо в неё.

Господи, женщины рожают проще, чем я в тот момент пытался переставить ноги. Когда я наконец доковылял до неё, то понял, что роды, страхи и похмелье – всё это ерунда. Самым страшным было обнять её

Я, как чудовище Франкенштейна, дёргал пальцами, пошатываясь от внутреннего спазма. И в голове стучала одна мысль: «Действуй, или ты – полный мудак. Окончательно и бесповоротно».

Я отбросил всё. В отчаянии схватил её за талию, дёрнул к себе. И, уже ничего не соображая, впился в её губы.

Как-то раз я читал забавную книженцию, не помню, как называется, но суть была в рассказах людей, переживших клиническую смерть. В общем, именно тот, описанный параноидальной бред приключился со мной, когда наши губы соприкоснулись. Нас окутал свет – слепящий, неземной. Я не знал, что это – божественное сияние или луч с корабля пришельцев, и мне было плевать. Боги, дьявол, инопланетяне – всё перестало существовать. Был только этот свет и мягкие губы Розы. Этот поцелуй был всем сразу: божественным, сказочным, наркотическим. И адским.

Когда её маленькие руки начали расстёгивать пуговицы на моих джинсах, а губы не отрывались от моих, внутри меня всё взорвалось. Я чувствовал её насквозь, сходил с ума, сжимал её хрупкое тело так, будто боялся, что оно растворится в моих руках.

Роза была такой нежной, такой маленькой. Чёртова Дюймовочка, лишавшая меня рассудка. Я больше не мог себя контролировать. Я набросился на неё, срывая одежду, не переставая целовать и вжимая её в себя.В какой-то момент она обмякла, отдавая мне всю власть. Так они делают всегда, когда чувствуют силу. Этого знака я и ждал. Я был свободен.

В кровати я окончательно сошёл с ума. Каким чудом я не разорвал эту девушку на части, не знаю. Она снесла мне голову. А стоны, которые мы издавали, наверняка разбудили брата и его одноразовый презерватив. Мне было плевать.

Когда её голова опустилась на мою руку, я был самым счастливым человеком на свете. Я мог её касаться. Мог чувствовать. Она была моей.

Я хотел, чтобы эта ночь не кончалась. К чёрту солнце, к чёрту тепло. Зачем они мне, когда на моей руке спит ангел, дающий и свет, и тепло? С ней я был готов гореть в аду.

Роза спала, а я не мог. Я вдруг почувствовал себя мерзким слизняком. Куском мороженого, размазанного по асфальту. Это был просто секс, твердил я себе. Покувыркался с девчонкой, чего теперь лыбиться до ушей?

Она спала как убитая. В какой-то момент я даже испугался, что и вправду убил её, но тёплое дыхание щекотало кожу. Вокруг нас всё ещё был мир, земля крутилась, никакой дьявол не явился за моей душой.

Это был. Просто. Секс.

Но никакие доводы не помогали. Тело жило своей жизнью: вздрагивало, дёргалось, а по лицу расползалась идиотская улыбка, от которой я не мог избавиться.

Под утро я всё-таки отключился, но ненадолго. Через час меня разбудила дикая жажда. На ватных ногах я поплёлся на кухню.

– Хо-хо, братец! – раздался шёпот за спиной. Я вздрогнул и облился молоком. «Сын Зари» уже собрался в университет.

– Не начинай, Люц, – пробубнил я, стирая молоко с живота.

Моя половая жизнь всегда была для него лучшим развлечением. Словно наблюдение за брачными играми редкого животного в дикой природе. Для него секс был сродни походу в туалет – чисто физиологическая потребность. Я сомневался, что он вообще получал от этого удовольствие. Он не понимал, почему я, имея то же, что и он, не тащу в постель всё, что движется. А я не понимал его. Но в это утро, выбравшись из постели после ночи с ней, я был готов любить даже Люцифера.

– Собирайся, через полчаса выходить! – он забрал у меня пакет с молоком и окинул меня насмешливым взглядом с головы до ног. Я стоял в одних штанах с расстёгнутой ширинкой.

– Хорошо она тебя отделала.

– Чего? – не понял я, вытаращив глаза.

– Иди в зеркало посмотрись! – бросил брат и, прихватив моё молоко, скрылся в коридоре.

Я пожал плечами и пошёл в ванную. В отражении на меня смотрел улыбающийся идиот. Роза оставила на моих руках и лопатках длинные росчерки своих коготков. Значит, озверел той ночью не только я.

Я не помнил, как она это делала. Даже не чувствовал. Я провёл пальцем по самой глубокой царапине – защипало, как от кошки. Это не было приятно, но мысль о том, как эти следы появились, заставляла улыбаться ещё шире.

Я поднялся наверх и постучал в дверь Люцифера. Он тут же выскочил.

– Чего? – прошептал он, глядя на меня во все глаза.

– Мы не едем в университет, – отрезал я.

– Думаешь, ты меня расстроил? – прошептал он, улыбаясь как хитрый засранец.

– Мне плевать, что ты думаешь, идиот. Просто ставлю в известность. – Я усмехнулся и, не глядя на него, вернулся в свою комнату.

Ангел спал. Нежно посапывал, сладко постанывал во сне. Я сел на край кровати и просто смотрел на неё. То же самое лицо, но теперь оно меня гипнотизировало. Хотя к чёрту лицо, когда из-под одеяла виднелась обнажённая спина, плечи, изгиб шеи… Я сжал кулаки, воюя с желанием снова на неё наброситься. В этот момент Роза вздохнула и перевернулась на спину, полностью сбросив одеяло.

Всё.

Я чуть не заскулил от желания. Испугавшись самого себя, я подло сбежал. Забился на кухне «под стол» и, трясясь, как осиновый лист, мысленно орал на собственную похоть, умоляя её заткнуться.

В дверном проёме снова нарисовался Люцифер, уже одетый.

– Ты что здесь делаешь?

– …Она голая… – проскулил я, вцепившись пальцами в столешницу. Люц подавил рвущийся наружу хохот. Я даже не злился. Все мои мысли были там, в спальне.

– Так какого чёрта ты здесь, а не с ней? – спросил он, наконец, становясь серьёзным.

– Она спит.

– И? – удивился Люцифер, усаживаясь за стол и глядя на меня как на экспонат. – Разбуди. В чём проблема? Не знаешь как? Хочешь, я дверью хлопну?

– Нет. Я просто… не хочу её будить. Пусть спит, – ответил я, и голос предательски смягчился. На лице брата медленно расползлась ядовитая, всезнающая ухмылка.

– Что? Что с лицом?

– Ты влюбился, – вынес он вердикт.

– Нет! – я замотал головой. – Нет, нет, нет!

– Ты идиот, – констатировал он, качая головой. – Я же предупреждал. Что бы ни случилось, как бы она ни отдавалась – никогда. Не влюбляйся. Поздравляю, братец. Твоё счастье только что закончилось.

– Что ты несёшь?! – мой голос сорвался. – Я её не люблю!

– Гавриил, ты хоть себе не ври. У тебя на роже всё написано. Ты в глубокой заднице, мой ненаглядный брат, – тихо сказал он, – влюблённость – это кара. Господа, дьявола, природы – не знаю. Но это кара. И поверь, ты скоро в этом убедишься. Лучше получить по морде из-за шлюхи, чем позволить шлюхе ударить тебя в самое сердце. Я не хочу потом смотреть, как ты будешь собирать его осколки, зная, что целым оно уже никогда не будет.

– Нет! – как попугай, повторял я, отчаянно цепляясь за это слово, потому что где-то в глубине души понимал, что он прав. Но я не чувствовал опасности. Я был счастлив. – Что ты такое говоришь? – прошептал я. – Люц, я счастлив! Я, чёрт возьми, никогда так счастлив не был! Эта девушка – моё счастье! Ты не прав!

– Какой же ты дурак, – усмехнулся Люцифер, качая головой. – После первого секса они лишь забрасывают сеть. А ты, Гавриил, уже в ней. Они будут потихоньку ослаблять леску, давая тебе иллюзию свободы, а ты, как обезумевшая рыба, будешь биться, сдирая с себя чешую, пока они сами не решат тебя вытащить.

– Замолчи! С чего ты взял, что всё закончится именно так? Ты не пророк!

– Потому что все твои отношения, то мизерное их число, заканчивались одинаково! – рявкнул он, теряя терпение. – Ты влюблялся. Тебя бросали. Ты был жалок! Думаешь, эта чем-то отличается? Она такая же сука, которая вырвет твоё сердце, сожрёт его на твоих глазах, а ты будешь лишь беззвучно открывать рот! Прекращай это, пока не поздно. Я перетрахал их сотни, Гавриил. Они все одинаковые.

– Нет! – я вскочил на ноги, и страх сменился яростью.

Какого чёрта он ровнял моего ангела с этими земными тварями? Как он смел сравнивать небеса и землю? Кто дал ему это право? Я и без него знал, что Роза не святая. Могла обидеться на ровном месте, дуться часами. Но какая, к чёрту, разница, если извиняться всё равно буду я? Люцифер не имел права. Я хотел ему врезать. Но сдержался, убеждая себя, что он не со зла.

– Это другое, Люц. Всё. Я не хочу говорить об этом. Тем более с тобой. Тебе не пора?

– Я не хотел оскорблять тебя или твою новую убийцу, – бросил он. – Я просто говорю, что думаю. И хочу, чтобы мой брат хоть раз меня послушал. Чтобы мне не пришлось потом вытаскивать тебя из того дерьма, в которое ты лезешь с головой. До вечера. – Он бросил на прощание кривую, злую усмешку и вышел. Через секунду хлопнула входная дверь.

Я ударил кулаком по столу. Я оказался меж двух огней: её, желанного, и его, братского.

Я никогда не лез в дела Люцифера, потому что знал: его «любовь» – это фикция. Настоящее чувство от него могли получить только родные. Какая женщина способна пробить эту броню, я и представить не мог. А потом я вспомнил.

Три года назад Люцифер полюбил. В тот самый мерзкий возраст, когда гормоны бьют в голову, а страха нет ни перед чем. Сейчас он бы сказал, что это была не любовь, а обманщица-страсть. Желание что-то доказать. Но тогда он любил. С тех пор он и презирает это чувство. И у него были на то все основания.

Та чертовка всколыхнула в нём каждый атом. И полудурок тут же начал играть в современного джентльмена: курил дорогие сигареты, на которые мы полночи разгружали фуры; пил сам и угощал всех вокруг, изображая обольстителя.

Мадам, в которую он влюбился, с самого начала дала понять: их союз обречён. Со стороны всегда виднее, но кто же слушает? Я никогда не говорил ему, что думаю о его пассиях, – мои мысли касались только меня. Да и он ни разу не признался, что был влюблён. Для него такие слова были равносильны признанию в убийстве.

Но как бы Люцифер ни строил из себя бесчувственную амфибию, из него полезла девчачья нежность. И после того, как всё рухнуло, он решил, что любви не существует. Есть только секс и надменный взгляд после. Он думал, что своим утренним разговором убережет меня от ошибки. Он не понимал, что я не собирался её совершать. Наоборот. Я хотел доказать ему, что он не прав. Что может быть иначе.

Я просидел на кухне ещё часа полтора, пока сверху не спустилась одна из них. Очередная брошенка Люцифера. Мои мысли о брате мгновенно испарились. Я смотрел на неё с холодной жалостью. Она остановилась у стола и захлопала ресницами, будто собиралась на них взлететь. Волосы цвета пересушенного сена рассыпались по плечам. На ней было только бельё.

Она улыбнулась мне. Я – нет.

Её зелёные глаза на фоне соломенных волос были бы красивы, если бы не размазанная тушь. Но даже так я видел их силу. В них плескалось столько отчаянного желания, что она, кажется, собиралась утопить в нём меня, принимая за Люцифера.

Девушка оперлась руками о стол и по-змеиному выгнулась, уставившись на меня. Её грудь коснулась столешницы, спина прогнулась, выставляя напоказ задницу. Она то облизывала губы, то демонстрировала язык, извиваясь всем телом. Жалкое и забавное зрелище.

Я молча наблюдал за этим представлением раненого павлина. Во мне не дрогнул ни один мускул. Мне было всё равно. Когда стриптиз мне наскучил, я поднялся, подошёл к ней и с лёгким сарказмом посмотрел ей в лицо.

– Доброе утро. Меня зовут Гавриил.

Её глаза округлились. Страсть испарилась, сменившись униженным смущением. Руки инстинктивно метнулись прикрывать грудь, и так затянутую в лифчик. Ей было стыдно, но в глазах читался немой упрёк: почему я не остановил её раньше?

Я усмехнулся и вышел из кухни, тихо посмеиваясь над её совиным лицом. Какая ей разница, Гавриил или Люцифер? Лица одинаковые, тела – тоже. Я был уверен: залезь я к ней в постель, она бы не заметила подмены.

В спальне царил серо-голубой полумрак от плотных штор. В нём, словно идеальная мраморная статуя, спала Роза.

Я тихо закрыл за собой дверь и опустил глаза. В этот момент она больше всего походила на ангела. Холодный свет делал её кожу почти прозрачной, придавая ей ещё больше нежности. Мне хотелось взять ластик и стереть эту фальшивую святость, напомнить себе, что она – не ангел.

Я был влюблён, но ещё не любил.

И я не знал, что делать дальше. Хотел лечь рядом, но боялся её разбудить. Я просто стоял, проклиная свою слабость. Взять то, что хотел, а потом трястись над этим, боясь причинить малейший дискомфорт. Жалкое, ничтожное существование.

***

Середина декабря. Время, когда профессора начинают пугать «хвостами» и «недопусками». У меня их было несколько. Пара «хвостов» у мистера Кретча по его несносному предмету. Ещё один – у Лафортаньяны. Мерзкая стерва, которая гнобила всю группу. Ребята в курилке шутили, что она злая, как собака, потому что мужика у неё нет. Я тогда не понимал связи между сексом и злостью, но над шуткой смеялся. И, наконец, наш куратор, Трокосто. Полулысый уродец выгнал меня с семинара и влепил «неуд». Четыре «хвоста». Ерунда, я считал.

У Люца, как ни странно, дела были лучше: всего два долга, и оба – у Трокосто. Куратор нас «обожал». Это бесило всю группу, у которой было по четыре долга у него одного. Как только лекции сменились семинарами, профессор будто одичал. Он мог спросить, какую бровь поднимал, когда рассказывал о стратегии лжи. Не знаешь – получаешь издевательскую усмешку и «неуд» в журнал. Что случалось с теми, кто забывал что-то по предмету, я даже говорить не хочу. Хуже смертного приговора.

Поэтому одна строчка в расписании – «Учение о лжи (семинар)» – заставляла студентов материться, отменять все планы и зубрить ту херню, что Трокосто вещал весь семестр.

Люцифер же блестяще справлялся с ролью студента-разгильдяя. Он умудрялся: цеплять девок, трахаться по ночам, а утром блистать на семинаре, рассказывая Трокосто, как и где правильно врать. Он совмещал учёбу и загулы. Успевал драться с братьями брошенных им девиц, их парнями, а пару раз – даже с отцами. Иногда получал так, что отлёживался пару дней. Во время всей увеселительной жизни брат еще и подрабатывал. Одним словом, Люцифер вёл нормальную студенческую жизнь. Чтобы было что вспомнить. Я не возражал. Правда, кое-что меня настораживало. То, как он иногда смотрел на Розу.

Роза. Роза. Роза. У неё, конечно, никаких «хвостов». Ни единой проблемы. Днём – девочка-ангел. Ночью – дьяволица в моей постели, которая своими стонами, кажется, нарочно оглушает Люцифера через стену. Моя девочка. И все это знали. Никто не смел смотреть на неё как на добычу. Никто, кроме Люцифера. Его взгляд я не мог расшифровать. Но ещё хуже была её улыбка ему в ответ. Я твердил себе, что уверен в ней. Твою мать, я был в ней уверен! Но я видел эту улыбку. Наглую, дерзкую. Улыбку, которая говорила без слов: «Смотри, кто рядом с ним. Но тебе такое не достанется».

Особенно брат любил «случайно» сталкиваться с ней по утрам, когда она шла в ванную в одном белье или в моей футболке. Наша общая ванная на втором этаже. Чёртова общая ванная.

Едва услышав шум в ванной, Люцифер срывался с места. И, разумеется, «натыкался» на Розу, которая чистила зубы, демонстративно выпуская пену изо рта. Она оборачивалась, эротично слизывала эту пену языком, сплёвывала, бросала ему «привет» и уходила. Брат оставался стоять, вцепившись в шорты, и чуть ли не выл от злости и бессилия. А я смеялся.

Роза говорила, что он мудак и козёл. Люцифер шептал мне на ухо, что она стерва, с которой нужно держать ухо востро. Я обоим кивал, улыбался и говорил: «Хорошо».

Я любил Розу. Я любил брата. А они рвали меня на две части. Я не понимал: зачем им мои половинки? Почему нельзя было просто оставить меня целым?

Иногда я уставал от их ядовитых шёпотков, срывался и орал. Всегда на брата. На Розу – никогда.

Один раз я ударил его. Он в очередной раз оскорбил Розу, и я не выдержал. Мои слова он игнорировал. А кулак – почувствовал. После этого Люцифер всё так же твердил, что эти отношения до добра не доведут, но хотя бы перестал называть её «стервой». Он обижался, напивался, называл меня подкаблучником и предателем, но больше её не оскорблял. И я всё чаще ловил его взгляд, направленный на неё, когда он думал, что я не вижу. Странный взгляд. В котором ненависть и страсть смешались в одно целое.

Иногда я думал: а что, если он в неё влюбился? Что, если он специально настраивает меня против неё, чтобы забрать себе? Но я гнал эти мысли прочь.

Когда Роза называла моего брата мудаком, я молчал. Смотрел в пол. Жалкий трус, который боялся потерять девушку. К тому же она была права. Люцифер – действительно мудак, и я не мог злиться на неё за правду.

На людях мы разыгрывали спектакль.

В университете Роза сидела с идеально-мерзкими бровями и послушно строчила сволочные лекции. Люцифер, уже перетрахавший, кажется, полкурса, целеустремлённо двигался ко второй половине. В курилке они обменивались ледяными улыбками, угощали друг друга сигаретами и спрашивали: «Как дела?».

Я убеждал себя, что нужно просто не обращать внимания. Что всё само уляжется.

Главной пыткой для Люцифера было то, что мы с Розой жили в нашем общем доме. Мы втроём. И его случайные шлюхи. Днём брат с Розой старались не замечать друг друга, но вечером за столом могли улыбаться, словно старые друзья.

А по ночам я брал пиво и смотрел, как она готовится к семинарам. Как зубрит охи и вздохи Лафортаньяны, бредни Рэйта и злобные цитаты Рене. Я подпирал голову рукой и вглядывался в её лицо: вот она нахмурила брови, вот её глаза слипаются от усталости, но она всё равно продолжает читать.

Она ни разу не пожаловалась. Ни разу не возмутилась той чуши, что была написана в её тетрадях. Я не мог понять почему. Почему она так безразлична к тому, чему нас учат? Или ей было просто всё равно? Со временем я перестал задаваться вопросами о Розе. В конце концов, это её голова. Зачем мне в неё лезть?

Однажды в коридоре я упёрся взглядом в виляющую задницу Лафортаньяны. И решил – сейчас или никогда. Пора избавиться от «хвоста» по её предмету.

– Профессор! – заорал я, как раненый. И тут же подумал: «Какая же она препаскудная сука».

Коридор замер. Обернулись все. Все, кроме этой твари, хотя она была ближе всех. Прямо передо мной продолжал вилять зад в обтягивающей юбке. Кончики её ушей поползли вверх – я понял, что мегера улыбается.

– Профессор! – позвал я снова. Тот же эффект. Её высочество соизволило обернуться только с третьего раза.

– Вы меня зовёте? – спросила она, невинно хлопая ресницами.

«Нет, блин, просто так бегаю и ору. Надоело на твою задницу пялиться», – пронеслось у меня в голове. Но я лишь молча кивнул. Лафортаньяна улыбнулась и с пафосным видом скрестила руки на груди.

– Ну что ж, мистер Прей, я слушаю вас, – она изобразила искреннее недоумение: с чего бы студенту беспокоить её за две недели до сессии?

– У меня долг по вашему предмету, – сообщил я.

– И что же вы хотите мне предложить? – её удивление стало почти театральным.

– Ничего. Просто хочу от него избавиться. Вот, встретил вас и подумал, что вы поможете. Долг ведь имеет к вам непосредственное отношение, профессор. Что мне сделать, чтобы со спокойной душой прийти на экзамен?

Лафортаньяна театрально возвела глаза к потолку. Она замолчала на целую вечность, будто решала судьбу мира, а не мой зачёт. «Что она там выдумывает, зараза?» – пронеслось у меня в голове. Краем глаза я заметил их: в паре метров стояла Роза, а над ней, слишком близко, нависал Люцифер, что-то с улыбкой шепча ей на ухо.

– Итак, мистер Прей! Напомните мне тему, по которой у Вас долг, – наконец произнесла профессор, ожидающе глядя на меня.

– Э-э-э… – протянул я, лихорадочно роясь в памяти. Вспышка. – Тема: «Город и человек. Начало». По остальным частям у меня зачтено.

– «Начало», значит… – протянула она, словно пробуя слово на вкус. – Хорошо, мистер Прей. Послезавтра. Вы готовите доклад на эту тему и переписываете лекцию. Это ваш первый и последний шанс. Если вы не явитесь или будете не готовы, то вопрос будет закрыт. Окончательно.

Она развернулась и пошла прочь. Я проводил её ненавидящим взглядом и тут же двинулся к Розе. К Розе и этому мудаку. Моему брату.

Люцифер стоял в паре сантиметров от неё, пожирая её глазами. Он наклонился так близко, что, казалось, вот-вот её поцелует. Меня передёрнуло. Я почти подбежал к ним, с силой обнял Розу со спины и в упор уставился на брата. Взгляд мой не обещал ничего хорошего, но брат, как назло, не сдвинулся с места. Только ухмыльнулся шире.

– Ну что? – спросил он игриво. – Как прошла аудиенция? Её величество снизошло до тебя и даровало шанс на пересдачу?

Я смерил его взглядом исподлобья и криво усмехнулся. Урод. Это было его любимое хобби: выводить меня из себя, желательно на публике, особенно если рядом были девушки. Я перевёл взгляд на светлую макушку Розы.

– Пойдём покурим? – спросил я и, не дожидаясь ответа, притянул её к себе и поцеловал. Глубоко, демонстративно. Оторвавшись от меня, Роза улыбнулась, но её игривый взгляд метнулся к Люциферу.

– Мы уже покурили, – сказала она, глядя на меня с ангельской невинностью.

Меня будто кипятком ошпарили. «Мы». Раньше всегда было «я». Неважно, с кем она была. А теперь – «мы». И это «мы» мне совершенно, блядь, не понравилось. Первым инстинктивным желанием было врезать Люциферу по его самодовольной роже. Вторым – обидеться на Розу. Третьим – убедить себя, что я всё выдумываю, что это паранойя и я брежу.

Изобразив безразличие, я пожал плечами. Схватив Розу за руку, я потащил её прочь от брата, в аудиторию, на пару к «Кальмару».

На кафедре уже восседал профессор Флер. Голова, вытянутая, как у головоногого, и бородка, распадающаяся на жидкие пряди, словно щупальца, обеспечили ему кличку «Кальмар» с первой же лекции. Этот моллюск преподавал у нас литературу.

Когда я впервые пришёл на его лекцию, и он сообщил, что ведёт литературу, я был готов расцеловать его яйцевидную голову. Я наивно полагал, что мы будем изучать великих классиков, их биографии, анализировать шедевры. Но «Кальмар» преподавал не ту литературу.

Он категорически запрещал классику. Вместо этого он подсовывал нам какой-то тошнотворный ширпотреб – тонкие, безвкусные книжонки. Однажды я честно прочёл одну такую чушь по его настоянию. Плевался так, что чуть не вырвало. С тех пор я к его «рекомендациям» не прикасался. Роза читала эти бредни, а по дороге в университет пересказывала их содержание мне и, заодно, братцу. Так я и выживал.

При этом в его предмете было что-то живое. На семинарах «Кальмар» обожал, когда студенты спорили до хрипоты, отстаивая свои мнения, чуть ли не доходя до драки. И что бы ты ни ляпнул, он всегда относился к твоему мнению с уважением.

Мы шли на пару, я обнимал Розу, а Люцифер молча тащился сзади. Я больше не боялся прикасаться к ней. Забавно, но после первого секса она утратила свою хрустальность. Нет, она по-прежнему была для меня всем, но тот священный трепет исчез. Теперь она была моей. Я мог касаться её, когда хотел, и каждое прикосновение рождало одно простое желание: забрать её домой и оказаться в постели.

Рассевшись за партами, я достал бумагу и занялся своим обычным делом – рисованием. Моим коньком были карикатуры на плебейских профессоров, и простая, как яйцо, голова «Кальмара» была для этого идеальна. Я сидел и выводил линии, пока он наугад дёргал студентов, расспрашивая, чем закончилась очередная книжная фигня.

– О чём ты говорила с Люцем? – спросил я шёпотом, не отрывая карандаша от бумаги. Я скосил на девушку глаза. На губах Розы играла та самая хитрая, закрытая улыбка, от которой у меня всё сжималось внутри. Она молча смотрела в свою тетрадь. Хрен с ним, с её талантом к рисованию, который я только сейчас заметил. Что это за улыбка?

– О погоде, – наконец соизволила ответить она, и улыбка стала ещё шире.

Ну почему все бабы считают своим долгом выставить меня идиотом? Я так похож на него? Тогда почему из брата они дурака не делают? Мы же похожи. Но его хотят, его любят, а я, получается, клоун на их фоне?

– И как погода? – спросил я, намеренно глядя в стол.

Она меня бесила. Бесила этой своей манерой, этой недосказанностью, которая была причиной моего паршивого настроения. Спрашивать Люцифера – не вариант. Этот упырь тут же возомнит о себе чёрт-те что и найдёт ещё один повод поскалиться. Хватит с меня и того, что Роза делает из меня истукана.

– Завтра будет холоднее, – ответила она. И, чёрт возьми, я физически слышал её улыбку. Роза наслаждалась. Наслаждалась этой ситуацией, пока я с такой силой вгрызался карандашом в лист, что грифель треснул.

И только тогда я посмотрел, что у меня получилось. Роза. Цветок. Только по нему словно проехал грузовик. Раздавленное, мятое растение без единого шипа. Такие обычно валяются на помойках.

– Это печально, – пробормотал я. И, на моё счастье, прозвенел звонок.

Схватив листок со своим «шедевром», я вылетел из аудитории, не удостоив взглядом ни её, ни его. В этот момент я ненавидел их обоих. Брат на глазах превращался во врага. Зачем? Что ему это давало?

А Роза? Почему, как только переспишь с девушкой, она тут же меняется, причём ни хрена не в лучшую сторону? И почему ты, идиот, начинаешь любить её только сильнее, панически бояться потерять? Любовь перерастает в одержимость, в желание удавить эту суку за один косой взгляд в сторону другого. Даже если этот другой – твой родной брат.

В своих мыслях я её четвертовал. В реальности – понуро плёлся, молча переваривая унижение и гадая, что будет дальше.

В курилке Роза молчала. Я не задавал вопросов – не хотелось давать ей новый повод для издёвки. Неподалёку стоял Люцифер и мило болтал с девушкой, которую бросил пару недель назад. Судя по всему, они расстались полюбовно. Ему всё сходило с рук.

Я молча докурил, бросил на Розу короткий взгляд и направился в корпус. У нас оставалась последняя пара – «Социальные ячейки» у профессора Алогэ. Она вечно грозилась, что во втором семестре нас разделят по гендерному признаку. На тот момент я не мог себе представить, как высижу пару в аудитории без Розы. Одна мысль об этом казалась пыткой, но сделать я ничего не мог.

Когда я подошёл к кабинету, Алогэ уже была там. И вот она – воплощение красоты и женственности. Неудивительно, что на её парах всегда был аншлаг: «соцячейки» разбирали отношения полов с точки зрения любви. Это была единственная лекция, где вся мужская часть курса, включая моего брата, занимала первые парты. А сама Алогэ была восхитительна. Если бы я, как последний мудак, не был по уши влюблён в Розу, то сидел бы сейчас там же, в первом ряду, и пускал слюни вместе со всеми.

Профессору было около тридцати. У неё была умопомрачительная фигура, лицо ангела и характер гадюки. Впрочем, на характер всем было плевать, особенно парням.

Я вошёл в аудиторию, кивнул «мисс Секс» и демонстративно направился на галёрку – подальше от любимого места Розы и брата. Расчёт оправдался. Когда Роза, наконец, вошла и увидела меня на задней парте, даже не в её ряду, самодовольная улыбка исчезла с её лица. Зато на моём – появилась. Люцифер, который плёлся за ней, вообще выпал из реальности, залипнув на крошечную пуговичку, едва сдерживавшую натиск упругого бюста профессорши. Он ругнулся матом так громко, что его чуть не выставили за дверь.

В тот день у нас был семинар. Потрясающая вещь. Единственная пара, где можно было спорить, перебивать друг друга и профессора, и никто не назовёт тебя сукиным котом, который не знает правил приличия.

Прошлая тема была «Знакомство», теперь мы отрабатывали «Свидания». Тематика у Алогэ была забавной, и рассказывала она интересно, хоть и с феминистским уклоном. Девчонкам это нравилось, а парням было пофиг – та самая пуговичка начисто отключала им мозг. Мне же голову парой ранее выключила Роза.

– Здравствуйте! – Алогэ окинула нас взглядом, дождавшись звонка. – Что такие усталые? Пар много было?

Она общалась с нами почти на равных, не строя из себя небожителя. Могла от души посмеяться, пошутить. Но к своему предмету требовала стопроцентного уважения. И если не получала его, мгновенно превращалась в ядовитую болотную тварь, отравляя всю атмосферу в аудитории.

Студенты что-то ей отвечали, все улыбались. Я же буравил взглядом спину Розы. Она не обернулась ни разу. Надо быть полным кретином, чтобы не понять: дама обиделась. Обиделась на то, что мило щебетала с моим братом, а я, четвероногий ублюдок, посмел поинтересоваться, о чём же Их Высочества изволили беседовать. Я даже не знал, смеяться тут или плакать. Быть мужиком – значит вечно извиняться за всякую херню. Теперь я это понял. Я понял весь их механизм.

Шаг первый: они тебя околдовывают. Так, что едет крыша, а жизнь теряет смысл. Стоять под её балконом ночи напролёт? Пф-ф, это самое безобидное, на что ты готов.

Шаг второй: игра в «йо-йо». К себе – от себя. К себе – от себя. А ты болтаешься, как говно в проруби, пока она наконец не позволит тебе пришвартоваться.

Шаг третий: самый подлый и мерзкий ход, от которого не откажется ни один здравомыслящий мужик. Желанная сука наконец раздвигает перед тобой ноги. И всё. Ты – бесхребетный червяк на крючке. Именно этими ногами и тем, что между ними, они лишают тебя самоуважения и превращают в монету, раздавленную их каблуком.

Первый секс – их самый мощный инструмент. После него ты вечно должен. Должен любить, должен денег, должен молчать, когда она хочет тишины, и говорить, когда ей скучно. Должен просить прощения. Всегда. А если ты чего-то из этого списка не делаешь, то становишься «непростительной ошибкой», которую она совершила, подпустив тебя ближе чем на полметра. За это, кстати, ты тоже должен извиниться.

– Кто из вас Гавриил? – голос Алогэ вырвал меня из мыслей. Она переводила взгляд с меня на брата с таким видом, будто в аудитории запахло тухлой рыбой.

– Я, – поднялся я, с трудом оторвав глаза от спины Розы.

– Скажите, пожалуйста, что бы вы преподнесли девушке на первом свидании? И почему?

Я криво усмехнулся и опустил голову. Наверняка правильный ответ уже звучал на какой-то лекции, которую я, естественно, пропустил мимо ушей. Я на секунду задумался, а потом представил, что бы на самом деле сделал.

– Я бы ничего не принёс, – громко сказал я и впился взглядом в Розу. Она тут же развернулась вполоборота, не сводя с меня глаз. Кажется, мой ответ интересовал её больше, чем саму Алогэ.

– Что ж, это, конечно, не то, что я ожидала услышать, – протянула профессор. – Но если вы сможете это обосновать, я поставлю вам оценку за семинар.

– Ну, обычно на первое свидание тащат цветы, – начал я, всё ещё глядя на Розу. – В моём случае – я категорически против.

– Почему же? – Алогэ лениво закусила кончик карандаша, и весь передний ряд судорожно сглотнул.

– Потому что это пошло, – отрезал я. – Мужчина приносит букет с одним расчётом: что девушка… ну… зайдёт в гости на чай. И останется до утра. Выходит, он оценил её согласие на секс в стоимость букета и ужина в кафе. Не думаю, что ей это понравится. А если быть до конца честным, то мне просто жалко цветы. – Я сделал паузу, чувствуя, как всё внимание в аудитории стягивается ко мне. – Представьте себе поле. На нём растут два цветка: мальчик и девочка. Все же знают, как они размножаются. И вот теперь скажите, профессор, каковы шансы, что одна несчастная пчела сядет именно на первый цветок, зацепит его пыльцу, а потом полетит оплодотворять именно второй? Это самый унизительный половой акт, о котором я когда-либо слышал! Бедные цветы годами ждут своих пчёл, ветра, удачи, а потом приходит такой, как я, срывает результат этого чуда и тащит его своей даме сердца. Ради чего? Чтобы после свидания они смогли соединить свои пестики и тычинки! – Я повысил голос, обращаясь уже ко всей аудитории. – Я просто хочу обратить ваше внимание на очевидный факт: цветам, чёрт возьми, нереально трудно размножаться! Слишком много факторов должно сойтись! А люди? Люди могут заняться сексом и без цветов. Наши тычинки и пестики не требуют вмешательства пчёл. Так что на первом свидании я бы лучше просто угостил девушку как следует. Это честнее.

В аудитории повисла идеальная тишина. Я понял, что мой ответ не имел ничего общего с тем, что Алогэ рассказывала на лекции. Но в тот момент меня волновал только взгляд Розы. Я никак не мог его расшифровать: ненависть? Интерес? Или простое безразличие? Радовало одно: она смотрела на меня. Я привлёк внимание обиженной леди!

– Что ж, мистер Гавриил, – лениво протянула Алогэ. – Мне нравится ход ваших мыслей, но это ответ на тройку. Если бы вы хотя бы заглянули в конспект перед семинаром, то смогли бы получить высокую оценку. Та-а-ак… Мистер Нэтл? Тот же вопрос вам!

Я сел, не сводя глаз с Розы. Но как только поднялся Нэтл, она тут же отвернулась от меня и уставилась на него с тем же загадочным выражением. И тут до меня дошло. Её не интересовал ни я, ни он. Её интересовали только наши ответы.

Меня накрыло волной разочарования. Стало до тошноты обидно, что из-за какой-то фигни наши отношения превратились в этот мерзкий спектакль. Неужели так трудно было просто сказать правду? Или я снова должен был считать себя мудаком, потому что задал вопрос «не с той интонацией»?

Как только прозвенел звонок, я вышел из кабинета и побрёл домой. За Розу я не переживал – знал, что Люцифер её подвезёт. К тому же, у них появится уникальный шанс ещё раз поговорить о погоде, не раздражая меня своим присутствием.

Всю дорогу я пытался осознать всю гадость, нелепость и чушь своего положения. Почему, как только начинаешь что-то чувствовать, сразу же находится кто-то, кто начинает на эти чувства какать? А ещё хуже, когда на одно твоё чувство какают сразу двое.

Люцифер прекрасно знал, как меня бесит, когда он просто крутится возле Розы. Ладно, чёрт с ним, у него цель в жизни – достать меня, сжечь дотла мои нервы, издеваться. Но Роза-то? Какую цель преследовала она, подыгрывая ему? Порой я сам поражался своим мыслям.

Я закурил и остановился. Справа, словно спасение, темнел вход в бар. Отказать себе я не смог. Я вообще человек безотказный, особенно когда нужно залить горечь дешёвым пойлом. Соврав про возраст и забытые документы, я убедил охранника меня пропустить.

К счастью, внутри было просторно и почти пусто. В тот момент я ненавидел людей. Они мне осточертели. Особенно эти сытые университетские рожи.

Я взял самое дешёвое пиво и уселся за стол с кислой миной. Когда мне хреново, я люблю разглядывать столешницы. Просто тупо пялиться, чтобы ни о чём не думать. Эта была бежевой, с хаотичными коричневыми разводами – цвета кофе с молоком. Я смотрел, как эти мазки въедаются в основной цвет, пока это нудное занятие мне окончательно не надоело.

Мысли о Розе я упорно блокировал. Кто такой Люцифер – в тот момент я даже не знал и знать не хотел. Я поднял глаза и наткнулся на девушку за соседним столиком. Она сидела одна, с таким же дешёвым пивом, и тоже разглядывала столешницу.

И я обрадовался. Злорадно, по-детски. Значит, не только они нас, но и мы их! Её лицо было ещё несчастнее моего, и мне дико захотелось выяснить, кто её так отделал. Чисто на будущее, перенять опыт. А в следующую секунду я понял, что никогда не смог бы сделать так с Розой. Мне и в голову не приходило, что любимую девушку вообще можно обидеть. Я думал, это невозможно. А оказалось – для неё это проще простого.

Я пил. Смотрел на девчонку. Снова пил. И чем больше я пил, тем сильнее она меня бесила. Сама не зная почему.

А Роза? Что они там делают вдвоём с Люцифером? А я? Что, чёрт возьми, делаю я? Вопросы. Одни сплошные вопросы, на которые никогда не будет честного ответа.

В детстве тебе постоянно врут. «Как я появился?» – «Аист принёс». «Можно мороженое?» – «Оно невкусное». «Может ли мне понравиться девочка?» – «Нет, это абсурд!»

Во взрослой жизни – та же фигня. Меняются вопросы, но идиотский смысл и лживые ответы остаются. «Что такое секс?» – «Кто тебе сказал это слово? Это игра, но тебе в неё играть пока рано». «Что такое любовь?» – «Её не существует».

Любовь – это огромный миф. По крайней мере, так говорят. Вот только Роза – не миф. Она реальный человек, и то, что я к ней чувствую, – тоже реально. Я не настолько конченый идиот, чтобы не понимать, что творится у меня в башке и в груди, когда я думаю о ней. Но думать о ней стало невыносимо. Устал. А она? Она хоть раз спросила себя обо мне этим вечером? Или была слишком занята разговором о погоде с Люцифером? А я просто сидел здесь, безнадёжно топил свои думы в дешёвом пиве и зачем-то пялился на эту несчастную девчонку.

К одиннадцати я решил, что хватит. На всё плевать. Я иду домой. Но стоило мне подняться, как тело превратилось в пластилин. Меня мотало из стороны в сторону. Размахивая руками, как взлетающая птица, и лыбясь, как даун, я поплыл между столами, бормоча извинения непонятно кому и непонятно за что. С одной стороны, мне было хорошо. С другой – меня тошнило.

Я шёл по пустынной улице, словно неваляшка. Мне казалось, я – король дороги, а мои ноги выписывали такие кренделя от бордюра к бордюру, что меня предсказуемо укачало. Я остановился и, не сопротивляясь, позволил инстинктам сделать своё дело. Меня вывернуло наизнанку прямо на асфальт. Видел ли меня кто-то? Был ли там вообще кто-то? Я просто стоял, опустив голову, и меня рвало. Это было ужасно. Ещё ужаснее стало, когда, вытерев рот и сделав пару шагов, я получил залихватский удар по голове.

От неожиданной боли мир погас, и я рухнул на землю. С распростёртыми объятиями, как мученик, я принимал удары. Кто? За что? Сколько их? Ответов не было. Меня просто месили ногами. Ну а что такого? Кого в этой жизни не били? Я был настолько пьян, что мне было всё равно. Пусть хоть убьют.

На какое-то время пинки прекратились, и чьи-то проворные руки полезли по карманам. Пока они шарили в поисках добычи, я лежал в собственной крови и улыбался. Даже в этот момент мне было хорошо. Чья-то нога в тяжёлом ботинке съездила мне по улыбке, но так и не смогла её стереть.

Забрав деньги и пачку сигарет, они просто ушли. Бросили меня лежать посреди дороги. И правильно сделали. Было бы забавно, если бы они вдруг начали поднимать меня с дикими извинениями.

Повалявшись ещё немного, я встал. Всё так же шатаясь, всё так же улыбаясь, я поплёлся дальше. Прохожие шарахались от меня, обходили по широкой дуге. А мне было насрать. В тот момент я был самым счастливым человеком на земле, сам не зная почему. Странно, да? Нажраться, получить по морде – и захлебнуться от счастья.

Не знаю, как и во сколько, но я чудом добрался до дома. Алкоголь забрал все мои страхи, добавив взамен немного безрассудной смелости. На всякий случай.

– Где ты был?

Роза. Милая, разъярённая Роза. Я стоял, опираясь на дверной косяк, и улыбался. Она стояла напротив, скрестив руки на груди. На ней была только короткая шёлковая сорочка с какими-то идиотскими рюшками. «Чёрт, какая же она…»

На её лице был гнев. Чистый, незамутнённый. А я почему-то разглядывал её тонкие, не накрашенные брови. «Где я был?» – вопрос на миллион. Я мог бы ответить. Наверное. Но не хотел. Я просто улыбался.

– Что с тобой случилось? – её голос стал жёстче. И тут я вспомнил. Точно. Меня же только что отпинали.

Шатаясь, я сделал шаг к ней. Окинул её взглядом с ног до головы, не стирая с лица идиотскую улыбку. Она не отступила. Я наклонился, схватил её за подбородок и прошипел, растягивая слова:

– Я пил. Я… дал вам время. Поговорить о погоде. Тебе. И Люциферу. О грёбаной погоде!

Она резко ударила по моей руке и отступила на шаг.

– Ты не в себе, – выплюнула она.

Я снова усмехнулся. Эта девочка заводила моё пьяное сердце и то, что было в штанах. Бог мой, как же жутко я её желал. Скинуть всё на хрен со стола, схватить её, вжать в стену и… Но я был пьян. И впервые отвергнут.

Роза без зазрения совести отшила меня, именно в тот момент, когда внутри всё так свербело, что хотелось отрубить себе голову.

Она подло развернулась и ушла в спальню, хлопнув дверью.

Я не хотел идти за ней. Не хотел видеть её недовольное лицо. Моё пьяное тело обмякло. Ноги сами подтащили меня к кухонному столу. Я рухнул на стул и мгновенно отрубился, положив разбитую голову на холодную столешницу.

Мне ничего не снилось. Только густая, обволакивающая тьма. Голова кружилась, подкатывала тошнота, но тело из последних сил держалось. В пьяном угаре есть своя прелесть – это бесконечное падение в несуществующую яму. Ты летишь вниз, вертишься по своей оси. Чудная карусель. В какой-то момент эта карусель вышвырнула меня в реальность, и я с глухим стуком рухнул со стула на пол. На полу, как ни странно, стало лучше. Можно сказать, превосходно. Так я и проспал до утра. Вернее, до появления на кухне первой живой души.

– Ну что ж ты, братишка, – раздался над самым ухом до боли знакомый голос. – Как же так? До дома дополз, а до кровати сил не хватило? Или тебя просто не пустили?

Я что-то промычал в ответ. Сам не понял, что именно. Люцифер, естественно, тоже. С титаническим усилием я попытался встать, пошевелиться, сказать хоть что-то, но единственное, что у меня получилось, – это приоткрыть один налитый кровью глаз и уставиться на брата, который сидел рядом на корточках.

– Вставай давай, хорош валяться посреди кухни, – он говорил тихо, но настойчиво. – Сейчас твоя злыдня проснётся, и ей твой вид точно не понравится. На учёбу, я так понимаю, мы не идём?

Я медленно повёл глазами из стороны в сторону. Это означало: «Я вообще никуда не иду». Люцифер потрепал меня по волосам и уже собирался встать, но я из последних сил успел схватить его за запястье.

Во рту был вкус пустыни. Губы слиплись, язык присох к нёбу. Ни одна мышца не хотела подчиняться, но я должен был спросить.

– О чём… вы говорили… с Розой? – прохрипел я.

Люцифер замер. Его глаза сузились, а улыбка медленно сползла с лица. Он снова опустился на корточки, вглядываясь в меня. А потом рассмеялся – зло и громко.

– Так вот почему ты валяешься тут, как свинья! Разбитая рожа, жуткое похмелье и перегар, от которого дохнут мухи! Ты приревновал! Серьёзно? Не нашёл ничего умнее, чем уйти в запой? Какой же ты идиот, брат! Мы говорили о погоде! О чёртовой погоде, придурок!

Я с трудом выдавил из себя улыбку и перевернулся на спину. От этого движения в голове тут же запустились «вертолёты», и к горлу снова подкатила тошнота.

Погода. Погода. Идеальная тема для обсуждения с милыми улыбками. Особенно для моего брата, которому всю жизнь было плевать, что творится за окном. Мне показалось, что они просто издеваются надо мной. Вдвоём.

– Знаешь что? – просипел я. – Пошли бы вы оба… на хер. Да! На хер! Там… там хорошо говорить о погоде. На хер!

Люцифер тяжело вздохнул, без лишних слов схватил меня за грудки и поволок в свою комнату. Там, как всегда, царил хаос, будто после взрыва. Ни одна вещь не знала своего места. Люц бросил меня на кровать, прямо поверх кучи какого-то хлама. Были ли те вещи чистыми или грязными – мне было уже всё равно. Я снова провалился в тяжёлый, вязкий сон.

Роза пришла только вечером. Я ждал её весь день, раздавленный чудовищной головной болью. Ближе к полудню я кое-как перебрался в свою чистую, убранную комнату и до самого её прихода лежал, как прогнившая мумия, сложив руки на груди. Честно говоря, я бы не отказался стать настоящей мумией, лишь бы не переживать это похмелье. От него было только одно спасение – нажраться снова. Но я не имел на это права. Хер с ним, с университетом, но Роза такой поступок точно не оценила бы.

Мне стоило бы продумать план грядущих разборок, но я не мог. Мозг, казалось, был окончательно пропит. Я просто лежал, смотрел в потолок и думал об одном: как бы не сдохнуть.

Роза пришла около семи вечера. Я услышал, как хлопнула входная дверь, но она почему-то не спешила подниматься. А я ведь ждал. Соскучился. На секунду мне даже захотелось сползти с кровати, выползти на кухню и просто обнять её. Но потом я вспомнил слово «погода», улыбающееся лицо Люцифера, хитрый взгляд Розы, и внутри снова всё закипело. Можно было считать до миллиона, чтобы успокоиться, но это бы не помогло. Я ждал.

Спустя вечность дверь в мою комнату тихо открылась. Роза. Она была бледнее обычного, почти под цвет своих седых волос. Джинсы-клёш обтягивали тонкие ноги, а тёплая шерстяная кофта делала её фигуру чуть более основательной.

– Привет, – сказал я, затаив дыхание, чтобы она не почуяла перегар. Я совершенно не подумал, что за день вся комната уже провоняла так, что можно было опьянеть, просто войдя.

– Как ты? – спросила она, неторопливо подойдя к окну и глядя на улицу, а не на меня. Я криво усмехнулся.

– Как я? Да как тебе сказать… Пока вроде не умер, но весь день к этому готовлюсь. А ты как?

Она проигнорировала мой сарказм.

– Сегодня Рене спрашивала, почему тебя нет. Как долго будет продолжаться твоя ревность?

– Какая ревность? О чём ты? – я вытаращился на неё, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Мне совершенно не хотелось, чтобы она так открыто говорила о моих чувствах. Я и так показал слишком много.

– Гавриил! – она строго посмотрела на меня, нахмурив свои идеальные брови. В любой другой ситуации я бы улыбнулся, глядя на её очаровательную сердитую мордашку.

– Что, Роза? – спросил я, закрывая глаза. Я был готов выслушать любую ересь, лишь бы это скорее закончилось.

Как же это ужасно! Почему девушки всегда выбирают самый неподходящий момент, чтобы вынести мозг? Почему Роза молчала всё это время, но стоило мне нажраться до беспамятства и страдать от мрачного похмелья, как она тут же явилась – с длинным гвоздём и огромным молотком в руках. Специально, чтобы вбить этот гвоздь мне прямо в голову. В чём прелесть таких гнусных поступков? Никто ведь не мешал ей высказать своё «фи» на следующий день. Я никуда не уходил. Умирать не собирался.

Нет, ей нужно было показать своё превосходство, которого на самом деле ни хрена и не было. Роза специально дождалась момента, когда я был совершенно не способен ей ответить. Сделала это намеренно, чтобы не слушать моих препирательств или никчёмных возражений. Всё для того, чтобы она осталась правой. Ну и, конечно, как жирный намёк на то, чтобы я извинился.

Когда твоя голова раскалывается после пьянки, а рядом кто-то заводит бензопилу, проще извиниться и наврать с три короба, чем выслушивать этот бред до конца.

Но я слушал. Слушал о том, что я не прав (это прозвучало столько раз, что я сбился со счёта), что я плохой человек, а мой поступок – мерзость. И всё в таком духе. Но она ни разу не сказала, что беспокоилась. Что переживала, не спала ночь. Роза просто выжимала из меня извинения. За что я должен был извиняться? Она в красках расписала, какой я мудак, но так и не объяснила, в чём конкретно моя ошибка.

Я не стал извиняться. Она села за уроки. Я уполз на кухню. Мне тоже нужно было готовиться к семинару. «Город и человек. Начало» – тема моего доклада. К вечеру мне немного полегчало. Я сидел за столом, подперев рукой подбородок. Передо мной – девственно чистый лист бумаги и ручка. В голове – такая же пустота.

– Жив? – на кухню вошёл Люцифер. Весь мокрый и, как ни странно, один. – Говорил же, что погода испортится. Ливень! Ни одну девку не смог в гости затащить.

– Спасибо, что интересуешься моим здоровьем, – ответил я, продолжая гипнотизировать чёртов лист бумаги.

– Что это? – Люцифер ухмыльнулся. – Неужели жалкая попытка появиться завтра на семинаре?

– Отвали, – буркнул я.

– Да ладно тебе! – Он плюхнулся на стул напротив. Настроение у него, судя по всему, было прекрасным, даже несмотря на то, что в этот холодный дождливый вечер он остался один.

И какая-то сволочь внутри меня прошептала, что нужно спросить ещё раз. Тот самый вопрос, который сверлил мне мозг.

– О чём вы разговаривали с Розой? – спросил я, не поднимая глаз.

Я чувствовал себя полным говнюком. Они оба измывались надо мной, издевались, просто глумились. Но я до одури хотел знать, о чём был их диалог. Их лица, светящиеся подлой радостью, не давали мне покоя. За весь первый семестр они ни разу так мило не общались. Чёрт! Да я просто испугался. Если Розе я ещё как-то пытался доверять, видеть в ней ангела, то вот Люциферу с его паршивым именем я не мог верить по определению.

– О погоде, Гавриил. О погоде! – он картинно развёл руками. – Представь себе, я впервые в жизни решил поговорить с девушкой о погоде!

– Люц, – я заставил себя улыбнуться. – А слабо хоть раз в жизни сказать правду?

– Правду? – Люцифер фыркнул, доставая из холодильника пиво. При одном виде бутылки меня чуть не вывернуло. – Что такое правда? Гавриил, только не говори мне, что ты, как последний кретин, ещё и веришь в правду! После этих гуманных лекций по философии я окончательно убедился, что её не существует.

– Что ты несёшь? – Я наконец оторвал взгляд от стола. – Она существует, и я, чёрт возьми, хочу услышать её от тебя!

– Правду услышать? – он хмыкнул. – Для меня она как тот зачиханный Боженька, в которого так свято верила наша мать. Ты в неё веришь, а я – нет. Как я могу говорить тебе правду, если для меня её не существует? М-м? – Он сделал ещё один глоток, не сводя с меня насмешливого взгляда. – Знаешь, без неё прекрасно живётся. Поэтому я не скажу тебе правду. Я скажу тебе, что было на самом деле: мы говорили о погоде. А дальше уже тебе решать – верить в это или нет.

В тот момент Люцифер был для меня просто отпетым уродом. Он никогда не отвечал прямо. Никогда. Всегда увиливал, играл словами, нёс какую-то философскую херню, которая злила до чёртиков. Я смерил его ледяным, мефистофелевским взглядом.

– Проваливай.

Он не стал ждать повторной «просьбы». На его губах застыла ядовитая усмешка, но в глазах мелькнуло что-то холодное. Не сказав больше ни слова, он вышел. А я остался. Один на один с белым листом, на котором по-прежнему не было ни слова.

***

Ночевать пришлось на кухне – прощения я так и не заслужил. Да, честно говоря, и не пытался пробраться к Розе в кровать. Пару раз за ночь она выходила на кухню, молча окидывала меня странным, изучающим взглядом и уходила. Я в ответ лишь улыбался. Её бесило, что я так легкомысленно отношусь к нашей «серьёзной» ссоре. Но что она могла поделать? Сама же объявила молчанку. А я не собирался вытягивать из неё слова клещами.

Полночи я корпел над докладом, и от его содержания меня самого мутило. Нужно сказать пару слов о предмете Лафортаньяны. Он назывался «О разрушении» и был по-настоящему жутким. Его главная цель – доказать, что гармония человека и природы невозможна. К пятому курсу из нас должны были сделать специалистов по уничтожению того, что создаёт природа. Её лекции меня шокировали, но для допуска к экзамену приходилось говорить то, что она хотела услышать.

Утром первым встал Люцифер. Поздоровавшись со мной сквозь зубы, он принялся готовить завтрак, тихо напевая какую-то мелодию. Следом спустилась Роза. Я впился глазами в её заспанное лицо, в растрёпанные волосы. Она выглядела на удивление спокойной. Одарила меня мимолётным взглядом, но здороваться не стала.

Так же, как и Люцифер, она молча занялась своим завтраком. Они не разговаривали и между собой. В глазах Люцифера снова, как обычно, плескалось холодное раздражение в её сторону. И это «как обычно» мне безумно нравилось.

Через полчаса мы втроём уселись в машину: я за руль, Люцифер рядом. Роза, разумеется, сзади, уткнувшись в конспекты по «Разрухе».

Первой парой стояла физкультура. К концу семестра даже мы с братом отважились на неё сходить. В отличие от Розы, которая, как прилежная девочка, не пропустила ни одного занятия, мы, как два олуха, появлялись там в лучшем случае раз в месяц.

Четвёртым попутчиком в машине была звенящая тишина. И она мне нравилась. Люцифер избавил меня от своей утренней чуши. Роза делала вид, что ни меня, ни его не существует, чем освободила от своих требовательных взглядов. Правда, я всю дорогу жалел, что не страдаю косоглазием – хотелось бы одним глазом смотреть на неё, а вторым на дорогу. Я почти неотрывно пялился в зеркало заднего вида: на расстёгнутую пуговку её кофты, на тонкую шею, на выпирающую ключицу, отбрасывающую немыслимую тень.

Люцифер мастерски делал вид, что ничего не замечает. Что ему вообще на всё насрать. Он уныло смотрел в окно, подперев подбородок рукой. Так и ехали.

В тот момент я снова подумал о словах брата: правды не существует. А что, если он прав? Три человека в одной машине, и каждый ведёт себя не так, как хочет на самом деле. То есть… врёт. Все трое отчётливо это понимают, и всем троим на это плевать. Так где же она, правда, в этот момент? Неужели Люцифер, прикинувшись змеем-искусителем, и впрямь нашептал мне, что её нет?

Мне вдруг захотелось провести чёткую грань: где шутка, где ложь, а где правда. Ну, ладно, правду отбросить легко: раз у кого-то она есть, а у кого-то нет, значит, её как бы и нет вовсе. Остаются шутка и ложь. Можно ли назвать наше молчание шуткой? Или всё-таки ложью? Правды там точно не было. Но кто тот смельчак, что осмелится их разграничить? Кому захочется быть посланным в далёкое эротическое путешествие за попытку?

Мысли становились абсурдными. Можно ведь пойти и кого-нибудь трахнуть, а Розе потом сказать: «Дорогая, это была шутка!». Шутки ведь бывают смешными и не очень. Измена – это несмешная шутка. Но кому от этого станет легче? И попробуй она докажи, что это была ложь! Никаких доказательств! И правды нет!

Выйдя из машины, мы, словно три призрака, растворились в гулких коридорах университета.

Я свернул в туалет. Не потому, что приспичило, а просто чтобы побыть в гордом одиночестве вместо того, чтобы, как несчастная пони с ребёнком на спине, наматывать круги на нудной физкультуре. Куда пошёл брат, я не знал, но сильно сомневался, что он собирался бегать.

Роза, однозначно, была не против войти в роль этой самой бедной лошадки-карлика. Мне казалось, если бы для учёбы ей понадобилось отдаться какому-нибудь уроду, она бы сделала это без зазрения совести. Хотелось бы мне назвать это ответственностью, но на язык просилось лишь одно слово: «шлюха». Шлюха, работающая на кошмарный университет. Может, я и был неправ в своих мыслях, но они были. И я думал их.

Я распахнул окно, достал сигарету и, наплевав на строжайший запрет, закурил прямо в университетском туалете. Через две минуты входная дверь скрипнула. Я быстро и глубоко затянулся, выбросил бычок в окно и приготовился к худшему. В помещении стоял густой сизый дым, и я с каким-то злорадством ждал, что сейчас войдёт ректор или его зам и начнёт выносить мне мозг своей блаженной моралью. Но я ошибся.

В дверном проёме стояла Роза. В коротких чёрных шортах и спортивном топике. Первое, что бросилось в глаза, – полоска её обнажённого живота. Руки тут же вспомнили, каков он на ощупь, его бархатистость. И им отчаянно захотелось снова дотронуться до него.

– Разве ты не должна быть на занятии? – спросил я, изо всех сил блокируя неуместные мысли.

– Я решила посмотреть, где ты, – ответила она, невинно опуская взгляд.

– Зачем? – я криво усмехнулся, не слезая с широкого подоконника.

– Зачем? – переспросила она с таким удивлённым выражением лица, будто я вообще не имел права задавать ей вопросы.

Ах да. Я же мерзкая гадость, осмелившаяся спросить королеву, за каким хером она притащилась в мужской туалет вместо спортзала. Как я посмел, мелкая сошка! Но я посмел.

– Да. Зачем, – ответил я, вызывающе приподняв брови. – Мне интересно, что ты здесь делаешь, когда этот ваш Бакасо уже наверняка дунул в свой слюнявый свисток?

Роза медленно перевела на меня взгляд и так же медленно, ступая на цыпочках, начала красться ко мне. Я облизнул пересохшие губы, непроизвольно прищурившись. Она шла прямо на меня, и её чарующий, томный взгляд одновременно и манил, и сбивал с толку.

Мысли метались в голове. Что с ней? Это очередная издевка? Изощрённая игра? Я ни хрена не знал, как реагировать, что делать, и потому просто сидел на подоконнике, хлопая глазами, как грёбаная сова.

Роза остановилась в паре сантиметров от меня и соблазнительно закатила глаза. Её лицо было бесподобным – гладкая мраморная кожа, нежный изгиб шеи. Мне отчаянно захотелось дотронуться, но я не мог заставить руку пошевелиться. Будто парализован. Её огромные, бездонные глаза цвета штормового океана затягивали меня, и я тонул, захлёбываясь безумием, что плескалось на самом их дне.

– Поцелуй меня…

Божественная просьба. Нежный, почти неслышный шёпот, который я хотел слышать всю свою жизнь. «Поцелуй меня». Да я чуть не кончил от одной только этой фразы, от глаз, которые умоляли, от её рук, что уже внаглую скользили по моей груди. Дыхание спёрло. Веки тяжело опустились, и я наконец прикоснулся к её мягким, податливым губам.

Жизнь? Смерть? Всё это – полная херня по сравнению с тем, что я испытал в тот момент. Ни один наркотик, ни один сон, ни одна самая заветная мечта не могли сравниться с этим чувством. Беспокоился ли я, что вся эта безумная оргия происходит в мужском туалете грёбаного университета? Да я плевал на этот университет так, как никогда ни на что не плевал! Меня совершенно не волновало, что кто-то может войти. И, кажется, Розу тоже.

Я касался её и думал, что трогаю входную дверь в рай, которого не существует. Её тело обжигало пальцы, но я не мог оторваться. Впервые в жизни я хотел схватиться за раскалённый металл и никогда его не отпускать. И плевать на ожоги четвёртой степени.

Она горела. Полыхала в моих объятиях, а я лишь наслаждался этой всепоглощающей пылкостью. Я сорвал с неё последнюю одежду – и заполучил в свои руки сами небеса.

Кто-то мечтает побывать в космосе? Покружиться среди миллиардов маленьких звёзд, среди туманностей и галактик? А я там был. Без ракеты, без скафандра, без всякой подготовки. Я был в его бархатных долинах, я видел Млечный Путь. Я видел всё, пока держал в руках её тело – нежное, податливое, нереальное тело Розы.

Она кричала. Кричала так, что я сходил с ума, и в моём личном космосе это раздавалось ошеломительным, оглушительным эхом. Я слышал её и с радостью поддавался на эти сладкие провокации. Слышал ли кто-нибудь ещё эти крики? Повторюсь: мне было плевать. Я любил эту девушку. Я забыл о ссоре, о брате, о самом факте его существования. Я забыл обо всём. Роза, словно волшебный ластик, стирала мою память, тая в моих объятиях. Я любил её. Очень.

Во время нашей оргии в туалет никто не входил. А может, и входил, но мы просто не заметили. Да и какая, к чёрту, разница?

Мы сидели на холодном кафельном полу, совершенно голые, и курили, нарушая сразу все мыслимые правила. И наслаждались этим. Я чувствовал себя богом. Или дьяволом. Кем-то всесильным, переполненным до краёв энергией и какой-то извращённой идиллией. Я был самым мощным существом во вселенной, потому что рядом со мной был ключ, дающий эту силу. Роза. Цветок с шипами, который раздирал мои ладони в кровь, но раз уж я сорвал его, то не собирался отпускать. Мне нравилась эта боль.

– Мы безумцы, – прошептала она, усмехнувшись и выпуская струйку дыма к потолку. Я проследил за сизым облачком и улыбнулся в ответ.

– Почему? – я чмокнул её в макушку, вдыхая запах её волос, смешанный с запахом секса и сигарет. Она не ответила, лишь улыбнулась. Я не видел, но знал – по её довольному лицу сейчас блуждала та же улыбка, что и по моему.

– Ты забыл, где мы? – наконец спросила она, поднимая на меня свои огромные голубые глаза.

– Начисто, – усмехнулся я, крепче прижимая её к себе. – Ты заставила меня забыть обо всём. И, по-моему, нам пора валить отсюда.

– Да, – она уткнулась носом мне в грудь и сладко вздохнула. – Причём побыстрее.

– Не могу не согласиться. – Я вскочил на ноги и протянул ей руку.

Пока она, не стесняясь, натягивала на себя спортивную форму, я просто наслаждался видом. Даже сейчас, когда мозг, казалось бы, должен был включиться, я не думал о том, что кто-то может войти. Мне было плевать на остатки сигаретного дыма и витающий в воздухе запах бешеной страсти.

Смысла идти на физкультуру уже не было, поэтому мы направились в столовую.

Взяв по дешёвому завтраку, мы сели за пустой столик. Роза, словно не ела год, жадно набросилась на сэндвич. Я же к своей еде даже не притронулся. Просто сидел, сложив руки на груди, и с совершенно идиотской улыбкой наблюдал, как она уплетает хлеб с сыром.

Почему она так поступила? Это был единственный вопрос, на который я отчаянно хотел получить ответ. И именно в этот момент я вдруг почувствовал, что я – нечто большее, чем просто кусок недоразумения или недоумок. Но этот вопрос… «Почему?»… он преследовал меня после каждого её поступка, неважно, хорошего или плохого. Почему я не мог просто жить, просто быть счастливым, не задавая себе эту бесконечную чушь?

– Почему ты не ешь? – спросила она, оторвавшись от еды. Я улыбнулся и склонил голову набок.

– Твой образ не выходит из головы… твоё появление в туалете… – я медленно пересел к ней на соседний стул, сокращая дистанцию. Мне снова хотелось её коснуться, обнять, поцеловать. – Давай плюнем на пары и поедем домой?

– Ты с ума сошёл? – Роза округлила глаза, в которых прагматизм мгновенно убил всю недавнюю страсть. – Гавриил, ты забыл? Следующая пара у Лафортаньяны! Семинар!

– Я знаю, Роза. И не просто семинар, – вздохнул я. – Это мой последний шанс сдать ей долг. Буду читать доклад.

– Что? – на её лице промелькнула усмешка. – Ты? Доклад? О чём?

– О житии святых… метафорично, пока что! – я криво улыбнулся. – Я, честно, полночи готовил этот бред. Не хочу завалить первую же сессию.

– Ну и о каких прогулах ты тогда говоришь? Ты обязательно должен пойти!

– Да знаю я… знаю. Это просто мечты, – я откинулся на спинку стула. – Прекрасные мечты о том, как было бы здорово прогулять этот мерзкий университет.

Мне хотелось добавить ещё кучу гадких прилагательных, описывающих мою ненависть к этому дряхлому болоту. Но я не мог. При Розе я не мог произносить гнусные слова – мне казалось, что она девственно чиста, и я не имею права засорять ей голову этой грязью.

– Пойдём, «мечтатель», покурим, – предложила Роза, вытирая крошки с губ. Я молча кивнул, собрал мусор со стола и, идя позади неё, выбросил его в урну.

До начала пары оставалось минут двадцать. Я стоял и вдыхал терпкий табачный дым. За короткое утро я скурил уже неприлично много, но возвращаться в университетские стены всё равно не хотелось.

Роза уткнулась мне в грудь, её плечи мелко подрагивали от утреннего холодка. Я обнимал её, пытаясь согреть. Так мы и стояли молча в курилке, впитывая стылый воздух. Порой мне совсем не хотелось с ней разговаривать. Мне безумно нравилось просто стоять и чувствовать её рядом. К тому же я начинал нервничать. Я ненавидел выступать с мудацкими, идиотскими докладами перед людьми, которым абсолютно насрать – и на тему, и на меня.

Я уже отчётливо видел эту картину: аудитория, набитая студентами, которых учёба интересует в последнюю очередь. Они тихо вертятся, перешёптываются и ржут. А ты, как ничтожное создание, стоишь у доски с бледной рожей и потными ладонями, пытаясь понять: они ржут над тобой или им просто хочется ржать?

Ну, чёрт со студентами, у них есть всего пять-шесть лет, чтобы от души поржать. Но вот профессор… Сидящий за спиной с надменной мордой и что-то чиркающий в своей кипе бумаг – вот что по-настоящему жутко. Причём его идиотские каракули не имеют никакого отношения к докладу. И получается, что больше всех насрать именно ему. Для профессора время докладов – это сонный час, когда нужно просто делать вид, что слушаешь херню, которую несёт студент, и следить, чтобы остальные уродцы в аудитории не спалили универ. Эти мысли угнетали. Они душили.

На кой чёрт заставлять несчастных студентов сочинять эти бредни сумасшедшего, чтобы потом все мучились? Чтобы руки не потели, когда с людьми разговариваешь, и рожа не бледнела? Может, это и развивает какой-то навык, но это же невозможно, когда всем вокруг насрать!

В итоге вырабатывается другая привычка. Университет не убивает боязнь выступать перед людьми, он культивирует тотальный пофигизм. Меня не слушают – плевать. На меня не смотрят – плевать. Я облажался – плевать. Начиная с университета, из молодёжи целенаправленно делают живых роботов, убивая одну эмоцию за другой. Весь мир давно насрал на себя и с наслаждением пребывает в этом чудном говнеце. Так чего ж я так расстраиваюсь? Если везде одна и та же однородная масса – надо радоваться! Нас просто учат быть частью этой массы, не обращая внимания на то, что масса эта – говно.

– Где ты был? – в курилке материализовался Люцифер с красной, как помидор, рожей. Видимо, знатно побегал на физкультуре. – Бакасо сегодня просто сатана! Всю группу загонял!

– Мы завтракали, – ответила вместо меня Роза.

– Да, – подтвердил я, не вдаваясь в подробности.

– Засранцы! Бросили меня одного… – он махнул рукой. – Ну да чёрт с этим! Там была девушка из 2-В. Кажется, я влюбился! – Люцифер наконец прикурил сигарету, и его лицо расплылось в блаженной улыбке.

Я усмехнулся. После незабываемого секса в туалете моё настроение было на такой высоте, что даже мерзкая физиономия Люца не могла его испортить.

– Ты не можешь влюбиться, – сказал я, крепче прижимая к себе Розу. – Ты вообще знаешь, что это такое? Слышал слово «любовь»?

– Я всё время влюбляюсь в девушек… – протянул Люцифер, лениво окинув взглядом курилку.

– На одну ночь? – внезапно спросила Роза. Я перевёл на неё удивлённый взгляд и снова улыбнулся.

– А что, надо обязательно на всю жизнь? – искренне удивился он, будто у него денег в долг попросили.

– А как можно любить одну ночь? – не унималась она. Я молча наблюдал за разгорающимся спором между двумя чудовищами из разных миров.

– Как? Роза, прекрати задавать глупые вопросы! – он гнусно улыбнулся, облизнув губы. – Я по ночам из вашей комнаты слышу «звуки любви», когда мой брат тебя любит. И, судя по этим звукам, ты совсем не против «ночной любви», а? – Люцифер впился взглядом в её голубые глаза, в которых рядом с удивлением я увидел то, что доставило мне извращённое удовольствие, – вспышку чистой агрессии.

– Конечно, не против! – огрызнулась Роза, и в её голосе зазвенела сталь. – Хотя тебя это вообще не должно касаться. Вот только дело в том, что меня любят не только ночью, но ещё и днём, и утром, и вечером. На что ты, как я погляжу, категорически не способен!

– Видишь ли, дорогуша, – протянул Люцифер, наслаждаясь её гневом, – у нас с тобой просто разные понятия о любви. А на самом деле она одна! Это ты хочешь быть любимой каждую секунду, а в реальности мы любим вас по ночам. И только мне хватает смелости признаться, что у меня этой «любви» столько, что я готов делиться ею со всеми женщинами!

– Люцифер, какая связь между сексом и любовью? – спросил я, всё так же улыбаясь. Спор казался мне абсурдным, и я не понимал, чего они пытаются доказать друг другу.

– Ох, братец! – Люц бросил на меня раздражённый взгляд. – С тобой у нас вообще нет ничего общего. Кроме рож!

– Видимо, как и со всеми! – Роза гордо вскинула подбородок. – Люди живут вместе всю жизнь, а не только «по ночам»! У них есть дети, работа, всё такое. Неужели ты думаешь, что всё это – «писькина любовь»?

– Лапушка, я не говорил, что люблю. Я сказал, что влюбился. С чего вы вообще навешали на меня ярлык конченого скота? – Люцифер начинал выходить из себя. – Девушки сами ложатся ко мне в постель, я их не насилую! Какое вообще ваше дело? Хочу – влюбляюсь, хочу – трахаюсь! Сидите и любите друг друга днями и ночами, мне-то что?

Он явно не любил спорить с девушками. Его «любовь» просто не была рассчитана на ссоры. Она исчезала с рассветом, как летучая мышь.

– Знаешь, это звучит как зависть! – Роза подалась вперёд, гневно сузив глаза. – Ты просто неудачник. Тебе не везёт с девушками, но ты боишься в этом признаться даже самому себе! И ты завидуешь нашей любви!

– Вашей любви? – Люцифер расхохотался, но смех получился злым и надтреснутым. – Не смеши меня! Где была ваша хвалёная любовь, когда мой брат валялся пьяный в соплях на кухонном полу, а ты в это время нежилась в его постели?..

– Люцифер! – мой голос прозвучал так резко и холодно, что они оба замолчали. Вот этого я не хотел. Мне было плевать, как Роза его называет, но я не мог позволить ему говорить о ней гадости. Не в моём присутствии.

– Что? – возмутился он, переводя на меня взгляд. Я, нахмурившись, молча смотрел ему в глаза, давая понять, что он перешёл черту. И Люцифер это прекрасно понял. Ему не нужно было ничего объяснять – он отчётливо считал всё в тишине, повисшей между нами. Возможно, Роза ошиблась в своей оценке. Он не завидовал. Он ревновал.

– Нам пора на пару… – тихо сказала Роза, делая шаг назад, словно отступая с поля боя.

Я не понимал, как они вообще умудрялись до этого мирно болтать о погоде, если настолько терпеть друг друга не могут. По крайней мере, после этого представления я немного успокоился насчёт их двоих.

По дороге в аудиторию я заставил себя сосредоточиться на том идиотизме, который меня ждал. На своём докладе.

Лафортаньяна была ещё той гадиной. Ей могло не понравиться моё выступление из-за чего угодно: из-за внешнего вида, из-за интонации, с которой я произнесу какое-нибудь дурацкое слово, из-за одного торчащего волоска. Да что там говорить! Она могла выгнать меня и не поставить зачёт из-за любой шизоидной чуши, что придёт ей в голову. А мне вовсе не хотелось страдать из-за её нездоровой мозговой деятельности.

– Здравствуйте! – Лафортаньяна вползла в аудиторию со своим вечным пучком на голове и высокомерным выражением лица.

Я горько усмехнулся. Какой выродок позволил этой выдре работать с детьми? У них же моральная травма на всю жизнь останется и кошмары будут сниться до конца дней.

Профессор заняла своё привычное место за огромным столом у доски и молча уставилась на нас. На её парах всегда стояла такая тишина, словно все студенты, включая эту кикимору, разом умерли. Почему-то она всегда, перед тем как начать вещать, внимательно разглядывала наши потухшие рожи. Может, запоминала. Или вспоминала. Но это было точно не просто так.

– У нас осталось четыре семинара до конца семестра, – наконец соизволила она начать говорить. Её голос был сухим и безжизненным. – Два из них я отвожу на должников, то есть на сегодня и следующий. Оставшиеся два мы занимаемся в обычном ключе. Ясно? – надменно спросила она, приподняв одну бровь.

Чёрт возьми! Откуда в ней столько пафоса? Что нужно сделать с жизнью, чтобы так нездорово собой гордиться? Я ни хера не понимал, но всем сердцем ненавидел эту мразь. Она смотрела то на меня, то на брата, сидящего в соседнем ряду. Пафосная выдра не могла определить, кто из нас облажался в течение семестра. Я решил не дразнить змею в климаксе и сам сознаться, что я и есть тот несчастный гондон, который посмел схватить долг у такой «звезды».

– Э-э… профессор? – начал я, приподнимаясь из-за парты. – Я бы хотел…

– ЧТО?! – взвизгнула она так, что её очки съехали на кончик носа. Она строго впилась в меня взглядом, оценивая и лицо, и одежду. Тут я всё понял. – Я вас о чём-то спрашивала?! Кто вам разрешил вставать и разговаривать со мной?!

– Я думал, вы договорили…

– Неужели?! Вы ещё и пререкаться со мной вздумали? Что за распущенность? Что за хамство? Никакого уважения к людям, от которых зависит ваша сессия, мистер Гавриил!

Картинка в моей голове была предельно ясной. Я достаю пулемёт. Короткая очередь прошивает её стол, потом – её саму. Бросаю «коктейль Молотова». Ткань её уродливой блузки мгновенно вспыхивает. Она орёт, корчится в пламени, истекая кровью, и не может умереть.

А в реальности Лафортаньяна с пеной у рта визжала, какой я невоспитанный и дерзкий мудак. Вот сука. Узнав, кто из нас должник, она тут же решила показать своё превосходство. На колени, щенок! Она хотела услышать от меня извинения, мольбы о пощаде, но я настолько осатанел, что не мог выговорить ни слова. Я просто молчал, глядя на эту сварливую бабу. Она орала и орала, и мой мозг, спасаясь от этого идиотизма, просто выключился. И включил другую картинку.

Похороны матери.

Я стоял у гроба в чёрном костюме – чуть ли не единственный раз в жизни, когда я его носил. Крышка была наглухо закрыта. Смотреть на то месиво, что от неё осталось, никому не хотелось. Я не плакал. Честно, хотелось, но я не мог. Рядом стоял Люцифер. Он тоже не плакал.

Тишина.

Лишь какая-то мерзкая птица на дереве кудахтала, словно курица, нарушая тишину. Когда гроб начали засыпать землёй, я смотрел то вдаль, то на очередную горсть, рассыпающуюся по крышке. Боль? Отчаяние? Нет. Просто… Обычно. Мне даже показалось, что стало как-то легко. Когда от сердца отрывается уже мёртвая половинка, заполненная мёртвой любовью, и закапывается в землю, становится легче. Не так тяжело тащить её в себе.

Люцифер пустыми глазами смотрел куда-то вперёд. Я понятия не имел, что он чувствовал. Чувствовал ли вообще. Оторвалась ли у него та же часть сердца, что принадлежала матери? Была ли у него та же тошнотворная лёгкость, от которой было ещё противнее, чем от тяжести? Обидно. Самый дорогой и жизненно важный орган крошится, как сухая известь, и закапывается по кускам вместе с кем-то в землю…

– …Вам понятно?! – донёсся до меня резкий голос Лафортаньяны.

– Да, мэм! – ответил я незамедлительно, захлопывая воспоминания вместе с крышкой гроба.

– Садитесь! – она окинула меня гневным взглядом. – Я вас вызову, когда посчитаю нужным.

Я сел. Тело словно парализовало. Я ненавидел её в тот момент. Она была хуже чесоточного клеща, хуже плеши на голове в юности. Я искренне желал ей тяжкой смерти. И чтобы у её гроба не было ни одного человека, который отдал бы часть своего сердца вместе с ней в землю.

В каждом учебном заведении есть пара-тройка замечательных профессоров – добрых, отзывчивых, с чувством юмора. Но это правило не распространялось на мой сраный университет. Здесь были одни моральные и физические уроды, которые не вызывали ничего, кроме злости. Чёртовы хренососы.

К моему великому несчастью, Лафортаньяна была не просто не в настроении. Она была как разъярённый медведь-шатун, внезапно вывалившийся из тёмного леса на улицы гниющего города.

Роза сидела рядом и молча что-то чирикала в своей тетради. Передо мной выступило четыре человека. Честно, я пытался вникнуть в то, что несли эти олухи, но не мог. Мой мозг отказывался воспринимать информацию.

– Прей! Идите к доске! – наконец прозвучало моё имя.

Я вздохнул, взял свой листок, больше похожий на туалетную бумагу с каракулями, и поплёлся к доске. Оттуда, с этого «эшафота», Роза казалась удивительно живой. Я поймал её взгляд и улыбнулся, вспоминая, как пару часов назад она едва не свела меня с ума. На секунду я даже забыл о присутствии Лафортаньяны.

– Что вы можете рассказать нам о городе? – спросила она, вертя в пухлых пальцах ручку.

Что я могу рассказать о городе? Какой дегенератский вопрос. Город – это гондон, а люди – слишком подвижные сперматозоиды, которые беспробудно в него лезут. И разве кто-нибудь из них думает, что никчёмная резинка вот-вот лопнет? Конечно же, нет! Но я не мог ответить так, хотя очень хотелось. Я выдержал паузу, собрался с мыслями и начал:

– Город – это среда обитания большинства людей. И как любое живое существо, человек стремится обустроить своё жилище для себя. Недостаточно просто иметь место, где можно переночевать, поесть и сходить в туалет. Человек должен сделать так, чтобы его жизнь и всё, что его окружает, не доставляли ему дискомфорта. Этим я хочу сказать, что каждый из нас должен жить так, как считает нужным. Если человек идёт домой с мусором в руках, а до помойки далеко – он может преспокойно бросить его в парке. Просто выкинуть, закрыв глаза. Ведь человек – самое умное, самое продуманное существо на планете, и он вполне может сам решить, что делать с этим несчастным шариком, крутящимся у него под ногами. – Я сделал ещё одну паузу, обводя взглядом застывшие лица. – Мой доклад посвящён теме: «Город и Человек. Начало». И прежде всего, мне хотелось бы сказать, что столь великолепному существу, как человек, стоит избавиться от таких атавизмов, как чувство стыда и совесть. Нет ничего постыдного в том, чтобы создавать вокруг себя комфортную среду. Выстраивая город, человек должен сделать выбор между окружающей средой и своим благом. И поскольку мы – существа разумные, то понимаем: жить, считаясь только с собой, – это абсолютно нормально. Соответственно, невзирая ни на что, мы должны создавать свой личный рай на земле. Основная задача человечества – выжить в комфорте, и мы успешно с этим справляемся. Эта урбанистическая субстанция, город, неизбежно влияет на природу. А люди, которые пошли против системы, защищая так называемую «умирающую» природу, не имеют права даже думать об этом! Нужна ли человеку природа у его дома? Как говорят умы современности, достаточно одного дерева у подъезда. Да и то, зачем? Для человека не должно существовать никакой природы в городе! Это же город – место для людей, а не лес – место для животных! Город и природа – несовместимые вещи. Природа – ничто! Человек – всё! Будучи один, он все равно справится и выживет…

…Мне казалось, я бесконечно произношу этот маразматичный бред. Как эта глупая женщина с характером мегеры вообще осмелилась прийти в наши жизни и учить нас такому? Как эта пафосная дура смеет говорить такое о природе и заставлять нас повторять это? Жуткое чувство предательства переполняло меня.

– …человек не должен ставить что-то выше себя, неважно, что это будет, – продолжал я механически, – Будучи в городе, просто необходимо создать вокруг себя уют…

Сил моих больше не было. Я не помню, каким чудом закончил доклад и как сдержался, чтобы не послать на хер Лафортаньяну с её мрачными проповедями. Роза всё это время сидела и улыбалась. И я отчаянно надеялся, что она улыбалась не потому, что ей нравилась эта чушь, а потому, что была рада видеть меня.

Я врал. Врал самому себе. Стоит ли говорить, что это значит – врать себе? Можно наврать кому угодно, но солгать себе – это непростительное хамство по отношению к единственному человеку, которого ты должен уважать. И вся жуть была в том, что я спалился на этой лжи.

Вообще, люди врут себе чаще, чем другим. Но обычно им на это насрать, или они просто не замечают, что только что обманули себя. Чёрт подери! А я заметил. И мне стало плохо.

Этот мракобесный вуз заставлял всех врать друг другу и самим себе, не обращая на это внимания. Твою ж мать, это ведь стало нормой в нашей жизни: ври сколько хочешь! Все схавают твоё дерьмо, ещё и губки оближут вместе с пальцами. Когда мы успели докатиться до такого смешного состояния? Люди жрут дерьмо – своё и чужое, – и им это нравится! Я даже не знал, радоваться этому или нет. В любом случае, исправить уже ничего нельзя: дерьмо – новый вид наркотика. Нравится? Пусть кушают. Мне не жалко, лишь бы не заставляли присоединяться к их обществу копрофилов.

Но именно вуз и пытался это сделать, принуждая меня лгать. Да не надо меня принуждать! Когда будет нужно, я и сам солгу, как любой другой человек. Как бы ни хотелось обратного, все врут – это выгодно, модно, да и просто замечательно! Я ведь только что стоял у доски и врал им всем! А что они делали? Хавали! Я получу зачёт, они насладятся лживой волной современной моды, и у всех всё будет замечательно. Сука. Ну не чудесно ли, а?

Люциферу было, как всегда, наплевать. Он не слушал ни профессоров, ни студентов. Мой чудесный брат принадлежал к той категории людей, которые могут всё, не прилагая к этому никаких усилий. Так называемые несчастные «везунчики».

С одной стороны, я ему завидовал. Люцу засчитывали каждый семинар без проблем. Ему было достаточно вякнуть один слог – и всё! Зачёт! Ему не нужно было стоять у доски, как мне, и извергать из себя чушь, которая ему же и противна.

А с другой – разве это не скучно? Сказать слог и всегда получать одно и то же слово: «зачёт». В этом была очередная разница между нами: его вполне устраивало собственное существование-штиль. А я, при всей ненависти к происходяшему, всё-таки предпочитал, чтобы в моём океане жизни иногда случалась буря. Беззаботность в юности – потерянность в старости.

Роза. А что Роза? Пока я читал свой доклад, мне показалось, что она влюблена во всё это: в вуз, в его профессоров, в безумие, о котором они вещали. Поначалу от этой мысли стало так противно, словно я голыми руками раздавил сколопендру. Мне захотелось провести с Розой воспитательную беседу, объяснить всю абсурдность этой затеи – опустить человечество до уровня безмозглых имбецилов. Но потом я подумал, что Роза имеет право на свои мысли и желания. Какой хер дал мне право вероломно вламываться в её голову и крушить там всё? Помимо писек и сисек, у людей ведь должны быть и разные мысли.

И тут я снова понял, что вру себе. Разные мысли? Серьёзно? Да в конечном счёте мы все одинаковы. И отличаемся друг от друга действительно только письками и сиськами.

***

Новый год. Как обычно: пили, ели, пили, ели, пили… пили… пили… Необычным было только присутствие Розы. Это был наш первый совместный праздник. Мы пили и ели. Смеялись и любили друг друга. Мы были счастливы.

В Люцифере же не было ничего святого. Он даже на такой, казалось бы, семейный праздник притащил девку на одну ночь, посадил её за стол и с каменным лицом играл роль, будто она – его королева на вечер. Я привык. Мне было наплевать на всех его шлюх.

Но я видел, как тяжело Розе сдерживать себя в рамках приличия. Она отлично контролировала свой негатив, не желая устраивать скандал в сочельник. Ведь скажи она хоть слово «даме» Люцифера, брат бы мгновенно среагировал. Началась бы предсказуемая и совершенно неинтересная перепалка, в которую они бы обязательно втянули и меня. Для Люцифера не существовало семейных праздников и их ценностей. «Стадо баранов и их традиции» – вот как всё это для него выглядело. И конечно, его гораздо больше заботила луна в небе, чем девушка за столом. Все всё друг про друга знали, поэтому просто делали вид, что всё хорошо.

В последних числах января мы выдвинулись на нашу первую сессию. За семестр я не заметил в нас с Розой никаких особых перемен. Люц же оставался Люцем – вечным ненавистником мира, словно прожившим уже пару тысяч лет. Ничего нового. Мне казалось, он никогда не изменится, даже если захочет. А я, как говно, плыл по течению в русле чьей-то чужой реки.

Тринадцатого января в десять утра мы сдавали экзамен нашему куратору – Трокосто. В тот день мы все проснулись в шесть, толпились в ванной, потом на кухне. Естественно, Люц и Роза успели сцепиться, а я занял привычную нейтральную сторону. Кажется, им просто нравилось собачиться по пустякам. У Люца не было постоянной девушки, а значит, и постоянного объекта для ссор. Я за девятнадцать лет ему, видимо, просто надоел. А Розе, как представительнице женского пола, было всё равно, с кем ругаться. Особенно когда перед тобой два парня с одинаковыми рожами: можно орать на одного, а мысленно крыть матом другого.

Я пил кофе. Роза монотонно бубнила лекции, как успокаивающие мантры. Люцифер что-то напевал. Это был мой первый экзамен в университете, и, по идее, я должен был ссаться в штаны от страха. Но, даже выпив пару кружек кофе, я так и не обоссался.

Ещё с той самой первой сессии я понял: экзаменов не стоит бояться. Бояться стоит другого. Например, огромного павлиньего хвоста из долгов и незачётов. С таким «украшением» студент до сессии попросту не допускался. Так что, по-моему, было куда страшнее получить полную задницу долгов, чем просто прийти зимой на экзамен. Ведь что такое сессия? Это единственное время, когда профессора пытаются стать для тебя врагом номер один, выпячивая своё мнимое превосходство. На самом деле, человека всю жизнь кто-нибудь пытается сравнять с говном. Чего этого-то бояться? Я не видел смысла в страхе оказаться для профессора чем-то дурно пахнущим. Будь ты хоть лилией, для него ты всё равно будешь вонять протухшим мясом.

Я не знал, что творилось в голове у Люцифера, но по его песням и улыбке было ясно: он не парился. Особенно зная свою принадлежность к категории «везунчиков».

– Как вы будете сдавать? – спросила Роза, судорожно сжимая чашку с чаем.

Люцифер перестал горлопанить и посмотрел на неё таким нежным взглядом, что мне захотелось съездить ему кружкой по затылку. Просто чтобы избавить от необходимости отвечать.

– Молча, солнышко, – ответил он, скрестив руки на груди. По его интонации я понял, что он не против продолжить утреннюю перепалку. Роза улыбнулась и опустила взгляд на свои конспекты.

– Вы же ничего не знаете! – всё-таки решила ответить она. Люц смотрел на неё исподлобья, не переставая улыбаться дерзким оскалом.

– Когда всё знаешь, сдавать неинтересно! Какой толк туда идти, если ты всё выучил, а? – спросил он.

– Чтобы лучше убедиться в своих знаниях…

– Я вообще не вижу смысла туда идти! – вырвалось у меня.

– В кои-то веки, братец, я тебя полностью поддерживаю! – Люц плюхнулся за стол, закинув ногу на ногу. Он забарабанил пальцами по столешнице, периодически бросая взгляд в окно, словно кого-то ждал. Какой мудак попрётся к нам в семь утра?

– Почему? – Роза закрыла конспект и уставилась на меня так, что я сразу понял: она вот-вот обидится. И я бы даже не удивился.

– Потому что, дорогуша, экзамен – это не что иное, как пустая трата времени. Посмотри: почти все студенты учат билеты в ночь перед сдачей. Это значит, что в их памяти надолго откладывается только название предмета и имя профессора. Сам материал забывается в ту же секунду, как только студент выходит из аудитории. Так какой смысл в экзамене? Запомнить имя и название? Я это могу сделать и без лишнего захода в университет!

Брат, как всегда, вмешался, спасая меня. При разговоре с Розой я старался не употреблять гадкие слова и вообще вести себя достойнее, чем был на самом деле. Смысла в этом, конечно, не было, но я почему-то действительно хотел быть для неё немного лучше.

Роза, естественно, ответила ему очередной колкостью. Я молча поставил чашку и вышел в коридор. Не хотелось мешать им отрываться друг на друге перед экзаменом. Может, у них был такой ритуал? В любом случае, я не желал снова быть свидетелем этих ненавистных стонов и песен, которые они посвящали друг другу. Они оба уже привыкли, что я ухожу, как только начинаются эти «дебаты инвалидов».

Без десяти десять мы стояли у кабинета. На двери висел несчастный клочок бумаги (честное слово, в туалетах бумаги и то больше), на котором вытянутым шрифтом было напечатано: «СОБЛЮДАЙТЕ ТИШИНУ». Один из их стандартных запугивающих манёвров.

Я обнимал Розу, пока она копошилась глазами в своих записях. Пытался хоть что-то прочитать у неё в тетради, но быстро сдался – я слишком залюбовался её аккуратным почерком. Рядом Люцифер заигрывал с очередной подругой по сексу, тоже периодически заглядывая в её конспекты.

– О боже, что ж мне делать? Я же ничего не знаю! – раздался за моей спиной голос.

Это была Мелиша Ритот – одна из самых красивых девушек университета и, по совместительству, не самая умная. Я скосил глаза и увидел, как они с подругой очень громко обсуждают, что им делать и как дальше жить.

– Ну, ты, как всегда, похлопаешь глазками, и у тебя всё будет! – ответила ей подруга.

– Да? Это Трокосто, старый зоофил! Я давно заметила, что женский пол его не возбуждает!

Волей-неволей я перестал любоваться почерком Розы и вслушался в этот поток идиотски составленных предложений. Мелишу порой было просто невозможно слушать. Её необыкновенной красоты рот представлял собой сплошную помойку. Особо гадкие слова так и рвались наружу, хотя не заслуживали быть произнесёнными.

Таких девушек мой разум не воспринимал как девушек. Так, кусок плоти для удовлетворения плотских утех. Причём у этой сучки обязательно должен быть чем-то заткнут рот, иначе в процессе она может его открыть – и тогда опустится всё, что может и не может.

Мелиша – эталон мужских страданий и желаний. Самая настоящая проститутка, не уважающая и не ценящая себя. Эта красивая «Барби» ходила с задранным носом, влюблённая в себя до беспамятства, и смотрела на других девчонок, как на сиденье унитаза. И эту «Барби» трахнул мой брат. Мой брат трахнул самую дорогую «Барби» в этом гнилом университете совершенно бесплатно. А о чём это говорит? О том, что её ноги раздвигались как по взмаху волшебной палочки перед каждым, кого она сама желала. Мелиша – боль для мужской части универа, зависть для женской. И абсолютное ничто в моих глазах.

– Пять человек заходят, остальные продолжают молиться! – из-за двери показался предовольный Трокосто и тут же скрылся за ней.

Вот этого мудака мне хотелось видеть меньше всего, но здесь моё желание не имело силы. Схватив Розу, я поволок её к дверям кабинета. Идти первым – лучше. В этом я был уверен.

– Подожди, Гавриил, подожди! – пищала Роза за моей спиной. – Я ещё не всё повторила!

– Тебе это и ни к чему! Всё равно больше, чем положено, в голову не вобьёшь!

– Здравствуйте, мистер Прей и мисс Фреч! – протянул загробным голосом Трокосто и улыбнулся, как нарисованное солнце цвета детской неожиданности. – Мистер Прей, боюсь, вам придётся отпустить мисс Фреч, так как сидеть вы будете в разных рядах. Отпустите её, отпустите!

«Скот», – пронеслось у меня в голове. По его смиренно-довольному лицу я понял, что нам, мягко говоря, будет не совсем приятно. Полулысый говнюк прямо на наших глазах трахал свою надежду поизмываться над нашими мозгами. И самое ужасное, что надежде нравилось, как её трахают, – что совсем не нравилось мне. Не знаю, заметила ли Роза эту огромную жопу, нависшую над нашими головами.

С нами были ещё три человека: Лиос Нэйкэйч, Клейс Лерта и всеми любимый староста – Серж Сток. Каким чудом он затесался в ряды отважных ботанов, всегда идущих первыми с запасом сапёрных жизней, я не знал. Да и какое мне было дело? Не наплевать ли? Я просто понял, что Трокосто собирается распотрошить и грохнуть нас морально. Он готовился к групповому сношению с моим многострадальческим мозгом.

Нас рассадили так далеко друг от друга, что Северный и Южный полюса показались мне соседями по даче. Трокосто подошёл ко мне с кипой мелких листков и навис над партой. На его ужасном лице застыла улыбка голландского наркомана. Мне было интересно, этот мудак торчал или его по жизни так пёрло?

– Мистер Прей, – протянул он и прищурил глаза.

Честное слово, я думал, он сейчас замурчит, – настолько у него была хитрая рожа.

– Да? – улыбнулся я в ответ.

– Ваше имя? – любезно спросил он, покачиваясь у моей парты, как испорченный метроном.

– Гавриил, сэр! – не задумываясь, ответил я, состроив невинный взгляд. – Думаете, кто-то один из нас будет сдавать за двоих?

– Всё возможно, мистер Прей! – улыбнулся Трокосто. – В моей практике уже бывали близнецы. Я видел, на что они способны, когда хорошо понимают друг друга, как могут сотрудничать… что пока тяжело сказать о вас с братом. Хотя всё равно, вы можете попытаться меня разыграть.

– Нет, профессор, не можем, – улыбнулся я. – Дело даже не в том, что мы не всегда находим общий язык. Дело в том, что ни один из нас не является ботаником, поэтому меняться местами – затея не из лучших. Толку – ноль.

– Ну что ж, мистер Прей, в любом случае я должен был уточнить. Тяните билет! – Трокосто развернул передо мной веер из экзаменационных листков.

Не глядя, я вытащил бумажную полоску. «1. Разновидности лжи. 2. Определение реальности». Вот такую херню я прочитал на бумажке. Я сглотнул и поднял глаза на улыбающегося профессора.

– Номер билета? – спросил он так, словно я сидел у следователя на допросе.

– Четвёртый, профессор, – уже без особого веселья сообщил я.

С тоской я взял ручку и уткнулся в девственно-белый лист, лежащий передо мной. Стоит ли говорить, что знал я немного не то, что было в билете?

Вот так я смело пережил самый жуткий момент на сессии. Практически все студенты нервничают в день экзамена ровно до тех пор, пока не вытащат свой «счастливый» билет. Дальше обычно две реакции: либо продолжать нервничать, потому что написанные в билете предложения не несут в себе никакой смысловой нагрузки (хотя, чёрт возьми, должны бы), либо расслабиться, найдя в этих предложениях хоть какой-то сраный смысл.

Я начал немного нервничать, ибо смысла найти не мог. В тот момент мне было проще отыскать хренов смысл в человеческой жизни, но не в этом билете.

– Сорок минут, Гавриил, дальше вы идёте отвечать первым! – заявил Трокосто, стоя над моей душой. По моим выпученным глазам он всё понял и, судя по всему, решил, что сейчас будет весело. – Удачи! – глумливо шепнул он и пошёл к следующему «счастливчику».

Я нервничал, нервничал и нервничал. «Разновидности лжи». Я нервничал. «Определение реальности». Я продолжал нервничать. «Разновидности лжи». «Определение реальности». Внезапно в моей голове яркими вспышками понеслись воспоминания, где Трокосто, как в реальности, вёл свои лекции. Я нервничал. «…Ложь имеет несколько форм. Мы отходим от научных столетней давности определений и углубляемся в жизнь…» «Определение реальности». Я улыбался и нервничал. Я вспомнил. Я… вспомнил.

– Мистер Прей! – позвал меня Трокосто, продолжая улыбаться как полный кретин. – Прошу вас! Надеюсь, вы готовы!

– Я тоже надеюсь, – ответил я и пошёл к его столу с исписанным листком, билетом и зачёткой. Я не нервничал.

В тот момент я был уверен, что уж на тройку-то точно наговорю, поэтому совсем расслабился. Пока шёл к нему, мельком посмотрел на Розу: она что-то усердно писала, ни на кого не глядя. Я знал только номер её билета – семь. Что было в нём – тайна.

– Позвольте? – Трокосто вытянул руку, явно ожидая увидеть мой билет. Я не заставил его долго ждать.

Профессор что-то пометил на своём листке, я молча наблюдал. Трокосто писал куриным почерком и периодически издавал звуки, напоминающие коровье мычание.

Я посмотрел на Розу: белоснежный ангел с чёрной гелиевой ручкой в руках что-то выводил своим почти стенографическим почерком. У меня защемило в чёртовой груди. Я совсем мудак! Мне надо было сдавать экзамен, а я тонул в любви к этому ангелу.

– Я слушаю вас, мистер Прей! – наконец, Трокосто прекратил записывать свою белиберду. Я почему-то был уверен, что он рисовал с меня портрет, будучи в полной уверенности, что мы с братом попытаемся его обмануть. – На какой вопрос будете отвечать первым?

– На первый и буду, – растянулся я в фальшивой улыбке дауна и завертел ручкой в руках.

– Начинайте! – Профессор развалился на стуле, словно жирный босс в какой-нибудь богатенькой компании.

– Существует несколько форм лжи, – начал я так, будто сам был профессором. – Начнём с самой маленькой и безобидной, на мой взгляд, – это умолчание.

– Что такое умолчание? – Трокосто вопросительно поднял брови.

– Умолчание – это форма обмана, подразумевающая сокрытие правды. Человек просто не говорит то, что является истиной. По мне, так это самая безобидная форма. Далее я бы назвал так называемую «белую ложь» – умышленное искажение информации, которое совершается в благих намерениях. Как вы нам и говорили, «белая ложь» – святая ложь, за которую ни ад, ни рай не покарают. Вот только благо от неё получает тот, кто лжёт. Собеседник, по большому счёту, не получает ничего. Цель достаточно проста: красиво соврать, притвориться, что делаешь это кому-то во благо, а на деле неплохо поиметь с этого лично, чтобы потом рассказывать друзьям о своём героизме с печальным лицом.

– Хорошо, мистер Прей! – Трокосто улыбнулся и склонил голову. – Продолжайте.

– Существует такой вид лжи, как патологическая. Я считаю, что это люди-наркоманы, которые вместо наркотиков постоянно говорят неправду. Они получают от этого несказанное удовольствие, кайфуют, одним словом. Если в человеке сочетается «белая» и патологическая ложь, то это идеальная комбинация: и благо всегда под рукой, и удовольствие от сказанного, и окружающие думают, что ты герой. Но, по-моему, самая ужасная ложь – неосознанная. Человек врёт, грубо говоря, сам того не желая, ввиду каких-либо обстоятельств. Он не получает ни удовольствия, ни выгоды, а такое поведение – это катастрофа и измывательство над собственным организмом. Ибо человек без блага – просто одноклеточная козявка.

– Что вы можете сказать об осознанной лжи? – Профессор хитро прищурил глаза и поджал губы. Эта сволочь жаждала моего провала, а я не мог доставить ему такого удовольствия.

– А… сэр, я бы сказал, что «белая ложь» в какой-то степени и есть сознательная. Сознательная ложь – это умышленное и продуманное извращение реальности, зачастую ради собственного блага. А «белая ложь» – это осознанная ложь во спасение. Чаще всего, в своё собственное спасение, под предлогом заботы о ком-то или о чём-то ещё.

– Вы сказали «искажение реальности»… Как я вижу, в вашем билете второй вопрос как раз о ней. Дайте определение этому замечательному слову. Как вы его понимаете? Разрешаю своими словами, отходя от определения, которое я давал на лекции.

Я усмехнулся и посмотрел на Розу. Она сидела с ручкой во рту и смотрела на меня восторженными глазами. На своё несчастье, я увидел, как её язычок касается колпачка ручки. Твою ж мать… Я чуть с ума не сошёл. То, что творилось у меня в штанах, напрочь выбивало из колеи.

– Мистер Прей?! – позвал Трокосто. – Я жду.

– Э… Хм… реальность… – я молился про себя, чтобы образ Розы с этой дрянной ручкой в её ангельском ротике свалил из моей головы и вернул мне определение реальности.

– Да, реальность! – Профессор растянулся в коварной улыбке, думая, что я просто не знаю ответ. Да чёрта с два он угадал! – Мистер Прей, вы же знаете, что я не могу поставить вам оценку, даже если засчитан только один ответ.

– Реальность – это «сейчас». То, что происходит в данный момент, что нельзя ни выкинуть, ни потрогать. Это некое бытие, от которого невозможно избавиться и которое невозможно присвоить. Реальность – это мы с вами, деревья, падающий снег за окном. А искажение реальности будет, если я скажу вам, что за окном идёт дождь, меня зовут Люцифер, а вы – женщина. Реальность можно поделить на подвиды. Например, реальность-галлюцинация: у человека под наркотиками реальность искажена, объекты деформированы. Существует виртуальная реальность, которой мы все должны быть благодарны за то, что именно она делает из нас людей. И да, мы можем смело утверждать, что реальность у каждого своя.

– Что вы подразумеваете под этим? – Трокосто загадочно улыбнулся.

– Под этим я подразумеваю, что не существует одинаковой реальности для двух людей. Каждый человек воспринимает всё по-своему: цвет ваших глаз, цвет моих, размер вашей одежды… Всё это мы видим по-своему, и каждый человек видит нас по-своему. Мы можем рассматривать реальность как истину, то, что происходит на самом деле…

Я говорил и говорил. Мне казалось, я говорю бесконечно. Порой Трокосто усмехался, что, скорее всего, означало, что я нёс бред. На самом деле, я даже не думал об искренности своих собственных слов. Я не верил самому себе. Какого чёрта? Как так можно существовать, не веря себе? Нет реальности, нет правды, соответственно, нет и лжи. Это, чёрт возьми, как бог и сатана – невозможно существование одного без другого, всемирный инь-ян. Но не верить себе – крайняя степень идиотизма, столь успешно распространённого людьми.

Какая на хер реальность? Какая к чёрту ложь? Ничего этого нет. Есть только то, во что человек хочет верить. Если ложь – это искажение реальности, а реальность у каждого своя, значит, лжи не существует вовсе! Человек лишь говорит то, что извлекает из своей реальности, и его мгновенно называют лжецом. Но, чёрт побери, как показать свою собственную реальность другому человеку? Это же невозможно ни фига! Во-первых, надо заставить его отказаться от своей реальности. Но вот вопрос: человек может видеть только то, что он видит, ему чужая реальность на хрен не сдалась. То есть он не хочет становиться лжецом, будучи им с самого сраного рождения.

А если представить, что реальности не существует, то ложь опять-таки не может существовать, потому что в таком сраном случае нечего искажать! Реальность – фрагмент настоящего? Сукин сын, настоящего же тоже не существует: нет той паскудной секунды, что задержалась бы в настоящем, нет той миллисекунды, нет ни атомов, ни молекул, существующих в несуществующем настоящем.

Часы – самый, мать его, коварный показатель будущего и прошлого, но даже это мудрёное и мерзопакостное устройство, умеющее отсчитывать проклятое время (которого, кстати, всегда мало), не может указать на настоящее. На циферблате есть секунда в прошлом и секунда в будущем, но её никогда не будет в настоящем. Фотографии хранят прошлое так же, как память. Планы и вариации мудацкого будущего хранит воображение. Но что хранит несуществующее настоящее?

Ничто. Никак. Нигде.

Трокосто с чистой совестью поставил мне твёрдую четвёрку, испоганил мою девственную зачётку своей мерзкой подписью и отправил за дверь, указательным пальцем подманивая к себе Розу с гондонской улыбкой на лице.

– Позовите Люцифера! – крикнул он мне вслед и уставился на мою белоснежную жемчужину.

– Иди, выродок! – подошёл я к брату и шепнул ему на ухо, пока он тёрся у очередной дамочки.

– Я не хочу сейчас! – отрезал брат и снова прицепился своими клешнями к девушке.

– Да кто ж тебя спрашивал-то о твоих гнилых желаниях? – усмехнулся я. – Трокосто ждёт тебя. Прямо сейчас.

– Сволочь! – выругался Люц, чмокнул девушку и вошёл в кабинет.

«Вот урод», – подумал я, глядя ему вслед. Я нисколько не переживал за брата, ибо эта сволочь могла выкрутиться из любого дерьма. Мне просто хотелось дождаться Розу и пойти куда-нибудь погулять.

– Гавриил? Ну что там? Он зверь? – услышал я за спиной открывающуюся помойку Мелиши. Хуже всего было то, что я не только услышал её голос, но и почувствовал её руку на своей спине. Она провела пальцами вдоль моего позвоночника и остановилась почти у задницы. Я отчётливо это прочувствовал, так как был в лёгкой кофте, которая от её прикосновений превратилась в шёлк (сраная моя реальность).

– Нет, разве что полевая мышь, которая потеряла свою норку и охренительно зла из-за этого. А так больше ничего, – сказал я вполоборота, слегка улыбаясь. Я не видел её лица, но горячую руку на нижней части спины всё ещё чувствовал. Эта несуществующая для меня девушка, видимо, не собиралась её убирать.

– Мне стоит его опасаться? – Чёртова дрянь занялась флиртом, даже не догадываясь, что для меня она всего лишь призрак.

– Тебе стоит выкопать новую норку для рассвирепевшей мышки, иначе станешь зерном подсолнуха, и тебя проглотят вместе с шелухой, – прошептал я ей на ухо, аккуратно убирая её руку со своей поясницы.

– Ты мне нравишься, Гавриил! – Мелиша растянулась в белоснежной улыбке.

Моему шоку не было предела. Я нравился Мелише! Да твою ж мать-то… Не могу сказать, что я обрадовался или расстроился, но то, что я до безумия удивился, – это да.

– Э… кажется, снег перестал, – ответил я и тут же захотел двинуть себе по лбу так, чтобы глаза вывалились.

В коридоре не было окон, а я, как всесильный ведьмак, рассказывал об изменениях в погоде в ответ на признание в симпатии. Какое же я золотце, не правда ли? Судя по удивлённому лицу Мелиши, она тоже была искренне шокирована моими паранормальными способностями. Почему-то в тот момент мне показалось, что я всю свою сознательную жизнь буду чувствовать себя мудаком: из моего рта вылетают потрясающие по смыслу предложения, на хрен никому не нужные – и мне в том числе, – а после этих умных слов я чувствую себя главой притона педерастов.

– Гавриил! – я услышал спасительный возглас, принадлежащий Розе. Как же, чёрт возьми, я обрадовался, что мне не придётся выдумывать историю о том, как я узнал, что снег прекратился.

– Пока! – полебезил я, пропищав тонким голоском прощальное слово, и ломанулся к Розе. Тут мне словно кол в задницу вогнали. Невооружённым глазом было видно, что на лице моей девушки застыла разъярённая ненависть. Как же я обрадовался! Меня ревновали!

– Как сдала? – спросил я и уставился на неё, похожий на бешеного пса с вываленным языком и капающей слюной. Я был в дичайшем восторге от её ревности.

– Пять! – ухмыльнувшись, ответила она. – Чего Мелиша от тебя хотела?

– Спросила, как проходит экзамен, пытает ли Трокосто студентов раскалёнными щипцами! – быстро ответил я и взял её за руку. Её холодные пальцы казались безжизненными в моей ладони. Роза не сжимала мою руку. Вот так мерзопакость-то! Она обиделась.

– В чём дело? – спросил я, упорно делая вид, что всё нормально и я, вообще, ни черта не понимаю.

– Ни в чём. Пошли, – сухо ответила она и двинулась вперёд. Я дёрнул её за руку, подтаскивая к себе. Роза подняла глаза – огромные океаны – и посмотрела на меня, захлопав ресницами. Господи, я поражался, с какой скоростью менялись эмоции на её лице: злость, ревность, ненависть, любовь… Я крепко держал её за руку – на всякий случай, вдруг мадам взбредёт в голову влепить мне пощёчину прямо на глазах у всего университета.

– В чём дело, Роза? – спросил я ещё раз, превосходно скрывая свой триумф. Роза хлопала пушистыми ресницами и пыхтела, как паровозик из детской железной дороги. Я был безумно рад, что поймал её на ревности, и мне было даже не страшно, что, возможно, придётся извиняться.

– Мне не нравится, когда Мелиша разговаривает с тобой! – Роза не стала ходить вокруг да около. У неё был точный приступ ревности.

– Она просто спрашивала…

– Эта тупая девчонка положила глаз на твоего брата. Одной совместной ночи ей показалось маловато, она хочет больше. Но так как ей глубоко наплевать, кто из вас Люцифер, а кто Гавриил, она может и к тебе домогаться!

Пока я слушал её, у меня чуть ли не судороги начались от счастья.

– Роза, ты не можешь злиться на меня только потому, что Мелиша спросила об экзамене!

– А я и не злюсь, я просто в бешенстве! – на меня уставились пылающие огнём глаза.

– Успокойся, ладно? Мы с братом похожи только лицом, поведение у нас совершенно разное, ты уже могла в этом убедиться. Я не собираюсь приставать к Мелише – этой девушки для меня не существует…

Ну вот. Я уже начал оправдываться в том, чего не делал, чего не было даже в мыслях. За всё время общения с Розой я всё больше убеждался, что она манипулирует мной, а я не всегда хотел этим манипуляциям сопротивляться. Девушки постоянно пытаются заставить мужчин сделать три вещи: услышать слова любви; слова сожаления, неважно, кто виноват (ведь виноваты всегда двое, но извиняются почему-то только парни); и слова «ты всегда права, дорогая». Да, в тот момент я оправдывался, чтобы избежать ссоры. Но я не хотел говорить ни одну из тех фраз, которую Роза явно ожидала услышать.

– Просто пойдём прогуляемся? – предложил я. Она смотрела на меня так, словно я предложил ей заняться групповым сексом прилюдно. Я дотронулся до её лба и погладил милую морщинку, которая придавала ей суровый вид. Я хотел, чтобы эта морщинка разгладилась, но вместо этого рядом появилась ещё одна – удивлённая. Какое же я всё-таки сентиментальное ничтожество!

– Хорошо, – процедила Роза сквозь зубы. Было видно, как все чувства боролись в ней. Своей чудной, белоснежной головкой Роза понимала, что несёт херню. Но она уже начала её нести, а остановиться – на это нужно слишком до хрена сил. Роза была слаба, настолько эмоционально слаба, что мне её становилось просто жалко. Милая девушка обожала нести собачью чушь, и каждый раз, когда она это понимала, её лицо менялось. В щенячьих глазах читалось «блин, какая чушь!», но рот продолжал выплёвывать незаслуженные проклятия.

– А ты брата не хочешь подождать? – внезапно спросила она. Я снова удивился. Почему её опять интересует это отродье?

– Нет. Зачем? – я изобразил удивлённое лицо вместо разгневанного. Может, как только Роза оказывалась в неловком положении передо мной, она тут же приплетала Люца, специально чтобы меня побесить?

– Не знаю…

– Ты с ним хочешь погулять? – спросил я прямо.

– Нет! – с лёгкой агрессией ответила она и пошла вперёд. Мои предательские глаза поползли по её круглой попе, а руки вспомнили то чувство, когда они дотрагивались до её тела. Я, как озабоченный маньяк, шёл позади неё и пускал слюни. Я хотел схватить её, затащить за угол и насладиться этим шипастым цветком.

Мы пошли в парк, умудрились купить пива и сигарет. Хоть на улице и шёл снег, было невообразимо тепло, и приятный холодок пощипывал щёки. Мы шли в обнимку и глотали ледяное пиво. Роза уже успокоилась и, вроде бы, даже забыла о существовании Мелиши и Люцифера.

Пусть я выгляжу полной развалюхой, слабаком, но в тот момент я был счастлив. Невозможно описать счастье в такие идиотские минуты. Не существует таких слов – ни матерных, ни высокопарных, никаких, – чтобы выразить то, что кипит внутри. Сраное счастье, как и передача чувств, не поддаётся описанию. Что тут счастливого, если посмотреть ближе? Зима, ты таскаешься по улице с пивом, в котором плавает лёд, рядом идёт девушка с жутко накрашенными бровями, которая полчаса назад пыталась сравнять тебя с калом, выудить из тебя идиотские слова из бестолковых сериалов. А ты идёшь и понимаешь, что ты, чёрт возьми, счастлив, и даже не можешь описать своего грандиозного счастья. Назвать такого человека ремарковским «последним романтиком»? Нет, последней бессловесной тварью.

Настроение у Розы поднималось, как ртуть в градуснике у лихорадочного больного. Я счастливо и отрешённо думал, какого ж хера мне делать дальше. Тринадцатое января. Девятнадцатого – у Розы день рождения, а двадцатого в расписании стоял зловещий предмет Лафортаньяны. Но мне было плевать на эту психованную истеричку; я переживал, что у меня всего пять дней, чтобы девятнадцатого января Роза была счастлива. Сраное счастье, которое я должен был ей подарить.

Люди всю жизнь становятся консерваторами, либералами, идеалистами, херистами, но беда в том, что неважно, какую философию человек избирает, – счастье он получает не от своих идиотских мыслей, а от материализма. Люди мгновенно становятся материалистами, как только речь заходит о счастье, при этом у нас хватает наглости говорить всем подряд: «Я идеалист, я питаюсь духовной пищей». Ха-ха! Сколько бы мы ни сожрали своей духовной пищи, без материальной – сдохнем. А женщина сдохнет без материального подарка. Это же элементарно. Стоит просто представить лицо девушки, когда ты даришь ей билет в консерваторию на затраханный до мозга костей концерт Вивальди, который, наверное, уже лбом пробил крышку гроба от того, как его произведения исполняют бездарные музыканты. А теперь представьте её лицо, когда перед ней открывается что-то дорогое, блестящее или конверт, испускающий запах денег.

Мне не было жалко для любимой девушки никакой херни, я не против материализма. Но где мне было взять основное материальное говно – деньги – на фигню, желаемую девушкой?

– Ты меня любишь? – вот от этого вопроса я чуть не выронил бутылку, не споткнулся о собственную ногу и не выругался матом. Я остановился и уставился на запорошенные снегом деревья. Это был охренительный провал. Если бы я смотрел на неё, а не на гадкие снежные ветки, может, я бы и ответил быстро на этот наглый вопрос.

– В чём дело? – спросила она, пытаясь отвлечь меня от злосчастного дерева.

– Ни в чём… – прошептал я.

Мне было не по себе от таких вопросов. Я впал в ступор, а Роза, судя по её лицу, впала в приступ бешенства. Девушки думают, что парням нечего стесняться, что мы не имеем права бояться или смущаться… В общем, мужик – это сраный робот, которого природа сотворила для воспроизведения потомства, и больше от нас толку никакого. Роза не понимала, что я смущаюсь говорить такие слова. Она, скорее, считала меня мудаком, который боится сказать о том, что чувствует. И мне было плевать на это!

– Что значит «ни в чём»? – переспросила она, приподняв брови. Она приготовилась нападать. – Ты не хочешь отвечать? Или ты стесняешься?

Я посмотрел в её большие голубые глаза и улыбнулся. Внешне я сохранял спокойствие, но внутри меня творился полноценный ад. Мы были вместе пять месяцев… Я должен был сказать о своих чувствах. Но неужели она ничего сама не видела? Как я к ней отношусь? Неужели не чувствовала? На кой чёрт нужно было задавать такие вопросы? Чтобы польстить самолюбию?

– Ты не замёрзла? – спросил я очередную глупость за этот день.

– Нет. Я хочу, чтобы ты ответил, – Роза улыбнулась и прижалась ко мне, специально пробуждая моё мужское начало, которому было абсолютно плевать на зимнее время.

– Господи… – прошептал я, обнимая её, ужасно желая и жутко ненавидя её одновременно.

Пару раз в неделю я стабильно спрашивал себя: «Почему именно эта девушка?» Импульсивная, крикливая, постоянно обижается, безумно любит себя, хочет быть ещё женственнее, чем её сделала природа, хохотушка, скандалистка, упёртая… «Почему именно она рядом со мной?» Но ответа не было. Даже если бы какой-нибудь невидимый мудак всё-таки сообщил мне ответ, я бы всё равно его не услышал. Почему именно я должен был говорить ей эти слова? Почему я вообще должен был говорить? Моя душа никак не хотела мириться со словом «должен», а мозги – неугомонная гадость – прекрасно понимали, что это моя жизненная стезя.

– Почему ты молчишь? – голос Розы медленно, с каждой буквой, переходил на сопрано. – Тебе вообще нечего мне сказать? Я ничего не значу для тебя?

У меня перед глазами промелькнула пара картин из сопливых мелодрам, которые любила смотреть наша мать. Недолго думая, я воспользовался одной из них. Я просто нагло поцеловал её, чтобы она помолчала, а мой тупой мозг сообразил бы, что делать дальше. Ну никак я не хотел говорить слова любви именно в тот момент! Но Розе было невозможно объяснить, что «я люблю тебя» должно вырываться из тела само, естественным путём, а не когда кто-то выпрашивает сраные признания. Я никогда в жизни так долго не целовался. Я просто боялся прекращать, боялся, что она продолжит задавать глупые вопросы, заставляя меня говорить то, что хочет слышать. Через какое-то время она отпрянула, хватая ртом воздух.

– Фух! – рассмеялась Роза, хватаясь за меня руками. – Это было забавно! Что на тебя нашло?

– Ничего! – я опустил голову и смущённо улыбнулся. – Пойдём!

Вечером мы с Розой сидели на кухне и пили чай. Она больше не вспоминала о своём вопросе, ну или делала вид, что забыла о нём. Мы обсуждали гадкий университет, который порядком мне надоел и к тому же стал вмешиваться в мою личную жизнь.

– Ты даже не подождал меня, дружище! – уже совсем вечером в дом ввалился Люц. Он был немного пьян и, как всегда, весел.

– Ты сдал, что ли? – спросил я, разглядывая его измазанную в помаде физиономию.

– А у меня был выход? – спросил он, присаживаясь к нам за стол. – Конечно, сдал! Пять!

– Пять? – Роза открыла рот и вытаращила глаза.

Если мне было наплевать на оценки брата, да и на свои тоже (главное, что мы сдали этот унылый кал), то Розу очень беспокоили циферки в её зачётке. И не только в её. Она так тщательно готовилась к экзамену, чтобы получить убогую пятёрку, и, конечно же, её взбесило, что Люцифер, который всё это время трахался, бухал и шлялся, тоже получил пять.

– Ага! Злишься, лапушка? – с вызовом спросил он её. Я хотел было начать ревновать, но передумал: назревала очередная перепалка, зачем мне тратить нервы на бессмысленную ревность?

– Как? – выдавила из себя Роза, скрипя зубами. В тот момент я решил абстрагироваться от реальности и молча понаблюдать за этой глупой разборкой.

Меня поразила внезапная красота Розы. Для меня она была каким-то, мать его, божеством, ангелом. Но, к моему счастью или несчастью, я умел смотреть на неё двумя парами глаз: глазами любовника и глазами постороннего человека. Со стороны Роза была безумно симпатичной, но не ослепительно красивой. Однако в момент злобы я мог спорить с кем угодно, что она была прекрасна: белоснежная, рваная чёлка падала на глаза, а расширенные чёрные зрачки блистали гневом Ареса. Вот что пятёрки делают с девушками!

– Как-как… – передразнил её Люцифер. – Я умею разговаривать с людьми, Золотце! Особенно с такими, как Трокосто! Я раскусил его!

– Что это значит? – спросила Роза. Я смотрел на её безумные глаза и ждал, что из них вот-вот посыплются искры.

– Это значит, что Трокосто – несчастный, использованный гондон! – рассмеялся Люцифер и прикурил сигарету, неотрывно разглядывая огромные глаза Розы.

– Да уж, Люцифер! – выдержав паузу, сказала Роза. – Очень содержательно и доступно, а главное, как понятно-то! Знаешь, тебя противно слушать. Вместо рта у тебя просто помойка! Если тебе нравится жевать помои, я не в силах это запретить, но я в силах запретить тебе разговаривать со мной так! Я не желаю слушать эту… мерзость! – Роза встала и пошла наверх.

С улыбкой на губах я проводил её взглядом. Что же случилось бы, если бы она смогла залезть в мою голову и увидеть мозг, заваленный жутким словесным поносом? Самое ужасное – я был не совсем против этого навоза в голове и на языке.

– Ну что, Золотце? – переспросил я брата, глядя на его постную рожу: он, видимо, хотел ещё чуток полаяться с Розой и никак не ожидал, что она уйдёт.

– А вот ты отвали от меня! – Люц снова улыбнулся и переключился на меня. – Уж перед твоей рожей я точно слова выбирать не буду! Чего это она такая неженка? Я же лично ей ничего оскорбительного не сказал!

– Оскорбительно было то, что ты вообще появился на кухне! – улыбаясь, ответил я. – Ты действительно нашёл общий язык с Трокосто? Как? Что ты ему наплёл?

– Случаи из жизни, братишка! На самом деле, я немного раздражён. В пабе сидел с очень миловидной дамочкой. Уже собирался тащить её домой и обмывать женским теплом свой первый экзамен, как эта дрянь пошла в туалет и больше не вернулась! Я, чёрт, прождал её полчаса, и только потом понял, что меня тупо надули! Как ты думаешь, что я сейчас испытываю?

– Я думаю, что тебе паршиво, но это хорошо. Отдохни хоть одну ночку. Послушай тишину, раз ты сегодня неудачник, но зато с пятёркой!

– Пошёл ты! – Люц второй раз послал меня и развалился на стуле, попивая пиво и улыбчиво посматривая на меня.

– Люц, что мне делать? – прошептал я, уставившись в стол. Люцифер икнул и поставил бутылку на стол.

– Чего? Ты о чём? – спросил он, ничего не понимая. – Куда ты вляпался?

– Никуда! – быстро ответил я всё тем же шёпотом. – И не мог бы ты орать потише!

– Мог! – Люцифер перестал орать на весь дом. – Что ты натворил?!

– Ничего! У Розы день рождения девятнадцатого! Вот чего! – сказал я и скосил глаза в сторону.

– А… ну, это жопа! – брат улыбнулся и снова схватился за бутылку. – Глубокая, ни хрена не светлая жопа, брат!

– Спасибо, Люц! Ты мне просто охренительно помог! – я злился.

Разговаривать с братом на такие темы – полезное дело, тренирующее мозги и нервы. С одной стороны, можно было всё сделать и без его помощи, но с другой – через его постель прошла не одна рота девушек, которые перед этим изливали ему души. Люцифер – просто депо женских переживаний, плачей, радостей, желаний и соплей. Говорить о какой-либо девушке без брата означало получить целую кучу кала на голову.

– Какие мысли? – спросил он, расслабившись. – Я могу с лёгкостью охарактеризовать твою даму, без специальной подготовки!

– Валяй! – почему-то впервые мне стало интересно мнение брата, хотя я и знал, что он будет высказывать его жёстко, используя нелицеприятную лексику. А я очень не любил, когда кто-либо оскорблял мою девушку.

– Человек может всё, брат мой, абсолютно всё. Нет никаких рамок и пределов ни для кого, кроме тех, которые он сам создаёт себе, чтобы потом всем ныть, какой он, твою мать, несчастный, потому что у него ничего нет и, видите ли, взять ему это неоткуда! А всё потому, что некая ленивая дрянь сидит и только мечтает о том, чтобы что-то свалилось ей на пустую голову. Я ведь никогда не был против детских наивных мечтаний, но мы же взрослые люди, мы научились пользоваться письками и иногда мозгами… которые приносят нам идиотские барьеры, типа мешающие достичь реальности!

Я смотрел на брата и думал: а не двинулся ли он умом окончательно? На кой хер он говорил мне такие странные вещи? Что он хотел этим сказать? Он что, мудак? Я его спросил об одном, а он выдал мне престранную тираду, не имеющую ни одной общей нити с темой разговора!

– Люц, ты как? Всё нормально? – почему-то спросил я, немного всё-таки изпереживавшись за душевное состояние единственного родственничка.

– Ты ни черта не понял! – огрызнулся он с лёгкой улыбкой на гнусной роже. Я расслабился: брат был в порядке, никакой злобный дух им не завладел.

– А что я должен был понять из твоего офигенно философского ответа, который вообще не имеет здесь места! Я спрашивал о Розе и её дне рождения, а не про способности человека!

– Очень даже всё имеет место! Человеческие способности и день рождения твоей мегеры – чуть ли не эквиваленты! – рассмеялся брат.

В тот момент я почувствовал себя до невозможности тупым. Я просто не понимал, о чём говорил новорождённый философ.

– Да… Совсем дело плохо! – продолжил Люц, глядя на мой отсутствующий взгляд. – У тебя пять дней до всемирного счастья! Ей же восемнадцать будет? Нет? Да мне по боку, на самом деле! В общем, что я могу тебе посоветовать: топай на вокзал, сейчас там наверняка пришло пару товарняков, и алкаши, как всегда, не справляются с разгрузкой. Иди, помоги им. За пять ночей, я думаю, ты нагорбатишься ей на золотое колечко.

– Золотое колечко? – изумился я. Да ёжкин же кот, он что, доконать меня хотел? Золотое, чёрт возьми, колечко! На кой чёрт Розе золотое колечко?

– Брат, ты вообще что ли наглухо тупой или поржать надо мной задумал? – Люц то ли изумился, то ли взбесился – я не понял его эмоцию, но точно осознал, что он не шутил. – Алло, Гавриил! Ты – молодой человек, в твоей кровати – девушка. Девушки и аурум вступают в потрясающую химическую связь. Ты спрашиваешь, на кой чёрт ей это колечко? На кой чёрт водороду одна молекула кислорода в воде? Это ты знаешь, да? То же самое и с девушками: аурум – это их вторая молекула, без которой не будет воды. Не все этого требуют, но ни одна не откажется! Выбор за тобой, братишка!

Люц жадно присосался к своему пиву, лукаво рассматривая меня. Золото. Девушка. Может, Люц был в чём-то прав, я не знал наверняка. Девушка. Золото. Почему именно с этим металлом? Почему не с железом? Почему хотя бы не сраный аргентум? Забавно, что я являлся переходником для этой чудной реакции. Но я не заметил в Розе потребности в жёлтом металле.

– …Слушай… Она не должна знать, что я работаю по ночам…

– Думаешь, она будет переживать за твоё драгоценное здоровье? – перебил меня Люцифер.

– Да нет, просто тогда это будет не сюрприз, если она узнает, что я хожу на подработку. Ей сразу же станет интересно, почему я это делаю. Понимаешь? – тихо и с некой печалью в голосе сказал я.

Мне просто стало хреново от слов брата о девушках и золоте. Я не верил, что то же самое можно было сказать о Розе. Чёрт, о ком угодно, только не о ней! Мой седовласый ангел класть хотел на металл гепатитного цвета. Эта девушка была выше всяких побрякушек… Но я должен был проверить! Да, да! Я верил ей, но не совсем. Как можно кому-то полностью доверять? Как… Чёрт, я даже не знаю как кто! Ты сам себе не веришь полностью, а уж другому человеку – очень сомнительно! И конечно, независимо от реакции Розы на золото, я всё равно буду любить её… Самовнушение…

– Люц, короче, она не должна знать, что меня нет дома! – выпалил я, сделав серьёзную рожу для полной убедительности.

– Ну, я могу с ней покувыркаться, пока ты будешь потеть… Уверен, она не заметит разницы! – Люц растянулся в паршивой улыбке.

– Тогда я буду думать, что положить тебе в гроб! – проскрипел я, очень сильно надеясь, что этот козлёнок шутил, используя свой ничтожный юмор.

– Вот когда-нибудь я дождусь от тебя благодарности! – он рассмеялся. – К кому же тебе идти за помощью, как не к брату? Я сделаю всё, чтобы она не заметила!

– Не вздумай к ней притрагиваться! – мне было не смешно. Ему я тоже не верил. Ему, чёрт, я, наверное, меньше всего верил! Но идея мне нравилась. Его рожа отвлечёт… ладно, заменит мою, и он прав… Роза не заметит разницы… Я даже не знал, обидеться ли на неё мысленно за это или это нормально? Ведь никто не видел разницы между нами, кроме нашей матери.

– Доверься мне, братишка! – Люц подмигнул мне и поплёлся наверх в гордом одиночестве.

Я уже забыл, когда в последний раз видел его одного, идущего в спальню. Наверное, это было к лучшему – пусть отдохнёт.

Когда я поднялся к Розе в комнату, было уже около двух часов ночи. Она спала. На её лицо падал свет фонаря, и, чёрт возьми, она была прекрасна: нимфа, сбежавшая из сказки Андерсена. Я так страстно желал эту нимфу… но её день рождения… вагоны… Я коснулся её руки и улыбнулся: если ей нужны молекулы аурума, я достану их для неё.

До пяти утра я тягал огромные тюки, деревянные коробки, бочки и какую-то другую херню. Я опьянел от усталости и снова отрезвел. Я распотрошил не один вагон за это время. Работал очень быстро: чем больше вагонов, тем больше денег. Я даже сам не знал, что способен на такое. Я тягал, складывал, брал, тащил, отпускал. Время шло. Я спотыкался, но тащил; руки тряслись, но я держал. Я успел так много, сколько раньше не получалось. Раньше я не верил в себя, а тогда… тогда поверил в нужду.

Вот такая замечательная фигня эта нужда – поверишь во все силы и в себя заодно. А если рядом есть ещё и человек, который подкинул эту нужду, то всё получится в два раза быстрее. Роза была именно этим человеком, а я – всего лишь сраная пешка, помогающая достать ей нужду.

Утром я пришёл домой, быстро ополоснулся и буквально упал рядом с девушкой, ради которой отключил на хер свой мозг. Не каждый человек может заставить себя отключить мозги и пользоваться только конечным роботом. Роза заставила меня сказать голове: «Всё отлично, нам было хорошо вдвоём».

В восемь утра Роза открыла свои замечательные голубые глаза и, конечно же, пнула меня: чего это я сплю-то? Я проснулся. Я сделал вид, что выспался. Я ненавидел её в тот момент. Искренне ненавидел, но выспался.

***

Девятнадцатое января. Я трясся от холода под дверью ювелирного магазина, в то время как Роза нежилась в кровати, наслаждаясь сном. О… сон. За пять дней жуткой работы я стал похож на наркомана с огромным стажем, который одной ногой стоит в могиле: у меня появились синяки под глазами, сосуды все полопались – то есть, мои глаза были всё время красными, – руки тряслись, голова болела. Почувствуй себя стариком в девятнадцать лет. Но голова не думала об этом! Она была занята только днём рождения Розы.

Я стащил одно из её колец, чтобы подобрать новое по размеру, и надеялся, что она не успеет проснуться до моего возвращения, ну или просто не успеет прийти в себя.

Утро было чертовски холодным, я проклинал всех и вся, кроме Розы. Но я ждал.

В течение пяти дней я не потратил ни одной копейки. Я не ел, не пил, не срал, не ссал… да чего уж там, я не жил. Пять дней выпали из моей жизни. Всего, чего я хотел, – это подарить Розе необходимый компонент, чтобы она вступила в реакцию, сказать ей, что я всё-таки люблю её, и упасть спать. Мне кажется, я проспал бы пол своей жизни. Люц рассказал, что за все пять дней ему пришлось только один раз притвориться мною.

Роза проснулась ночью и пошла искать меня. Каким-то чудом услышав это, Люц прокрался на кухню и сел за стол, притворяясь, что что-то пишет. Естественно, Роза, увидев чувака в моей майке и трусах, держащего ручку в руках и знающего, что с ней делать, сразу же подумала, что перед ней не может сидеть отморозок Люцифер. Но этого отморозка мне до сих пор хочется прибить. Ведь когда Роза решила, что это я, то стала допытываться, какого чёрта я там вырисовываю. Мой ненаглядный братик не смог придумать ничего более умного, чем сказать:

– Пишу стихи для тебя.

И затем он клятвенно пообещал вручить их ей девятнадцатого января, то есть в тот день, когда я хотел сделать Розу счастливой.

В общем, спасая мою многострадальческую задницу, он навалил на неё ещё больше кала. Так что, помимо ночных разгрузок, мне, чёрт возьми, надо было ещё и стих чёртов сочинить.

Стоит ли говорить, что я очень смутно помнил, как выглядят стихи? Я даже не говорил о какой-либо возможности написать самому эту херню. Конечно же, «спасибо» я брату сказал в троекратном размере. Я ненавидел его. Хоть он и доказывал, что у него не было выбора, я всё равно думал, что это было сделано специально.

Ну и в результате, пока Роза готовилась к встрече с чокнутой Лафортаньяной, я, вместо того чтобы спать, сидел и пытался притвориться поэтом. Для этого у меня было почти всё: ручка, бумага, девушка, нищета, молодость и любовь… Но мне не хватало боли! А это очень сильный недостаток. За неимением боли писать искренне не выйдет. Без боли всё получается слишком лживым. Чего стоит написать стих, посвящённый любви, без боли? Ничего. Но найти смысл этих строк будет проблемно. Пустота чернильных строк – стих без боли. Но одна лишь черта, проведённая болью, вмещает в себя не одну страждущую жизнь и всё, что с ней связано… Твою мать, у меня не было боли… И я писал пустынную чушь на белоснежном листе, которая вылезала из моей головы по строкам, как нежеланные дети. Там не хватало только песчаных бурь и перекати-поля. Это всё, на что я был способен.

Я писал… Мял и выкидывал. Перекати-поле. Пустота пустыни. Я писал. Мял. Ничего не выходило. Время убегало… Время утекало… Время послало меня на хер. На листе оставалась чернильная пустыня. Я писал… Времени не было. Я написал. Я поверил: а вдруг Роза любит пустыню и перекати-поле…

Магазин должен был открыться через пятнадцать минут. Я достал клочок бумаги с писаниной в форме стиха и прочёл ещё раз.

Однажды кто-то проснётся,

Кто-то закроет глаза навсегда.

Лишь цепь вопросов замкнётся,

Кажется, свет не исчезнет никогда.

Что взбаламутит кого-то?

Где же тот спрятан секрет?

Для любви… но нет, не то…

А может, всё это бред?

Однажды кто-то поймёт:

Рассвет – это мнимый ответ.

Цепь вопросов – один лишь гнёт.

Глупые люди, помните слово «нет».

Однажды будет одно лишь мгновенье,

Что, может, придаст нужных сил,

Попытка прожить всё в мученье,

Крик души из сизых жил.

Однажды будет луна вместо солнца,

Будет лишь мрак – везде и всегда.

И по прошествии долгого мига

Последняя глупость исчезнет в никуда.

Но всё-таки странно, немного отважно…

А вдруг не наступит больное «однажды»?

Как-то не был похож мой стих на признание в любви в день рождения любимой девушки. Стих пустыни. Я ненавидел Люцифера за его язык. Я надеялся, что Роза очень обрадуется кольцу и забудет о стихах. Но какая-то тварь во мне подло рушила все надежды, говоря, что у меня заберут и кольцо, и бредовые стихи.

– Вы что-то хотели? – к двери магазина подбежал мужчина с красным носом.

Я кивнул ему в ответ, ожидая, когда он откроет дверь. В тот момент мой мозг был занят лишь одним вопросом: у меня такой же красный нос? На какое-то сраное мгновение я забыл о своих несуразных стихах, о Розе, о её дне рождения, о Люцифере и о его охренительной помощи.

Красный ли у меня нос? Ничего больше не могло отвлечь меня от этой мысли, пока я не начал выбирать кольцо. Как наивный гондон, я полагал, что моих заработанных кровью и пóтом денег хватит на какое-то особое, красивое кольцо. Я отменно повеселил продавца! Узнав, сколько у меня денег, он культурно намекнул, что у витрины с белым золотом и бриллиантами ловить мне нечего.

Указательным пальцем мне ткнули на скудный ряд нищенских колечек из жёлтого золота. В том ряду выбирать было не из чего. Я взял тонкое колечко, жёлтого цвета, без каких-либо украшений и излишеств.

Выйдя из магазина, я понял, что я в полном дерьме: нищенское кольцо и мудацкий стишок – всё для любимой девушки. Я брёл по улочкам к дому. Я не спешил. Да какого чёрта спешить – мне было страшно! Я боялся испортить Розе настроение своими никчёмными подарками. Но какой у меня был выход? Мне очень хотелось провалиться сквозь землю… Или можно было пойти, двинуть кому-нибудь по голове, забрать деньги и купить красивое кольцо… Какая же глупость развлекалась у меня в голове! Земля никогда в жизни не разверзнется передо мной и не позволит свалиться ещё одному говну в её недра. А лупить прохожих по голове… да с чего это они должны скидываться на подарки для моей девушки? Тогда я буду выглядеть совсем и окончательно мудаком.

Я тащился по улице. Начался снег. Огромные ватрушки снежных хлопьев падали с неба. Мне было уже нехолодно по мере приближения к дому, где спал мой постаревший на год ангел. Мой нос теперь, наверное, был бледен, как у мертвеца. Я сам был как мертвец из-за своего собственного идиотизма…

Дверь тихонько скрипнула, и я вошёл в коридор. В доме стояла невозможная тишина, она разрывала мне голову и грудь. Мне было тяжело дышать… Я даже не думал, что чей-либо день рождения может повергнуть меня в такой шок.

Роза спала. Ещё у входной двери, на первом этаже, мне показалось, что я слышу, как она спит, как дышит, как она прекрасна без накрашенных бровей…

Я ещё не спал после рабочей ночи… и я не хотел спать. Почему-то мне стало так хреново морально. Но я знал, что, как только Роза проснётся, я должен буду сделать вид, что моему сраному счастью нет несчастного предела.

– Привет! – вниз спускалась девушка ослепительной красоты в одной лишь рубашке Люца.

Золотистые волосы, густые, будто на ней был парик. Я никогда не видел, чтобы у человека было столько волос, честное слово. Её волосы, как волна океана, спускались к пояснице. Глаза золотисто-коричневого цвета, как кленовые листья красочной осенью. Сумасшедшие, нереальные глаза… Ресницы, тёмно-коричневые брови… белая кожа… Твою мать… Она должна была быть живой, она не могла быть куклой. Бледно-красные, пухлые губы… Идеальная, гладкая кожа… Как же я хотел, чтобы это чудо оказалось всего лишь миражом моего воспалённого мозга.

– Привет… – брызнув слюной, ответил я ей.

Девушка улыбнулась и весело спустилась вниз, ближе ко мне. Впервые мне стало жалко девушку Люцифера. Ведь он пользовался ими только на одну ночь. Мне искренне не хотелось, чтобы этой золотой девушкой он воспользовался тоже только на одну ночь. Я даже не хотел спрашивать у себя, где он откопал это невозможное чудо природы, я лишь хотел, чтобы он не делал ей больно.

– Гавриил? – её голос звучал как идеально сыгранная мелодия Шопена. Я кивнул в ответ.

– Люцифер рассказывал о тебе пару дней назад, но не говорил, что вы близнецы! Рада знакомству. Меня зовут Нинель!

– Ага! – ответил я и облизал губы, не зная, какого чёрта делать дальше.

– Как же вы похожи с братом! – пропела она, не прекращая улыбаться.

Я терялся хер знает где из-за её присутствия и её улыбки. Постепенно меня начало попускать, я стал возвращаться к реальности. Эта девушка сказала, что Люц говорил обо мне пару дней назад… Это что, хреновый сон? Два дня назад?! Люцифер с этой девушкой уже три дня?! Либо я чокнулся, либо мой брат! Как такое было возможно, что мой брат с душой бесплатной проститутки с одной девушкой три дня? Да для него это как половину жизни прожить с одним человеком… Нет. Нет, это невозможно! Я болен! Но девушка не была моим паскудным миражом.

– Мне надо идти… – прошептал я и улыбнулся чудаковатой улыбкой.

Я оставил это божество в коридоре и, словно вихрь, занёсся на второй этаж, крадясь к себе в комнату. Мой седовласый ангел спал, раскинувшись на кровати.

«Какого чёрта, а?» – это всё, что было у меня в голове на тот момент. Нинель. Как же было бы офигительно, если бы Люцифер похоронил Нинель в своей голове, сердце и душе. В таком случае он перестал бы пускать свои тягучие слюни на Розу и вообще оставил бы её в покое… А может, ему было бы просто насрать?

– Привет! – прозвучал хрипловатый голос.

Я тут же взглянул на Розу. Она открыла глаза и с улыбкой смотрела на меня. Ну вот, мне конец… с моими оголтелыми подарками. Чуть ли не со слезами на глазах я подполз к кровати, словно провинившийся щенок, и заграбастал её в объятия. Я хотел спрятать глаза. Мне было действительно стыдно. Провалиться сквозь землю? Это всего лишь мечта дауна. Мне надо было просто исчезнуть, как будто вылез какой-то маг-чародей и, поковырявшись у меня в голове своей корягой, именуемой в простонародье волшебной палочкой, стёр меня. Я чувствовал себя ничтожеством…

– С днём рождения! – прошептал я ей на ухо, так и не показывая глаз. – Всё, что я могу сказать тебе в этот чудный день… в твой день… так это – оставайся всегда такой прекрасной… Больше ничего не хочу говорить, чтобы не быть до жути банальным и поверхностным…

Пока я шептал ей это, пряча глаза, я думал о стыде и нелепости. Перед глазами пробежал образ Нинель в рубашке Люцифера. И в тот момент я окончательно понял ошеломительное, серьёзное различие между страстью и любовью.

Я любил Розу, как безумная навозная муха любит коровий кал, как комар не может жить без крови, как собака обожает глодать кости. Как человек, жаждущий увидеть на небе луну и солнце одновременно, хотя этого никогда не случится. Как растения любят воду, как пустыня, молящая о дожде…

И хотел трахнуть Нинель. Как жестокий, необузданный маньяк. Насладиться её телом… ощутить её всю, не боясь притронуться к ней, вообще не боясь… Ведь поначалу мне было страшно дотронуться до Розы, было страшно помять хоть один маленький шип, лепесток… Мне не было жалко Нинель, я не боялся… Да я просто увидел в ней необыкновенно красивый, притягательный кусок мяса.

Интересно, что Люцифер увидел в ней? Наверное, то же самое, что и я. Вот чушь какая, а! Почему одни девушки созданы для чего-то большего, а другие – лишь для секса? Почему одну любят дома, в то время как в кровати ласкают бешеную суку?

Я решил, что мне ни к чему думать об этом, и вспомнил, что обнимаю Розу и пытаюсь поздравить её с днём рождения. Я аккуратно достал из кармана кольцо (мне не хватило даже на низкопробную бархатную коробочку) и замер. Что я должен был делать дальше? Что сказать? Как и куда спрятать стыд?.. В результате я просто надел ей кольцо на палец и опустил глаза. Жаль, что они у меня не вытаскивались, чтобы убрать их в карман. Им бы там было самое место в тот момент.

– Что это? – тихо прошептала она.

Я, не отрываясь, смотрел на одеяло и думал, что всё – это конец. Ну, или Роза сначала поржёт надо мной, а потом всё равно – конец.

– Эй… – протянула она, поглаживая меня по руке. – В чём дело, Гавриил? Что с тобой?

Я молчал и продолжал смотреть на одеяло, нервно сжимая пальцы. Мне конец… конец… Она будет смеяться, глумиться и всячески издеваться. Я не должен был этого делать… надо было просто купить букет цветов, пару ручек и тетрадок… да хер его знает, что-то полезное!

– Гавриил? – Роза снова позвала. – Ты оглох?

– Послушай… – я повернул к ней голову, но так и не смог посмотреть в её глаза. – Я просто хотел… хотел, чтобы тебе понравилось…

– Да мне нравится! – перебила меня Роза. – Мне никогда раньше не дарили золото! Это самый лучший подарок! Правда!

Мне казалось, что я сейчас упаду и двинусь головой об пол от радости. Её слова польстили мне и, в итоге, всё-таки заставили мои глаза осмелиться взглянуть на неё.

Роза светилась неподдельным счастьем. Я никогда не видел такой потрясающей улыбки, таких искренне живых глаз, такой непомерной радости. Короче, по словам Люцифера, Роза явно вступила в реакцию с золотом… И… и я был счастлив, что она радовалась. И самое милое – то, что, сам того не ожидая, я начал получать благодарность. Её маленькие руки начали шустро расстёгивать мою рубашку, в то время как её голубые глаза неотрывно смотрели в мои. Тело, по приказу головного мозга, покрывалось мурашками животной страсти, дикой похоти. В её глазах стояли слёзы… Часть меня жаждала узнать, почему слёзы, отчего… Но часть, которая хотела её как женщину, не позволяла языку задавать вопросы. Я плюнул на слёзы и прикоснулся к её горячим губам. Я чуть с ума не сошёл.

Да, каждый раз, когда мы оставались наедине в постели, я сходил с ума. Это достаточно приятное чувство, словно что-то сильное и крепкое хватает тебя за руки и ноги, поднимает в небо с лёгкостью и аккуратностью. Моё тело не чувствует никакой опоры, сплошная невесомость, только цепкие когти безболезненно держат твои конечности. Я, как маленькая детская башенка, витал в облаках, и самое ужасное – мне не хотелось возвращаться на землю. Витать в облаках в наше мерзопакостное время почти нереально, невозможно. Погрязшие в убогости и лжи люди не помнят этих детских радостей. Роза – единственный человек, который опускался в эту пучину тошнотворной брезгливости, чтобы заставить меня витать в гиблых облаках. Я даже не обращал внимания на способ, который она избрала, чтобы мысленно отправлять меня на небеса…

На следующее утро я был не так весел, как мне хотелось бы, и самое ужасное, что в этом некого было винить, кроме себя самого. Роза, как продуманная девочка, не стала отмечать свой день рождения перед экзаменом у Лафортаньяны. Роза поблагодарила меня за подарок и отправилась готовиться к пыткам.

Я просидел с ней весь день и, как ни прискорбно признавать, просил её читать бредовые лекции вслух… Честно говоря, мне было не по себе от мысли, что я пойду к бездушной тётке Лафортаньяне, даже не прочитав ни одной лекции. Мне ж в таком случае просто не жить! Роза любезно перечитывала по несколько раз злосчастные лекции, словно они ей нравились, чего нельзя было сказать обо мне.

Если раньше я ненавидел предмет Лафортаньяны, а она сама мне просто не нравилась, то в предэкзаменационный день я её уже ненавидел, а предмет просто ни во что не ставил. Но я был уверен: не было ни одного студента во всём университете, который бы имел дело с этой мерзкой женщиной и не опасался её, по крайней мере. Я опасался… очень сильно. Мне было не страшно, что из-за её жуткого предмета меня могут отчислить. А вот то, что она может унизить меня прилюдно, – это не давало мне покоя.

Естественно, Люцифер занимался чем угодно, только не подготовкой к мракобесию. Что меня больше всего поражало, да нет, просто убивало – Нинель всё ещё была в нашем доме. Чёрт возьми! С одной стороны, я искренне хотел порадоваться за брата – возможно, он нашёл девушку, которая ему в самый раз. Но с другой стороны, мне это не нравилось. Мне не нравилось, что в нашем доме будет шляться ещё одна девушка… причём очень сексуальная и притягательная… В общем, Люцифер весело проводил время вместо подготовки к экзаменам. Нинель… Я даже не знал, была ли эта девушка из нашего университета, но то, что она не собиралась встречаться с Лафортаньяной, – это был очевидный факт.

Когда мы с Розой завтракали перед выходом в университет, к нам присоединились Люц и Нинель. На этот раз девушка была одета по-человечески, но мой придурковатый брат смотрел на неё так, словно с ума сошёл. И тогда я усмехнулся: мне в голову пришла идеальная мысль, злая, подлая и правдивая. Благодаря своему бреду я разом всё понял. Я понял, почему Люц так стремительно цеплял Розу, почему смотрел на неё, как на кусок мяса, почему в его глазах пылала страсть, смешанная с ненавистью.

Ревность. Чёрт побери, это была ревность. Никогда не думал, что буду ревновать этого недоноска Люцифера к бабе. Мне не нужна была его сексапильная девушка, я боялся, что она уведёт Люца из дома. Но что я мог сделать? Я мог только соврать себе и сказать, что искренне желаю брату счастья… Я всё-таки эгоистичная сволочь. Хотя… именно по причине ревности мой брат доставал Розу… как я думал.

Они расселись за столом. На их мерзко-блаженных рожах застыла гримаса счастья, а на моём мерзком сердце появился рубец. Я начинал ненавидеть стерву, сидящую рядом и мило воркующую с моим братом.

– Сегодня будет весело! – улыбнулся Люц Розе. – Ты готова, лапушка?

Мне захотелось заржать. В глазах Люцифера всё равно металась чокнутая страсть к Розе. Я видел по нему, что он хотел её…

Нинель – самый красивый презерватив, который когда-либо был у брата. Мне было жаль, что его, уже использованный, выкинут в унитаз, где канализация смешает его с калом. Вот кем была Нинель. И понял я это именно тогда, за столом. С одной стороны, мне было жутко смешно… с другой – я боялся за свои отношения…

То, что сделал Люцифер после завтрака, чуть не лишило меня жизни, слов, разума, мыслей… Нинель ушла наверх, оставив Люца допивать кофе. Роза, с улыбкой на губах, смотрела на меня и прихлёбывала чай. Люцифер встал, подошёл к ней и замер, словно вкопанный. Я тоже замер.

– Роза, дорогая! – торжественно заявил он, словно меня там не было. – К сожалению, вчера у меня не было возможности поздравить тебя с днём рождения… Но сегодня я это сделаю!

Люц достал из кармана коробочку и протянул её Розе. Я, парализованный от шока, сидел и смотрел на весь этот ужас. Мой белоснежный ангел протянул руку и взял коробку, но на её лице был шок, изумление и… удовольствие. Люцифер поцеловал её в щёку, что окончательно чуть не довело меня до сумасшествия. Когда его губы прикоснулись к бархатистой нежности Розы, мне показалось, что он целует её уже целую вечность… на моих глазах… чёртову вечность… И Роза… её губы медленно растягивались в радостной улыбке, она не прогоняла Люцифера, а наоборот, подставив щёку, сидела и наслаждалась.

– Надеюсь, тебе понравится, лапушка! – негромко сказал он, оторвавшись от её щеки, и пошёл к себе в комнату, даже не посмотрев на меня.

Для них обоих я был пустым местом в тот момент. Такое никчёмное, пустое место! Нет! Я был сломанным стулом, который уже нельзя починить, но выкинуть жалко. Мне стало дурно, словно я пил несколько дней до этого. Меня даже тошнить начало!

Роза открыла коробку – на её ладони лежала серебряная цепочка с кулоном в виде бутона розы. Как бы мне ни хотелось наврать самому себе, своим глазам, я не мог. Я отчётливо видел, что Розе нравился и подарок, и то, как его преподнесли.

Я вскочил со стула и понёсся за Люцифером. Я настиг его на втором этаже около комнаты. Схватив его за шкирку и прижав к стене, я жаждал вырвать ему сердце.

– Какого хера ты делаешь, а?! – прошипел я ему на ухо, тряся его за грудки. – Какого хера?!

– У тебя сейчас кровь из носа пойдёт, – прошептал он мне в ответ, убирая мои руки. – Я всего лишь поздравил девушку с днём…

– Ты поздравил МОЮ девушку! – перебил его я и снова тряхнул за грудки. Люцифер стоял у стены и улыбался, а я мечтал прислонить его лицом к раскалённой конфорке. – Ты поздравил её так, словно меня там не было! Словно меня вообще не существует! Как будто она… не моя девушка, а твоя!

– Ты чокнулся? – Люц усмехнулся ещё шире. – Гавриил, ты мой единственный родственник, я прошу тебя, не теряй рассудок! Я имею право поздравлять всех, кого хочу и как хочу! А теперь убери руки, пока я их сам не убрал…

– Что здесь происходит? – прозвучал взволнованный голос Розы.

Я мгновенно выпустил рубашку Люца и обернулся к ней. На её шее красовался блестящий кулон, как кусок грязи, раздражающий мои нервы. Краем глаза я заметил, что на лице моего брата сияет лёгкая улыбка – он тоже увидел, что Роза надела его подарок.

– Тьфу! – плюнул я и пошёл в свою комнату собираться в университет.

Пока я поспешно одевался, я слышал, как Роза и Люц о чём-то шепчутся. Наверное, в такие моменты и происходят убийства, которые потом показывают во всех глупых шоу по телику. Я держался, чтобы не стать очередной ничтожной звездой мозгоразрушительного шоу.

Я выскочил из комнаты и пробежал мимо болтающей парочки, стараясь не смотреть и не обращать на них внимания. На улице я чуть ли не бегал кругами вокруг машины, пытаясь придумать оправдания – ей, ему и себе. Может, я болен? Действительно, что такого в том, что мой брат подарил моей девушке подарок на день рождения? Ей так же мог кто-нибудь другой подарить… и, скорее всего, я был бы спокойнее…

Пока мы ехали в университет, в машине стояла гробовая тишина, только Люц изредка издавал смешки. В руках у меня была ручка, и как же сильно я хотел воткнуть её ему в руку… Я сходил с ума. Меньше всего я думал о Лафортаньяне, а стоило бы…

– Гавриил, в чём дело? Что с тобой?! – раздался утомлённый голос с заднего сиденья.

Я обернулся и посмотрел на Розу. В лучах встающего зимнего солнца переливался кулон Люца на её шее и поблёскивало кольцо на пальце, подаренное мною. А на её лице блистала лёгкая улыбка.

– Всё хорошо, Роза! – я попытался улыбнуться, заставляя себя поверить в нормальность поступка моего брата. Хотя тогда моё ничтожное сердце полыхало болью, обидой и злостью.

– Его бесит, что я поздравил тебя с днём рождения! – усмехнулся Люц и посмотрел на неё в зеркало.

– Заткнись! – прошипел я, забивая голову всякой чушью, лишь бы отвлечься от мысли об убийстве брата.

– Господи, да это же просто поздравление! – вскрикнула она, изумлённо, но радостно хлопая глазами. – Гавриил! Это уже перебор! Ты ко всем меня будешь ревновать?

– Я не ревную! – огрызнулся я, не поворачиваясь к ней. – Мне вообще по херу, кто и что тебе дарит!

В это время Люцифер злорадно хрюкнул, подавляя смех. Этому уроду, как всегда, было весело. Стезя моего брата – подкинуть кучу кала близкому, а потом поржать над ним, увидев, как тот смачно вляпался в эту кучу. Я ещё никогда в жизни не хотел убить его так, как в тот момент.

– Гавриил! – Роза произнесла моё имя так, словно по мне пели панихиду. От звучания её замогильного голоса мне захотелось провалиться сквозь землю и никогда больше не вылезать обратно. – Ты что себе позволяешь?! Чтобы это был первый и последний раз, когда по отношению ко мне звучат такие мерзости! И прекрати врать, в конце концов! Ты ревнуешь и занимаешься чушью! Нет причин для ревности! Но теперь у тебя есть причины, чтобы извиниться передо мной! Я не позволю, чтобы ты со мной так разговаривал, я не твоя игрушка…

Роза верещала всю дорогу до университета, даже не давая мне возможности сказать скорбное «прости», которого она явно ждала. Люцифер, словно прокажённый, неотрывно пялился на дорогу и, судя по всему, был уже и сам не рад, что спровоцировал этот разговор, точнее, вопли Розы.

Мне хотелось оторвать себе голову, лишь бы не слушать эти тихие, но монотонные, писклявые угрозы. Я уже давно понял, что совершил ошибку, сказав «мне по херу», но Роза не оставляла мне возможности даже пикнуть об этом. Так что, пока я слушал, какой я мудак, мысли мои были о том, что на самом деле Люцифер – вот главный мудак того утра. Это из-за него всё началось, и он не собирался прекращать этот бред.

На улице шёл снег. Белые пушистые снежинки… мерзкие снежинки валились с серого неба. Роза не замолкала. Люц делал вид, что он один во вселенной, а я смотрел, как убого падает снег. На кой чёрт он падал в тот момент? Обычно снег приносит кучу радости, но не в тот мерзопакостный день!

Сдача экзамена приближалась, и я почти не нервничал. Да нет, точнее, я нервничал, но не из-за экзамена, а из-за того, что Лафортаньяна сожрёт меня с говном, не успев задать ни одного вопроса по теме. К тому же… к тому же я продолжал ненавидеть брата: за то, что он сделал; за то, что он даже не нервничал перед экзаменом; за то, что ему вообще было на всё насрать; за то, что он вообще родился! Я ненавидел его за то, что ему было насрать на мою ненависть!

Я стоял у кабинета, сверля взглядом стену и краем уха слушая заигрывания Люцифера с однокурсницей и словечки, которые вставляла Роза в их разговор. Я снова оказался крайним. Никто не понял своей ошибки! Ну чего ж там было непонятного? Люц не должен был ничего дарить, а Роза, в свою очередь, не должна была принимать его подарки! И тогда бы я был спокоен, как обожравшийся питон! Но нет же! Я ещё и сволочью оказался!

– Она тебя зовёт! – из кабинета вышел бледный парень из 2А.

Я даже не помнил, как его звали, да и, честно говоря, мне было наплевать. Я кивнул ему и вошёл в кабинет. Спиной я чувствовал пожирающий взгляд Розы, а в ушах всё ещё раздавались наплевательские смешки Люца. «Да плевать», – подумал я и растянулся в слащавой улыбке, глядя на Лафортаньяну. Эта гадина в женском обличье тоже сидела с блаженной улыбкой.

– Здравствуйте, мистер Прей! – спокойным голосом сказала она. – Вот мы с вами и встретились!

От последнего предложения мне захотелось смеяться. Это был не просто намёк, а явная угроза, злорадное предупреждение: если я каким-то чудом и сдам этот чёртов экзамен, то за это чудо буду расплачиваться все оставшиеся пять лет. А какого чёрта меня это вообще должно было волновать? Лафортаньяна и существовала в вузе для того, чтобы довести половину студентов до безумия, до морального исступления, а другую – просто уничтожить. Но стоит отдать ей должное: у неё не было любимчиков! Она всех одинаково ненавидела, чтобы никто не ревновал. Так что я смирился со своей участью быть говном в присутствии профессорши.

– Я ждал этой встречи, профессор! – я почти не соврал.

Я действительно ждал. Только вот не припоминал, чтобы меня переполняли по этому поводу радостные чувства. Зато, глядя на неё, я точно понимал: злорадство затопило её всю, полностью. Что за идиотизм? А с другой стороны, ей вообще ничего и не надо было – лишь бы поиздеваться над студентами.

Внезапно в голову, как всегда в самый неподходящий момент, ворвалась мысль о Розе. Я сел на стул, откинулся на спинку и закрыл глаза. Я не хотел думать о ней, о её мерзком дне рождения, о брате, о том, что угробил целую неделю, чтобы сделать ей приятное… Я хотел, чтобы в моей голове появилась пустота, пропитанная непроглядной чернотой. Порой насладиться темнотой – одно из самых несбыточных желаний. Херня в том, что полную черноту перед глазами проще всего наблюдать, когда только проснулся и пытаешься вспомнить очередной бредовый сон. В тот момент я безумно хотел видеть эту грязную черноту, но видел лишь голубые глаза, наполненные счастьем.

– Вы сюда поспать пришли, мистер Прей? – надо мной нависла Лафортаньяна со стопкой листов в руках. Я медленно открыл глаза и с улыбкой посмотрел на неё.

– Нет, профессор, я вспоминал некоторые нюансы из ваших потрясающих лекций! – мой голос был насквозь пропитан иронией и сарказмом.

На кой чёрт я это делал? Ведь Лафортаньяна была далеко не глупой женщиной… Да надо было быть законченным идиотом, чтобы не понять интонацию моего голоса!

– Смелость, мистер Прей, имеет несколько разновидностей, – улыбчиво ответила она. – Первая – когда человек идёт на медведя с голыми руками, чтобы спасти дорогого ему человека. Вторая – когда ведьма говорит в глаза инквизитору, что она ведьма, потому что гордость не позволяет ей сказать: «Простите, я простой смертный человек». И третья – это человек, который пытается прослыть умным и острым на язык за счёт другого. Как вы понимаете, мистер Прей, третья смелость – самая глупая. Она обычно приводит к тому, что над так называемым смельчаком смеются все, в том числе и тот, из кого пытались сделать тупицу.

Я смотрел на мегеру. Вот оно! Я этого и ждал! Лафортаньяна наконец-то запустила свою машину уничтожения людей. Я улыбнулся, слегка облизнул губы и опустил глаза. Ну что я мог ей ответить? У меня же экзамен… Мне хотелось его сдать. Но после её ответа я уже задумался о будущем результате, который появится в моей зачётке…

– Где ваш брат? – спросила она, раскладывая передо мной пасьянс из билетов.

– Ждёт своего смертного часа… под дверью… как обычно, – пробубнил я, тщательно разглядывая листы.

Я пытался увидеть сквозь бумагу, что написано в билете. Я мечтал увидеть хотя бы одно знакомое слово… Но бумага была очень плотной, совсем не просвечивала, лишая меня последней возможности сдать этот чёртов экзамен.

– Тяните билет, смелее! Представьте, что это медведь, а у вас нет против него никакого оружия, кроме голых рук! И те, навряд ли, помогут… – Лафортаньяна прозрачно намекнула на эпичный конец моего экзаменационного дня.

– Вот этот! – я ткнул пальцем наугад в груду белых листов. Профессор улыбнулась и перевернула билет.

– Третий, – прошептала она и что-то пометила у себя на листке. – Начинайте готовиться, мистер Прей! У вас сорок минут!

Краем глаза я видел, как её круглая задница удаляется от меня. И даже глядя на её пятую точку, я, казалось, видел на ней злостную улыбку и издевку.

Лафортаньяна подошла к двери, и я услышал, как имя, которое я почти проклинал в тот момент, наполнило аудиторию своим звучанием. Брат вошёл в кабинет с самодовольной улыбкой… Мне было тошно… Совсем не хотелось сдавать экзамен, разговаривать с Лафортаньяной, чувствовать рядом присутствие брата…

На тот момент я чувствовал себя жутко уставшим. Я устал от ревности, от постоянных мыслей о том, что Роза может исчезнуть в любой момент. Странно: я любил ее – любил так, как никого и никогда, – но мне так не нравилось заставлять себя верить в любовь, в то, что Роза святая и не способна причинить мне боль… Я должен был научиться доверять Розе, верить, что она отвечает за свои поступки. Я обязан был поверить, что Роза любит меня так же, как и я ее, иначе окажусь в шаге от сумасшедшего дома.

Я посмотрел на билет и улыбнулся: к моему великому удивлению, мне несказанно повезло. На оба вопроса я знал ответы. Я помнил их с тех самых мрачных лекций, на которых Лафортаньяна тыкала своим дьявольским трезубцем в студентов и громко смеялась, объясняя очередную бредовую идею.

Мне вспомнилась лекция, когда Криса Уэлкса, местного низкосортного клоуна и болвана, с жутким позором изгнали из аудитории. На самом деле он просто сидел и аккуратно ел сэндвич под партой. К его несчастью, Лафортаньяна это заметила и вызвала его к доске. После нескольких вопросов, на которые он не смог ответить, профессорша высмеяла его, сказав, что раз он такой тупой, то ему и вправду надо больше есть, чтобы не быть похожим на несчастную козявку, размазанную под партой. Она отправила его в столовую – наедать вес. Крис был красный как рак. Смеялась Лафортаньяна, смеялась вся аудитория… По-другому и быть не могло. Когда смеется тот, от кого ты зависишь, лучше посмеяться с ним вместе, чем потом плакать в одиночестве. Обычно тот, кто смеется как лидер, имеет неслабую власть, а спорить с властью, ничего при этом не имея, – лучше не стоит. Но я всегда пытался, поэтому Лафортаньяна не упускала возможности посмеяться надо мной, заставляя хохотать всю аудиторию. Я никак не мог привыкнуть к тому, что меня постоянно высмеивают, и, наверное, поэтому не переставая хамил и сам пытался над ней поржать. Стоит ли говорить, что у меня ни черта не получалось?

– Мистер Прей, вы готовы отвечать? – ее голос, похожий на ржавый колокольчик, прозвенел на всю аудиторию. Не поднимая головы, я улыбнулся. А что мне еще оставалось делать?

– Который, мэм? – спросил Люц, удивленно хлопая глазами.

– Ваш брат! – Лафортаньяна улыбнулась ему не так, как мне.

Я понимал ту очевидную разницу, которую она провела между нами: по каким-то мифическим причинам Лафортаньяна симпатизировала Люциферу и, как мне казалось, громко меня ненавидела. А мне ничего не оставалось, как только наслаждаться этим.

– Да, профессор, готов! – ответил я, не дожидаясь ее очередного вопроса.

– Прошу вас, Гавриил! – Лафортаньяна указала мне на пустой стул около ее стола.

Я пошел к ней. Эти несколько метров я, казалось, шел целую вечность. Я превратился в окаменелую черепаху, которая давно уже не двигается сама, а перемещается только с помощью ветра и эрозии. Когда я все-таки дополз до стола, то с грустной улыбкой уставился на ее бледное лицо.

– Садитесь! – она разбирала какие-то листы, аккуратно раскладывая их в стопки.

Ее движения говорили только об одном: она нервничала. И в тот момент я чуть не обделался. Она нервничала не потому, что боялась меня, а потому, что была рада вот-вот влепить мне «неуд». Эта мысль не давала ей покоя… и мне уже тоже.

Я медленно опустился на стул и неподвижно уставился на нее. Лафортаньяна, не переставая, ковырялась в бумагах, чем начала меня жутко раздражать. Но что я мог сделать? Ничего.

– Что с вами? Вам плохо? – с долей сарказма и шаловливой улыбкой подняла на меня глаза Лафортаньяна.

– Нет! С чего вы взяли? – быстро спросил я, в действительности пытаясь прийти в себя от внезапного приступа паники.

– Вы бледны как полотно! – усмехнулась она. – Я так понимаю, это не тот цвет, с которым вы родились. Ваш брат выглядит намного натуральнее

Она снова принялась за свое, пытаясь выставить меня жалким ничтожеством перед пятью студентами, оставшимися в аудитории. Я улыбнулся ей в ответ с видом: «Как же ты меня достала, глупая стерва».

– Начинайте! – кивнула она, подперла рукой голову и принялась смотреть в окно, не обращая на меня никакого внимания, словно меня там и не было. В очередной раз она демонстрировала свое превосходство и указывала на мое ничтожное место в этой жизни.

Мой первый вопрос был таким же, как и мой первый долг: о разрушениях в городе. Надо сказать, это было великое счастье. Я мысленно начал перечитывать доклад и тут же стал отвечать. Я говорил медленно, тянул время, иногда откашливался, делал паузы… Лафортаньяне было наплевать. Она даже не скрывала этого! Скука, ползающая по ее лицу, жутко меня бесила. Но моя участь была такова – глотать все это. И я глотал. Когда я закончил, то помолчал несколько секунд, а затем сказал: «Всё».

– Это было очень интересно! Правда! – Лафортаньяна зевнула; хорошо еще, что не потянулась. – Я почти не уснула!

На секунду я подумал, что мне не будет жаль тех нескольких лет тюрьмы, которые дадут, если я воткну эту ручку профессорше в шею. Оно того стоило бы. Я бы стал спасителем для следующих курсов. Я бы освободил их от жуткой твари, от ее гнилого сарказма, цинизма и гнусной рожи… Но затем перед глазами пробежала одна белая пушистая овца, за ней другая, третья… Так я досчитал до пятнадцати и успокоился.

– Я старался, мэм! – громко и четко ответил я, гордо вскинув голову.

– Ну что ж, друг мой, вы заработали крошечный плюсик, который, возможно, поможет вам сдать экзамен! – блаженным и тихим голосом произнесла она.

– Почему «крошечный»? – поинтересовался я. В билете было два вопроса. На один я ответил. Так какого же черта «крошечный» плюсик? Я чуть снова не впал в бешенство.

– Насколько я помню, мистер Прей, на этот вопрос вы уже отвечали мне с докладом, совсем недавно. Так? Так! Ну так вот, я считаю, что вполне имею право задать вам дополнительный вопрос, чтобы поставить полноценную оценку! Вы согласны со мной, мистер Прей? – Лафортаньяна впилась в меня глазами, ожидая ответа. Я вдруг вспомнил, как выглядят вблизи сетчатые глаза стрекозы – мысли об этом забавном насекомом отвлекли меня от желания прибить профессора.

– А у меня есть другой выход, кроме как согласиться? – спросил я, тоже улыбаясь. Действительно, что мне еще оставалось? Только сидеть и улыбаться.

– Выход есть всегда, мистер Прей! И только от вас зависит, какая цифра будет стоять в вашей зачетке! – улыбнулась Лафортаньяна. – Отвечайте на следующий вопрос!

Я вздохнул и посмотрел на вопрос в билете: «Парк или два новых жилых дома. Значимость. Решение».

Все чертовы боги и божества были сегодня на моей стороне, ибо я помнил, как Лафортаньяна вычитывала лекцию о городских парках и застройках. Я отчетливо помнил, как она говорила о совершенстве, комфорте, удобстве и прочих выгодах для человека при строительстве домов. Я помнил ее слова: «…что толку от этих никчемных парков? Животных там нет, молодежь устраивает вечеринки вместо того, чтобы заниматься чем-то полезным – учебой, например. Парки, особенно с их жалкими прудиками, отвлекают людей от важных дел. Воздуха как такового они дать не могут. В этом можно убедиться, зайдя в городской «лес» и выйдя из него, – ни один из вас не почувствует разницы. Деревья, несчастные кустарники с ядовитыми ягодами, которые, кстати, иногда едят и травятся дети, так же бесполезны. А по осени от них слишком много сухих листьев, засоряющих тротуары даже за пределами парка. Парки занимают немалые территории, на которых могли бы появиться несколько жилых домов с куда большей выгодой для человека, нежели пара деревьев, одно из которых хвойное. Постройка домов дает людям крышу над головой. А стройки приносят крупные доходы государству. Подумайте о благосостоянии вашей страны…»

Весь этот бред я вспомнил и с горечью подумал, что у меня все-таки нет другого выхода, кроме как повторить речь, которую Лафортаньяна так жаждала услышать. Как можно вообще сравнивать природу и несчастные панельки, которые складываются, как карточные домики, от легкого дуновения ветерка? Как эта дура не могла понять, что рано или поздно природа все равно трахнет человечество по тупой башке так, что мы исчезнем, не оставив после себя даже грязного следа? Для Лафортаньяны какой-то мелкий парк не значил ничего… Но как я мог ей объяснить, что для меня этот парк – место, где мы гуляли с Розой, – значит больше, чем любой ничтожный дом! Мне снова стало грустно… но делать было нечего, и я медленно начал мямлить ее же слова, пока она опять таращилась в окно…

– Достаточно! – Минут через десять она уставилась на меня с легкой улыбкой, полной раздражения. Я был в шоке. Вот это да! Она раздражалась из-за того, что я ей отвечал… Совершенно чокнутая женщина!

– На несчастную тройку вы уже наговорили! – тихо сказала она и снова уставилась в окно.

Я хотел спросить: почему на тройку? Ведь я достаточно хорошо ответил на два экзаменационных вопроса… Можно сказать, даже на пятерку! Но потом подумал: а не все ли равно, что эта идиотка мне поставит? Что такое оценка? Кто дал ей право оценивать меня? Оценка во многих случаях зависит от отношения преподавателя к студенту. Мое отношение было оценено в туманную тройку, если не в «неуд»… Но я был уверен, что мой брат получит твердую четверку, а то и туманную пятерку. Нет, как я уже говорил, у Лафортаньяны не было любимчиков – она просто специально поступала так с моим братом, чтобы позлить меня. Я твердо сказал себе, что мне должно быть все равно…

Лафортаньяна молчала, я тоже. Спросить что-либо означало нарваться на очередную порцию унижений, а мне, честно говоря, больше уже не хотелось. Я скосил глаза на брата. Он, подперев голову рукой, таращился на меня пустым взглядом. Правильно, зачем ему готовиться к ответу?..

– Последний вопрос, мистер Прей! – тихо сказала она, поворачивая ко мне голову. «Давай, завали меня уже, и мы оба отмучаемся», – подумал я.

Ее безразличные глаза снова уставились на меня. Повисла жуткая тишина. Лафортаньяна хмурилась, мрачнела и молчала.

– Давайте зачетку, вы мне надоели! – строго, даже раздраженно заявила она, окинув меня недовольным взглядом. Ничего не понимая, я протянул ей зачетку и мельком посмотрел на брата: тот уже пялился в окно.

– Счастливо! – выкрикнула Лафортаньяна, сунула мне зачетку и позвала следующего неудачника – моего брата.

Я вышел из кабинета, даже не посмотрев на оценку. В коридоре было полно народу… и там была Роза. Я попытался перезагрузить голову, удалить оттуда всю неприятную информацию.

– Как ты? – я обнял ее и прижал к себе. – Прости…

К черту всё. Плохо мне было, погано чувствовать эту дрянь внутри, этот осадок после ссоры… Черт с ним, с Люцифером… плевать на всё.

Роза улыбнулась и уткнулась мне в грудь. Может, я и был мудаком, но это было такое счастье – чувствовать ее тепло и видеть нежную улыбку, понимая, что прощен.

Роза пошла сдавать экзамен, а я остался ждать ее у кабинета. В это время из-за двери показался мой ненаглядный братец. Вот на него мне сейчас совсем не хотелось смотреть, и я отвернулся.

– Эй, братишка! – Люцифер не любил, когда к нему поворачивались спиной.

– Ну? – буркнул я, но все-таки решил остановиться.

Люцифер подошел ко мне. На его лице, как и всегда, в общем-то, играла легкая улыбочка. Для моего брата словно не существовало ничего святого. Ничего.

– Ты действительно дуешься на меня из-за подарка? – спросил он, лениво жуя жвачку.

Как же мне хотелось двинуть ему по роже! А что мешало? Ничего! Я и двинул. Да так, что кости на руке свело. Братишка не заставил себя долго ждать. Дальше – каша. Кулаки, звезды перед глазами, ноги, пыль, снова кулаки, крики… Крик Трокосто – и вот мы уже висим у него в руках, как два щенка, но все равно продолжаем брыкаться, пытаясь достать друг друга.

– Вы совсем обнаглели? – голос Трокосто вернул мне толику разума, но это было еще не все. Через секунду из кабинета выскочила Лафортаньяна, услышав вопли в коридоре.

– Что здесь происходит? Вы, двое, почему еще здесь? – грозно спросила она, но тут наконец заметила Трокосто. – Профессор?

– Простите, профессор… – я попытался извиниться, лишь бы ее не слушать, но опоздал.

– Драка?! – взвизгнула Лафортаньяна, увидев кровь на лице Люца. – Да вы бессовестные! Срывать мне экзамен своими глупыми криками! Что все это значит? Глупые дети! Почему вы вообще еще здесь? У вас уже есть оценки, а вы мешаете мне аттестовывать других! Обнаглели!

– Профессор, я разберусь! – улыбнулся Трокосто. – Продолжайте экзамен. – И уже нам: – За мной!

Трокосто отпустил нас и пошел вперед. Лафортаньяна продолжала что-то орать вслед. Мы с братом поплелись за профессором.

– Мудак! – шепнул мне Люц. У меня снова сжались кулаки. Еще раз бы двинуть ему по роже, но провоцировать Трокосто не хотелось…

– Заткнись! – буркнул я и отвернулся.

Не хотелось признаваться, но настроение у меня поднялось. Адреналин ударил в кровь, и мне стало как-то легче, даже горячее.

– Что это было? – строго спросил Трокосто, как только мы оказались у него в кабинете.

– Ничего, сэр! – ответил я.

– Что-то не очень похоже на «ничего». Врать вы еще не научились так, чтобы выглядело правдоподобно. Я слушаю!

Люцифер сглотнул и с невозмутимым видом уставился в окно. Я просто пялился на книги в шкафу. Придурок! На кой черт ему понадобилось знать причину нашего семейного конфликта? Почему мы должны выкладывать ему наши проблемы? На паршивого психолога он не очень-то походил, а выслушивать чистку мозгов мне совсем не хотелось.

– Пока я не услышу ответ, вы никуда не пойдете! – Трокосто окинул нас тяжелым взглядом. – У меня уйма свободного времени. Выбор за вами!

Я шмыгнул носом и вдруг понял, как сильно он болит. На руке я заметил капли крови. Облизнув губы, почувствовал соленый вкус. Неужели можно ненавидеть кого-то так сильно, как я ненавидел своего брата? Я мечтал ему что-нибудь сломать! Но как бы я его ни ненавидел, я ни разу не пожелал ему смерти. А надо было бы!

– Что молчите-то? В коридоре вы не были такими тихими! – Трокосто уселся за стол.

– Что вы хотите от нас? – спросил Люц.

– Я хочу услышать причину драки между братьями. Родными! – он сделал акцент на нашем ненавистном родстве. – Единственное, что… нет, кто может спровоцировать такое в вашем возрасте, – это девушка! Признайтесь, олухи, ваши разбитые носы из-за девушки?

Я мельком взглянул на брата: он облизнул окровавленные губы и усмехнулся. Он еще и усмехается! Мерзкий жук!

– А что, если так? И что дальше, профессор? – Люц вопросительно поднял брови. – Неужто вы запретите нам, парням, драться из-за девчонок?

– Хе-хе… – я услышал тихий смешок Трокосто. – Все-таки девушка…

Я закатил глаза. Все, сейчас начнется. Будем выслушивать длинную мораль. Моя ненависть к брату была беспредельной, всеобъемлющей, бездонной!

– Неужели вы считаете, что девушка стоит драки между братьями? – с загадочной улыбкой спросил он. – Если да, то вы оба должны понимать, чего стоит эта девушка! Кто из вас влюблен в нее?

– Я, сэр! – быстро крикнул я, не сводя глаз с Люцифера. Он улыбался. Его улыбка, обычно циничная и жестокая, в тот раз была мягкой и доброй. На какое-то мгновение я даже подумал, что он искренне рад за меня и желает мне счастья.

– Бравый рыцарь современности… – протянул Трокосто.

Выглянувшее солнце бросило свои золотые, холодные лучи на лысину профессора, и мне вдруг захотелось увидеть, как маразматичные солнечные зайчики запрыгают по этому скучному, убогому кабинету.

– Ладно уж, профессор! – усмехнулся я. – Давайте, назовите меня каким-нибудь словом…

– Рыцарь… – снова прошептал Трокосто. – Я расскажу вам кое-что… в следующем году. А сейчас вы свободны. И я прошу вас, не деритесь друг с другом. Ни одна… не стоит. Идите!

***

Апрель. Наверное, даже середина. Зимние каникулы пролетели как несколько секунд, но таких счастливых и радостных, что воспоминания о них поселились в моих венах, наполняя тело теплом, страстью и желанием. Желанием к Розе. Мы почти не ссорились. Каждый день ходили в злосчастный университет, ненавидели профессоров и обожали друг друга.

В начале апреля мы с братом справили день рождения. Изрядно нажрались и чуть не устроили мордобой, но Роза не позволила. Нам исполнилось двадцать. Разницы я не заметил. С братом мы постоянно конфликтовали, пререкались, иногда обижались и не разговаривали.

Я почти свыкся с мыслью, что Люцифер и Роза могут мило общаться. На дне рождения они даже танцевали. Естественно, я жаждал переломать брату ноги, но в то же время учил себя терпению. Все же орут в один голос, что терпение – это вид сраного счастья! Терпи, когда с твоей девушкой танцуют. Терпи, когда ее целуют. Терпи, когда ее трахают. Человечество – современные терпилы без тормозов. Какой у меня был выход? Только вступить в их ряды. Стать одаренным терпилой!

Я позволил Розе и Люцу общаться, закрыл на это глаза. Именно поэтому мы с ней не ссорились, а не потому, что Роза внезапно стала идеальной. Я – несчастный кусок хлебной корки, брошенный в слякоть, по которой проходят тысячи ног, а меня даже голуби жрать не хотят. Я был этой коркой, потому что отчетливо понимал всю зыбкость своего заведомо незавидного и глупого положения. Я прекрасно осознавал, что Роза вьет из меня гнездо, то и дело тыкая в меня соломинками и палочками. Конечно, мне это не нравилось, к тому же Роза по своей неумелости и глупости даже не могла этого скрыть. Но я так хотел сраной, несуществующей идиллии с этой девушкой… И я просто плюнул на все, переступил через себя и решил не трепать нервы ни себе, ни ей. Хочется ей шептаться с гадом Люцифером – пускай шепчется. Я переживу… Зато у нас не будет очередной ссоры, как в бесконечной «Санта-Барбаре».

Я просто устал говорить этим двоим – моему особо тупому брату и моей особо любимой девушке, – что мне неприятно смотреть, как они мило общаются. Ладно Люц, ему всю жизнь было плевать на всех, кроме себя и собственного хера. Больше всего было обидно, что Розе тоже плевать на мои чувства. Ей хотелось тусить с моим братом – она тусила, делая вид, что меня, точнее моих просьб, просто не существует.

Порой, когда они ругались – а это явление для них было не редким, – Роза вбегала в комнату и кричала. Кричала так громко, что мой брат – невыносимый мудак и нет ли какой-нибудь возможности избавиться от его постоянного присутствия. Я, как егерь, влюбленный в Белоснежку, пытался ее успокоить и объяснить, что для Люца хамить девушке – это нормально.

Что такое «успокоить Розу»? Честное слово, теорию относительности Эйнштейна проще опровергнуть и доказать заново. Когда Роза была чем-то расстроена, ее голос превращался в мерзкую сирену без выключателя: провода не перерезать, батарейку не вынуть. Она могла выпаливать невероятное количество слов в минуту, оскорбляя, к примеру, моего брата.

Я слушал, какой он дурак, мудак, неуч, бестолочь… какой он несовершенный. А сам думал: «Постойте, у нас с братом одинаковые рожи. Почему же он – несовершенен, а я типа прошел фейс-контроль?» Я слушал, слушал и слушал, а Роза просто визжала.

Что делал Люцифер в такие моменты? Понятия не имею. Но я ни разу не видел и не слышал, чтобы он извинился перед ней за слово, которое она сочла обидным или восприняла как повод для истерики. Иногда мне хотелось притащить Люца за шкирку и сказать: «Смотри, сволочь, что ты наделал!», а после заставить его извиняться. Но потом я думал: а зачем? Что от этого изменится? Эти двое помирятся через пару дней и будут хохотать во всю глотку, сидя на кухне.

Порой Роза обвиняла меня в том, что я не веду себя как мужик. По ее мнению, я должен был разбить брату рожу. Я же так не считал. Люц не переходил рамки дозволенного. Он не хамил, как ей казалось, а наоборот, подбирал разные уменьшительно-ласкательные словечки. В итоге получалось: «лапушка», «солнышко», «милочка», «дорогуша» и тому подобные высказывания, которые меня жутко раздражали, зато Розу, кажется, радовали. Я молча переживал внутри весь этот ад, а Роза явно показывала, что ей приятно такое обращение. В этом плане она была молодец: всегда давала понять, когда брат ее бесит, а когда нет.

Как-то так. Со временем я начал привыкать к беспределу в нашем доме. У брата постоянно менялись девушки, и мне казалось, что их круговорот никогда не кончится. Я даже не верил, что в нашем затхлом городишке вообще столько девиц. Люцифер, питаемый какой-то природной энергией, никогда не останавливался. Будь я на его месте, я бы просто утомился сношаться каждую ночь, пытаясь ублажить очередную дуру. Это реально отнимает много сил. Поэтому я и думал, что Люцифер существует за счет солнечной энергии или чего-то в этом роде. У него ничего не менялось – жизнь одноклеточного сперматозоида просто продолжалась. Порой Роза смотрела на его пассий как на что-то чрезвычайно заразное, с брезгливостью в глазах… и с ревностью. Но я тут же начинал читать себе лекции: «Эй, чувак, ты чокнулся? Совсем оскотинился?» И вроде бы после этого становилось спокойнее, а ревность в глазах Розы исчезала.

В какой-то момент я начал замечать, какой отпечаток оставлял на нас наш злополучный вуз. Особенно на Розе.

С каждой неделей она менялась. Становилась все «тяжелее». Мне было тяжело носить ее в голове. Она сменила стиль одежды, стала более вызывающей, что ли. Броской. Вульгарной. Роза одевалась так, чтобы подчеркнуть фигуру и уничтожить меня морально. Она почти перестала по-убогому красить брови. На каждой паре, которую вел мужчина, Роза была просто бесподобна. Она медленно превращалась в стерву, пока только внешне. Поначалу я был даже рад этому: уж слишком она стала хороша. Что, несомненно, стало поводом для ревности.

Но я, опять же, молчал. Я не хотел ничего ей говорить, чтобы не поругаться. Мне очень не нравилось, когда мы были в ссоре. Но как же хреново, когда всякое говно кипит внутри, особенно ревность. Когда хочется снести кому-нибудь голову, а ты можешь только улыбаться и говорить о любви.

Я учился властвовать над собой, своими «негативными» эмоциями, своей ревностью. В то время как Роза превращалась в редкий цветок, который так и хочется сорвать, положить в книгу и засушить. Сухой цветок в руках – лучше, чем никакого. Роза действительно стала почти ангелом. Ее белоснежное каре, тонкая шея, большие голубые глаза, идеальная осанка, тонкая талия, длинные ноги… Ух! И это чудо принадлежало мне! Это чудо хотело, чтобы на него смотрели. Смотрели все мужчины, не только я! Ее повадки – лисьи или кошачьи, я не знаю, – сводили меня с ума. Ну и не только меня. Когда она прищуривалась (а делала она это часто, потому что знала, как хороша), ее черные пушистые ресницы придавали ей чертовски привлекательный вид. Я обожал ее прищур, и плевать было на то, что за ним обычно следовала обида.

Я не знал, что происходило в университете, но там что-то явно творилось! Как и было обещано, Алогэ разделила нас: группа парней и группа девчонок. Естественно, занимались мы по отдельности. Я понятия не имел, о чем говорили девчонкам, но говорили, видимо, складно, раз именно эти пары так влияли на Розу.

Ребятам, то есть нам, говорили довольно странные, «жизненные» вещи. Я раньше и не подозревал, что такому вообще учат. Например, как-то раз мы с братом пришли на очередную лекцию к Алогэ. Люцифер, как всегда, забурился в первые ряды: оттуда лучше видно, на какой несчастной сопле держится пуговица на ее груди. Я же предпочитал садиться подальше. Чего уж там скрывать – потрясающие формы профессорши не могли оставить равнодушным никого. Но чтобы мой мозг не перегревался, я садился сзади. Прозвенел звонок. Вошла Алогэ, и вот оно – блаженство: тишина и томные вздохи по всей аудитории. Я смотрел в окно, стараясь держать свои мысли подальше от той самой пуговки.

В общем, Алогэ рассказывала, как нужно вести себя с девушками, чтобы она… ну, держала тебя за мужика в доме. Больше всего меня поразило то, что профессор говорила о физическом воздействии на любимую. То есть в наше время поощряется насилие над «слабыми», неважно, девушка это или парень, неважно, в каком виде. Я не мог уложить эти мысли в голове. Как? Как можно ударить любимую девушку? Да хрен с ним, как вообще можно ударить девушку? И как сама женщина могла об этом говорить?!

Дикий ужас просто не помещался во мне. Современное общество диктует нам мораль, оправдывая насилие и подлость и перечеркивая идеалы, воспитанные поколениями прямоходящих. Эта сексапильная женщина у огромной черной доски, с умопомрачительной фигурой, стояла и вещала о таких ужасах! Идиотка! Как я мог даже на секунду представить, что ударю Розу, эту хрупкую девушку? Какая чушь! Алогэ, наверное, сама не понимала, о чем говорила. Ее кощунственная речь лилась с такой легкостью… Меня тошнило. Меня тошнило от всего университета, от одного его вида! От того, о чем там говорили, я сходил с ума. Естественно, от злости.

Всякий раз, когда Роза спрашивала, о чем нам рассказывали, пока у них была другая пара, я молчал. Что я мог ей ответить? «Знаешь, моя любимая Роза, сегодня мне советовали навалять тебе как следует, предварительно нажравшись, обозвать тварью, которая испортила мне всю жизнь, и запретить все самое интересное»? Звучало бы это так: «Я сказал – не бухай!», «Я сказал – хватит курить!», «Я сказал – извинись!». Зачем Розе нужно было это знать? Я посчитал, что совершенно ни к чему. Я молчал, старательно делая вид, что этот смешной и жалкий предмет не стоит внимания. Он и вправду его не стоил. Никакая чушь не заслуживает внимания.

Роза тоже не рассказывала, о чем говорили им. Но, в отличие от меня, она не называла свой предмет ничтожным. Я не слышал ни единой нотки раздражения в ее голосе, не чувствовал никакого разочарования. Роза лишь говорила, что эта пара посвящена «женским секретам». А раз это сраный секрет, то он должен оставаться секретом. То есть мне его знать было не положено.

«Женский секрет»… Звучит, как сморкающийся в носовой платок мужик. Кто-кто, а женщины абсолютно не способны хранить тайны, особенно те, которые им невыгодно хранить. Странный секрет университетских женских пар, видимо, был очень выгодным, раз Роза так старательно пыталась отвлечь меня всякий раз, когда я о нем спрашивал. Она начинала по-дурацки смеяться, чесать затылок и нести полную чушь – набор не связанных между собой слов, означающих: «Расслабься, чувак! Ничего важного для мужчин там не говорят!». В один прекрасный момент я просто сказал себе: «Плевать. Плевать мне на вашу пару, знать ничего не желаю!».

Незнание – замечательная вещь. Можно самому придумать всю херню и вдоволь попереживать по этому поводу. Но кому какое дело? Каждый знает что-то свое. Я ни разу не встречал людей, которые бы одинаково хранили один и тот же секрет.

Профессора же в университете продолжали настаивать на необходимости получения этого идиотского образования. На каждой паре, на каждой перемене, в столовой, в спортзале, в коридорах… Везде они, словно подлые горгульи, появлялись из ниоткуда и заявляли о святости диплома и о голове, забитой знаниями, как помойка – отходами. А я с каждой минутой, проведенной в этом заведении, сходил с ума от «обязательств». Зачем так стремиться к диплому? Ведь порой образование только мешает, рушит гениальные планы, мысли и идеи.

Могу представить, как хреново живется музыкантам с профессиональным образованием. Ведь оно загоняет человека в жуткие рамки, диктуя, что правильно, а чего быть никак не должно! Композитор не может написать ни одной «лишней» ноты, если это запрещают правила гармонии. Филолог не построит предложение так, как ему хочется, если этого не позволяют правила языка. По поводу правил мы с Трокосто не раз спорили. Стоит ли говорить, что наш куратор был помешан на них? Он пытался доказать мне, что правила сохраняют и поддерживают воспитание, а я считал, что они лишь разрушают жизни, загоняя таланты в бетонные коробки. Потом этот талантливый мудак будет биться головой о стены, желая их разрушить. Да вот только хер чего у него выйдет! Воспитание человечества? Херня! Всем было, есть и будет на эти правила плевать.

Мы – болезнь нашего образования. Тебе никогда не позволят сказать то, что ты хочешь. Человек, забитый правилами, никогда не осмелится пойти против. Мы больны образованием.

Трокосто всегда мило улыбался, когда я высказывал ему свою точку зрения. Вообще, в какой-то момент я понял, что он был очень даже неплохим мужиком и почти превосходным куратором. Он все время следил, у кого какие проблемы, сколько двоек, по каким предметам, сколько прогулов и так далее. И хоть Трокосто порой строил из себя нечто откровенно злое и напыщенное, я все равно разглядел его доброе нутро.

К тому же я заметил его нездоровую любовь к нам с братом. Профессор просто обожал нас! Естественно, вся группа за это нас ненавидела. Конечно, что мне, что брату было на это плевать. После драки во время зимней сессии Трокосто не раз говорил, что мы никогда не должны драться друг с другом, и все в таком духе.

Лафортаньяна же продолжала отрываться на несчастных студентах, и я не был исключением. Меньше всего доставалось брату – он, как ходячий позитив, всегда радовал глаз профессоров. Как ни странно, первую сессию сдали все, абсолютно все. Многие даже на «отлично», как, например, Роза. У Люца вообще были одни пятерки, словно он не так уж далеко ушел от ботанов. Из всех экзаменов у меня оказалась только одна тройка – у Лафортаньяны. Эта мразь все-таки завалила меня, с чем я ее мысленно и поздравил.

Начиная с февраля, во втором семестре, я начал замечать странные нападки со стороны Мелиши. И, к моему великому горю, Роза тоже начала их замечать.

Почти полсеместра Мелиша просто была где-то рядом, но молчала. Пару раз она ночевала в комнате брата – Люц никогда не отказывался от красивых девушек, особенно от тех, которые сами лезли к нему в трусы. Его трусы были свободны и открыты для всех желающих. Так что я постоянно ощущал незримое присутствие Мелиши. В конце концов, как опытный йог, я занялся самовнушением: мне все это мерещится. Ну с чего бы ей таскаться за мной, зная, что у меня есть девушка? Все потому, что я откровенный идиот.

В один прекрасный день я топал в бар на разгрузку, чтобы немного подзаработать. Роза осталась дома зубрить мудацкие лекции – это было ее хобби. Люц тоже куда-то пошел подзаработать. По дороге мой старый, полуразвалившийся телефон взвизгнул, как теплоходный гудок. Я подпрыгнул, словно горный козел. Мне вообще редко звонили, так как все нужные люди и так были рядом – им незачем было меня разыскивать. Пребывая в неподдельном удивлении, я двумя пальцами выволок телефон из кармана, боясь, что он рассыплется. Эта развалюха была не в состоянии даже определить номер: на экране просто мигали черные пунктирные линии. Я, как всегда, почувствовал себя каким-то убожеством с допотопным мобильником.

Сразу же вспомнились вопли матери Розы: с каким же бомжом живет ее ненаглядная дочь, что она против, что я рушу жизнь ее девочки, ломаю будущее и все в таком духе. Спасибо ей хоть за то, что она, несмотря на угрозы, подкидывала дочери деньжат. Каждый раз, когда Роза предлагала мне денег, я чувствовал себя плинтусом у порога, о который все кому не лень вытирают ноги. Если я когда-то и брал у нее, то всегда старался незаметно подложить их обратно в кошелек. Я не хотел денег ее матери, которая была так хорошо обеспечена, просто сидя дома.

Отчим Розы, как ни странно, хорошо зарабатывал и особо меня не ненавидел. Он лелеял надежду, что я закончу вуз, устроюсь на престижную работу с карьерным ростом и смогу обеспечивать Розу. Я лишь улыбался и кивал в ответ. С ее родителями я старался не общаться, хотя каждый раз, когда она ходила к ним, звала меня с собой. Естественно, у меня почти всегда находились «веские» причины для отказа. Роза не была дурой и прекрасно понимала, что я просто не хочу идти и выслушивать, какой я мудак, ломающий жизнь их ненаглядной дочери. Именно поэтому я и топал сейчас в бар разгружать машины.

– Да? – со вздохом ответил я на звонок.

– Как поживаешь?

Если меня когда-нибудь ударит молния, я, возможно, почувствую то же самое, что и в тот момент, услышав этот голос.

– Э-э… Откуда у тебя мой номер? – неожиданно для самого себя спросил я. Мне даже показалось, что это прозвучало грубовато.

– А это имеет значение? – усмехнулся голос в трубке. – Ты же узнал, кто это?

Узнал ли я? Твою мать, конечно, я узнал этот голос. Голос девушки, которая считалась чуть ли не самой красивой в университете.

– Как дела, Мелиша? – усмехнулся я в ответ, окинув взглядом небо. Оно было хмурым, вокруг стоял туман. Вот он, любимый выходной, – унылый, тусклый и безжизненный. Хмурый день, хмурый путь, хмурая жизнь.

– Я хочу тебя увидеть! – голос проигнорировал мой вопрос, пока я хлопал глазами от шока и идиотского удивления.

Чего это вдруг Мелиша захотела меня увидеть? Чего ей от меня надо? Я молчал. В моей голове образовался космический вакуум: ни гравитации, ни притяжения, вообще ни хера. Я даже приблизительно не знал, что ей ответить. В такие моменты я не мог не чувствовать себя умственно отсталым. Придурком.

– Эй, ты здесь? – Мелиша была не из тех, кто говорит: «Извините, я не хотела». Такие, как она, обычно говорят: «Я жду! Не заставляй меня ждать!». А я… я иногда принадлежал к той категории людей, которые несут полную чушь, просто не зная, что еще делать.

– Ага, похоже на то, – буркнул я и сделал шаг вперед. Мне ведь надо было идти разгружать!

– Так что насчет встречи? – ее настойчивость и непоколебимость просто уничтожали меня.

Опять от меня требовали ответа! Опять девушка! Что, я действительно был так похож на ничтожного хлюпика, с которого можно постоянно что-то требовать?

– Приходи в бар! – недолго думая, выпалил я и объяснил, куда идти.

Всю дорогу я думал, на какой хер я это сделал. Зачем позвал ее? Что из этого выйдет? Я был уверен, что совершил глупость и, возможно, еще нехило об этом пожалею.

Действительно! Ведь так жутко скучно жить, когда чувствуешь себя нормальным человеком. Намного забористее и веселее, когда понимаешь, что ты – полный маразматик, от которого даже дурдом откажется. Психам живется нелегко, совсем нелегко! Я был в этом убежден, и ничто на свете не заставило бы меня думать по-другому. Для психа жизнь совсем не однообразна, а разнообразие вообще дается тяжело. Да, тяжел путь идиота. Мне ничего не оставалось, как наслаждаться собственным идиотизмом.

К вечеру, после разгрузки, я вышел в зал, взял себе пива и огляделся. Как и предполагал, красивое лицо Мелиши с сумасшедшим вожделением смотрело на меня. Боже ты мой, как я хотел, как жаждал, чтобы все это мне просто казалось, мерещилось… Но хер я угадал. Девушка плавно соскользнула с высокого стула и подошла ко мне почти вплотную. Я был выше ее сантиметров на десять, но высоченные шпильки почти сравняли наш рост.

Мелиша стояла и молча с восторгом разглядывала меня. Я решил не мешать. Интересно, какую часть моего тела оторвала бы Роза, узнай она, что Мелиша стоит в двух сантиметрах от меня? И что у нас типа «свидание»? А сколько воплей мне пришлось бы выслушать? Ух!

– Какой же ты красивый! – наконец, произнесла Мелиша.

Этим заявлением она напрочь выбила меня из колеи. Я? Красивый? Нет, я не считал себя уродом, даже наоборот – симпатичным парнем… но красивым?

Я был приятно удивлен, ведь Роза никогда не говорила мне таких вещей. Она сама жаждала комплиментов, но никогда не делала их в ответ. Я точно знал, что был высоким, под метр девяносто пять, и мускулистым. У меня были правильные черты лица, темно-карие глаза и темно-каштановые волосы. У меня не было прыщей, по утрам я брился, а зубы оставались белыми, несмотря на курение. Девяносто пять килограммов. Все то же самое касалось моего брата-близнеца, который был моей точной копией.

Почему Мелиша говорила мне о красоте после того, как полгода назад переспала с Люцифером? Почему красота брата ее не зацепила? Или чем моя красота была лучше?

– Расслабься! Не хотела тебя смущать, – рассмеялась она и прикоснулась губами к моей щеке.

Тут же перед глазами вспыхнуло лицо Розы. В голове с бешеной скоростью закрутилась мысль: «Это всего лишь приветственный поцелуй! Так делает половина университета! Чем я хуже?»

– Я не смущаюсь, – ответил я и, обойдя ее, направился к столу. Я слышал, как ее каблуки стучат позади. Роза… В этот момент я действительно чувствовал себя ничтожеством, которое ее предает.

– Чего ты хотела, Мелиша? – спросил я, сев за стол.

Она молчала. Я ждал. Вокруг все галдели, народу становилось все больше. Я поднял на нее глаза. Девушка сидела, подперев подбородок рукой, и неотрывно смотрела на меня. Какого черта она так пялилась, смущая своим взглядом?

Случайно я заметил слезу, скатившуюся по ее щеке. Ее сказочное лицо, украшенное жемчужной слезой… Кому я врал? Она была очень красива. Я любил Розу, но это не мешало мне судить о красоте других. И эта девушка – университетская шлюха, сидевшая напротив, – была бесподобно красива. Но у шлюх нет лиц. Я отвернулся, заставляя себя забыть о слезах. Раз нет лица, то и слез быть не может.

– У меня есть шансы? – прошептала она, прикрывая лицо трясущимися руками.

Жалость? Ничего подобного. Мне не было ее жалко. Я не понимал, чего она хочет. Вернее, просто не хотел понимать.

– Какие шансы? О чем ты? – спросил я и заставил себя улыбнуться.

– Шансы… на то, что Роза исчезнет из твоей жизни.

Ух. Могу себе представить, какая у меня была рожа. Роза исчезнет из моей жизни? Я не знал, что делать: взбеситься, просто уйти или… Я действительно не знал.

– Роза исчезнет из моей жизни только тогда, когда исчезнет моя собственная жизнь!

– Опа! – раздался восторженный голос прямо над моим ухом. Можно сказать, в этот момент я пожалел, что вообще родился на свет. Голос принадлежал моему брату. Вот же херня.

– Какой замечательный компромат! – воскликнул Люц. – И что это вы тут делаете? Как дела у Розы? Что она там учит? «Разруху»? «Социальные ячейки»? Почему ты ее не позвал?!

Брат был как помело. Я криво улыбнулся и уставился в столешницу. Естественно, мне захотелось двинуть ему пинтой по лбу, но я сдержался. Не хватало еще, чтобы Мелиша решила, будто она – причина драки. Тем временем Люц подсел к ней и по-хозяйски положил руку ей на плечо, словно она была не просто женой, а так, ручной собачкой. Мелиша, судя по всему, была не против – руку она не скинула.

Вообще, стоит отметить, что Мелиша позволяла так с собой обращаться только избранным. Если какой-то мудак ей не нравился, хрен бы он до нее дотронулся, не то что руку на плечо положил. Эта шлюха была избирательна, так что я, получается, был в почетных рядах.

– Как дела, солнышко? – спросил брат, заглядывая ей в глаза так, словно был влюблен в нее уже несколько веков.

Я заметил, как он большим пальцем поглаживает ее по скуле. Честно, я ожидал, что Мелиша вот-вот замурлычет. Она будто забыла о моем существовании. Точнее, мне хотелось так думать. Но, глядя в ее глаза, я понимал: обо мне помнят и от меня чего-то ждут, пока она сидит в обнимку с моим братом. Она что, совсем больная? Неужели думала, что я скажу: «Да, конечно, Мелиша! К черту Розу, я весь твой! И я даже не против, что ты периодически трахаешься с моим братом!»? Этого она ждала? Я тупо молчал. На моей роже застыла кривая ухмылка – точная копия той, что была у Люцифера. Я прямо чувствовал ее. Сам не знаю, что на меня нашло. Обычно при девушках я старался вести себя культурнее.

– Хорошо… – донесся до меня шепот Мелиши.

Люц улыбнулся ей. Черт побери, с какой же нежностью он на нее смотрел! Я не верил своим глазам. Да и как тут поверишь? Люцифер и нежность. Полная херня.

– Может, пойдем ко мне, раз уж ты здесь? – он снова погладил ее. Она улыбнулась. – Ты же в курсе, да? Это мой брат, Гавриил. У него есть дама сердца. А я так одинок, мне так не хватает женского внимания…

Вот сучонок. Я молча наблюдал за ним, пытаясь перестать лыбиться. Но ухмылка не сходила с лица. Люцифер жутко смешил меня… и, очевидно, нравился Мелише. На мгновение я представил, как ей, должно быть, паршиво. Ведь, трахаясь с Люцем, она даже не могла представить меня. Оставалось только мысленно повторять мое имя.

– Хорошо… – снова почти беззвучно ответила она, словно ей предложили сходить на гильотину. – Сейчас вернусь.

Мелиша встала и направилась в сторону туалета. Я уставился на Люца. Он таращился на меня с такой беззаботной ухмылкой, будто я только что прилюдно изменил Розе, а потом побежал всем об этом рассказывать, пока она, несчастная дурочка, сидит дома и стряпает, ничего не подозревая.

– Попался, братишка! – наконец выдавил он. Я продолжал улыбаться.

– Не понимаю, о чем ты, – ответил я, отворачиваясь. Честно говоря, мне уже хотелось ржать.

– На твоем месте я бы уже давно умолял меня ничего не рассказывать Розе, – намекнул он, хищно прищурившись.

Прошло всего пять минут с его появления, а я уже мысленно пожелал ему столько «хорошего», что хватило бы на всю жизнь.

– Слушай, а не пойти ли тебе, а? – спросил я, даже не надеясь на серьезный ответ. Люц просто не умел отвечать серьезно.

– Что здесь делала Мелиша? – проигнорировав мой вопрос, спросил он.

Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к пивной пене в кружке, а пальцы теребили пачку сигарет. Я вздохнул.

Мне было всего двадцать лет, а я уже устал быть всем обязанным и постоянно отвечать на дурацкие вопросы. Откуда у людей вообще столько вопросов, и какого черта они высыпали их на меня всякий раз, когда им взбредет в голову? Я не похож на кладезь информации. В такие моменты, не зная, что ответить, я был вынужден врать. Но врать Люцу – нонсенс. Он знал меня как облупленного. Он видел меня в таких ситуациях, что по одному движению брови мог понять, когда я вру. Да и с чего бы мне ему врать?

Что бы он ни говорил, как бы по-ублюдски себя ни вел, чем бы ни угрожал – он никогда бы не сдал меня Розе. Неважно, что бы я натворил. Черт возьми, как ни крути, он был моим братом.

Мне всегда было стыдно в этом признаваться, но я любил Люца. Да, я мог не верить ему, мог ненавидеть, мог съездить по его гнусной роже, но в глубине души я был рад, что у меня есть именно такой, ублюдский, брат. Другого я бы не хотел.

– Она пришла встретиться со мной! – ответил я и посмотрел Люцу прямо в глаза. Иногда мне казалось, что я смотрю в собственное отражение, которое хочется стереть ластиком.

– В тебе наконец-то проснулось мужское начало, и ты решил обзавестись любовницей? – одобрительно ухмыльнулся Люц.

Как же я мечтал хоть раз нормально поговорить с этим недоноском. Но это был Люцифер.

– По-моему, ты переслушал Алогэ, – буркнул я.

– Тогда зачем ты назначил Мелише свидание? – Люц невинно захлопал ресницами.

– А я и не назначал! – не задумываясь, выпалил я в ответ. Я даже промолчу о том, как сильно пожалел об этих словах. Лицо Люца засверкало, словно было усыпано фальшивыми бриллиантами. Ему не нужно было ничего объяснять – он и так все понял.

– Пошли? – у стола, словно солнце на горизонте, снова появилась Мелиша. Люц подмигнул мне, взял ее за руку и повел к выходу.

Еще пару часов я сидел в баре, размышляя над абсурдностью этой ситуации. Что творилось в душе у Мелиши, когда появился Люц? Или ей было все равно? Мне на ее месте было бы обидно. Очевидно же, что Люц использовал ее, когда хотел и как хотел, а она в это время думала обо мне… Какая-то нескладуха.

Будь я на ее месте, я бы отказал ему. Хотя бы из уважения к себе. Это редкий дар – уважать себя. Уважение к другим – это уже вторично. Если бы только научиться уважать себя, то и отношение к остальным изменилось бы. А правильно ли я поступил? Я ведь мог сыграть иначе, более выгодно для себя… как Люц. Горе девушки – праздник для парня.

Домой я вернулся почти ночью. Естественно, Розе я ничего не сказал – решил поберечь и ее нежную психику, и свои чувствительные уши. Есть не стал, только налил чаю и пошел в комнату. Проходя мимо берлоги Люца, я ожидал услышать привычные охи и вздохи, но там стояла гробовая тишина. Что можно делать с девушкой в такой тишине? Я пожал плечами. Проверять не хотелось.

В моей комнате тускло горел замученный ночник со стороны Розы. Она не спала. Обложившись подушками, она лежала и что-то выписывала из книги в тетрадь. Она словно не замечала меня: писала и писала. Я застыл в дверях, глядя на нее. Горячая кружка обжигала руки, но я не мог пошевелиться, сам не зная почему.

Роза провела рукой по щеке, убрала белоснежные волосы за ухо и, наконец, заметила меня. Она тут же скинула с кровати учебники, подошла и с улыбкой спросила:

– Где ты был так долго?

Я молча смотрел в ее большие глаза: прекрасные, глубокие и наивные. Иногда мне казалось, что они умеют менять цвет. В основе всегда был цвет океана, но порой он становился нежно-голубым, когда у нее было хорошее настроение. А иногда, как сейчас, – темно-серым.

Нет, Роза не злилась. Обычно в синеве ее глаз отражалась почти животная страсть, которая требовала меня всего, без остатка. И я, как слабак, не мог ей отказать. Не отвечая на вопрос, я притянул ее за талию и повел к столу. Мне нужно было срочно куда-то поставить эту кружку – ладони горели так, словно я держал раскаленную сковороду.

Добравшись до стола и избавившись от проклятой посудины, я впился в ее губы, мгновенно забывая о боли. Роза умела быть подорожником, причем очень эффективным…

В ту ночь я был удивлен: звуки страсти разносились из моей комнаты, а в берлоге Люца было тихо, будто там прошла ядерная война – ни жизни, ни смерти. Я даже подумал, что они ушли к Мелише.

На самом деле меня это не особо волновало. Я не вел учет своих сексуальных побед, в отличие от брата. Но когда я проснулся под утро и спустился на кухню заварить чаю (обычное дело и для меня), то обнаружил там Люцифера. Он сидел с безумно постной рожей и кружкой в руках. Значит, этот нервотреп все-таки был дома. Судя по взъерошенным волосам и голым ногам, он спал или хотя бы пытался.

Я прошел мимо, не собираясь начинать разговор. Но что-то меня остановило. На его лице застыла почти вселенская скорбь. Я больше не мог молча ходить и делать вид, что все в порядке. Увидеть тоску на роже Люца было все равно что поймать на фотокамеру молнию. Этот ублюдок в принципе не умел печалиться. Он был настолько отчаянным, самовлюбленным и самоуверенным, что презирал все минорные чувства – дар, который дан не каждому. И мне стало чертовски интересно, что же могло случиться, что заставило этого жизнерадостного кретина сидеть и грустить.

Вдруг я подумал: а может, это все сон? Просто мой глупый, нелепый сон. Я никак не мог поверить в то, что вижу.

– Ты чокнулся? Приболел? – не выдержал я, пока закипал чайник. – Разум потерял?

– Ладно, ладно! – проскулил он, жалобно усмехаясь. – Вообще-то, это ты должен сидеть здесь и грустить вместо меня.

– С чего бы? – хмыкнул я. – Люц, у меня вполне счастливая жизнь: девушка, сраная учеба, секс по ночам вперемешку с работой. Я еле свожу концы с концами! С чего мне грустить-то?

– Мелиша влюбилась в тебя, – выпалил брат и подло улыбнулся.

После такого заявления я сам грохнулся на стул, открыв рот. Потолок. Клевый потолок, высокий, с хорошей побелкой. Наша мать очень любила этот дом, старалась его улучшить. Перед смертью успела сделать ремонт на кухне… Какого хера я думаю о потолке? Нет, потолок лучше. Определенно лучше.

– Вот теперь и ты с постной рожей! – вздохнул Люц. – Она не стала со мной спать. Представляешь? Отказала мне… из-за тебя! Моей ненависти нет предела! Как ты вообще посмел вторгнуться в мою жизнь?

– О чем ты говоришь?! – опешил я от такого обвинения. – С чего ты взял, что она влюбилась в меня?

– Да потому что она полночи мне рассказывала, какой ты замечательный! Красивый, сексуальный, нежный… Нет, черт возьми, заткнись и слушай! НЕЖНЫЙ! А еще умный, и руки у тебя сильные, и тело приятное… Ты рад? Вместо того чтобы наслаждаться плотскими утехами, я слушал эту чушь!

– Твою мать, а я тут при чем?! – не унимался я. – Я не заставлял ее влюбляться в меня! И вообще… ты знаешь, сколько раз я отрывал от себя твоих девиц, которые кидались мне на шею и рассказывали, какой ты замечательный? Я не виноват, что тебе этой ночью не дали. Шел бы поспал лучше.

– Да не могу я спать! – заорал Люц.

– Заткнись, придурок! – шикнул я, боясь, что его вопли разбудят Розу. – У тебя что, бессонница без секса начинается?

– Нет, идиота ты кусок! В моей кровати спит девушка, которая только что призналась в любви, но не мне! И отказала – МНЕ! Я, по-твоему, еще и спать с ней должен?!

Вот это поворот. Мой брат пытался меня ненавидеть из-за какой-то херни. В доме спали две девушки. Обе, по-видимому, влюбленные в меня. А мой брат жаждал каждую из них, и обе ему отказывали. Ну почему вся эта херня происходит именно со мной?

С одной стороны, я совсем не понимал Люца. Кому-кому, а ему никакая любовь даром не была нужна. Ну, подумаешь, без секса остался. В нашем возрасте куча парней сидит без секса, а он и так был счастливчиком, у которого девиц было больше, чем волос на голове.

С другой стороны, я не понимал Мелишу. О какой, к черту, любви она говорила, побывав в постели моего брата, и не раз? Что за заскок у нее в голове, который теперь должен расхлебывать я? Зачем ей моя любовь? Мне стало тошно.

Так и не дождавшись чая, я пошел обратно в свою комнату. Мне совершенно не хотелось сидеть с Люцем и выслушивать его стенания. Проходя мимо его берлоги, я заметил, что дверь приоткрыта. Не знаю, что на меня нашло, но я решил заглянуть.

Я бесшумно толкнул дверь и скользнул внутрь. Как всегда, там царил жуткий бардак: задернутые шторы, горы окурков на столе, груды вещей на стульях и пуфиках.

Мелиша спала, как и сказал Люц. В его футболке и своих джинсах. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, – поза эмбриона. Я подошел к кровати.

Кровать Люцифера была больше моей – шире и длиннее. Я присел на край и уставился на лицо Мелиши, освещенное тусклым светом из коридора. В голове не было ни одной толковой мысли. Я просто смотрел, пытаясь, наверное, понять, что творится у нее в душе.

– Что ты тут делаешь? – в комнату вошел Люцифер; глаза его были широко распахнуты. – Комнатой ошибся?

Он шептал. Я усмехнулся. Каким бы он ни был подонком, что бы из себя ни строил, а чувства в нем все-таки были. Он говорил шепотом, потому что не хотел будить Мелишу. Хотя, возможно, мне просто показалось. Может, он не хотел будить ее, чтобы снова не выслушивать любовные россказни.

– Да, мимо проходил, – буркнул я, вставая с кровати.

Я направился к двери, но Люцифер схватил меня за руку и, притянув к себе, прошипел в самое ухо:

– Иди сюда.

Он вытащил меня в коридор.

– Не будь таким мягкотелым, брат, – его голос стал жестким. – Не поддавайся этой своей жалости. Она того не стоит. Эта жалкая шлюха…

– Так нельзя, Люцифер. Нельзя так говорить о девушках, – прошептал я. Брат усмехнулся и отпустил мою руку.

– Так нельзя говорить о девушках, которые влюблены в тебя, или вообще обо всех? Можешь не отвечать. Гавр, о людях надо говорить то, что они заслуживают. Неважно, девушка это или мужчина. Если она шлюха, нет ничего постыдного в том, чтобы назвать ее так.

– Кто дал тебе право судить? По какому принципу ты определяешь, кто заслуживает ярлык «шлюха», а кто нет?

– По такому же, по какому и ты! – улыбнулся он. – Когда мы сидели в баре, ты смотрел на нее как на шлюху, потому что не знал, что она пришла признаваться в любви тебе. А сейчас ты узнал… и в тебе взыграла жалость. И вот Мелиша вдруг перестала быть шлюхой. Жалость, Гавр, украшает только тех, кого жалко.

Я смотрел на Люца. А ведь он прав. Несколько часов назад я и сам думал о Мелише не лучшим образом, и мне в голову не приходило, что она… Твою мать. Мне стало ее жалко именно потому, что она влюбилась. Я становлюсь слишком податливым, когда слышу о любви.

Я молчал. Брат смотрел на меня. Слава богу, он просто подкалывал, не держал зла из-за провальной ночи. А я… я не знал, что мне делать с любовью шлюхи.

Утром, вернее, через час после разговора с Люцифером, я пошел в ванную. Прислушался – никого. Роза все еще спала, хотя я и сказал ей, что пора вставать. Мое отражение в зеркале было уставшим, невыспавшимся, но при этом полным жизни. Жаль, я не мог понять, какой именно жизни: скучной и нездоровой или веселой и долгожданной.

Я засунул щетку в рот и замер. В зеркале позади меня стояла Мелиша. Я не слышал, как она вошла. Девушка была похожа на призрак: бледная кожа, огромные глаза на фоне синяков от усталости, растрепанные волосы. Она напоминала больную, истощенную креветку. Почему я не замечал этого раньше? Как за одну ночь она превратилась из аленького цветочка в увядающее создание? Я несчастный мудак. Мне нужно избавиться от этой жалости… может, тогда ее красота вернется?

Пока я размышлял, я не двигался – так и стоял со щеткой во рту. За эти несколько минут оглушительной тишины я, кажется, съел столько зубной пасты, что мог бы отказаться от завтрака. Я просто таращился на ее отражение.

Внезапно она подошла и обняла меня сзади, уткнувшись лбом в спину. Честное слово, я чуть щетку не проглотил. Первая же мысль, пронзившая мозг, была о Розе. Я до смерти испугался, что она сейчас войдет и увидит эту нелепую сцену.

– Прости… – еле слышно прошептала Мелиша, не разжимая рук. Я так и стоял, разглядывая в зеркале, как ее пальцы сжимают мою футболку. Я не видел ее лица, только руки. Наконец сознание вернулось, и я аккуратно высвободился из ее объятий.

– За что? – спросил я, вытаскивая изо рта уже абсолютно чистую щетку. Я съел всю пасту.

На секунду я подумал, что это сон. Очень хреновый, страшный, но все-таки сон. Как же я хотел, чтобы ничего из того, что сейчас происходило в этой ванной, не было реальностью.

Мелиша посмотрела мне в глаза, пожала плечами и вернулась к Люцу. «Что это было?» – этот вопрос пульсировал у меня в голове. Я так и смотрел на дверь, ведущую в комнату брата.

– Доброе утро! – в ванную вошла Роза. От ее неожиданного появления я подпрыгнул, снова сунул щетку в рот и уставился на нее, как на надвигающийся смерч.

– Угу, – промычал я, пытаясь изобразить улыбку. Затем я обнял ее и возвел в голове стену, отталкивающую любые мысли о Мелише и ее дурацкой любви. Я был рад Розе. Все, всех к черту! Никого не существует, только я и Роза. Я и Роза… и брат с Мелишей в соседней комнате.

За завтраком стояла гробовая тишина. По лицу Розы я видел, что ее жутко раздражало присутствие Мелиши, даже несмотря на то, что они с Люцем строили из себя милую парочку. Конечно, Роза не знала всей правды. Она была просто недовольна.

А я… я поражался Люциферу. Как у него это получалось? Как он мог с такой легкостью изображать идиотскую радость, будто той ночи не было? Не было Мелиши, не было никого. Он был один, и неважно, кто его окружал. Он умудрялся считать себя единственным человеком во вселенной. Его никогда ничего не беспокоило, а если и беспокоило, он просто делал вид, что он один. Я ему завидовал. Меня-то беспокоило абсолютно все.

Мне было паршиво, и я изо всех сил старался не вызывать у Розы подозрений. В университете я почти забыл о Мелише. Едва войдя в это проклятое здание, она тут же вернулась к своему обычному поведению: моментально нашла, кто подаст руку, кто откроет дверь, кто угостит завтраком. Я решил, что все в порядке. К ней вернулись разум и адекватность.

Между второй и третьей парами случилось нечто неожиданное. Я стоял у двери кабинета, ожидая Лафортаньяну. Роза пошла в библиотеку вернуть книгу. Я хотел пойти с ней, но она почему-то попросила меня подождать здесь. Я так и сделал.

Минут за пять до начала пары я увидел идущую по коридору Розу. Она двигалась медленно, крепко прижимая к себе какие-то тетради. Ее белоснежная голова была опущена, плечи ссутулились. Словно подбитый ангел. Мне показалось, что она плачет. Я опешил от этой картины. Отойдя от двери, я встал посреди коридора, с тревогой вглядываясь в ее приближающуюся фигуру.

Роза не смотрела на меня, но знала, что я жду. А у меня на душе стало так тревожно, так не по себе. Я думал только об одном: кто посмел ее обидеть? Я хотел убить этого человека, заставившего моего ангела так меланхолично брести по коридору.

– Что случилось? – спросил я, когда она наконец подошла. Роза не отвечала. Она так и стояла с опущенной головой, и тут я наконец понял – она плачет. Я попытался обнять ее, но Роза отпрянула, словно я был обгорелым трупом, восставшим из мертвых.

– В чем дело, Роз? – снова спросил я, уже абсолютно ничего не понимая.

Она вскинула голову. Ее лицо было неестественно красным, а в глазах стояли слезы. И тут она со всего размаха залепила мне пощечину. Не сказав ни слова, она развернулась и пошла к кабинету.

На горизонте появилась Лафортаньяна. Я молча стоял, держась за горящую щеку и пребывая в полной прострации. И тут до меня дошло, в каком идиотском положении я нахожусь: на меня таращилась вся моя группа, весь 2«А» и еще куча случайных студентов. Половина из них, зажимая рты ладонями, пыталась не заржать в голос. Другая половина удивленно хлопала глазами.

Интересно, они сейчас думали, кто я – Люцифер или Гавриил? Странно, но брата девушки не били, хотя он откровенно ими пользовался. Почему вся кара небесная всегда доставалась мне? За что меня ударила любимая девушка? Я был в монументальном шоке.

– Ну и что это такое? – раздался над ухом голос Лафортаньяны. Спасибо ей, черт побери! Мне без нее уже жить не хотелось. – В чем дело? Пара началась, почему вы до сих пор в коридоре?

– Иду, мэм, – тихо ответил я, наконец отнимая руку от щеки.

– Бегом, а не «иду»! – рявкнула она, впиваясь в меня своими бешеными глазами.

Я определенно чего-то не понимал. С чего это вся женская половина этого «чудесного» вуза решила меня сегодня унизить? Одна руками машет, вторая орет. На вторую мне, в принципе, было плевать, но вот первая! Какого черта? Зачем это нужно было делать прилюдно? Зачем это вообще нужно было делать?

Я вошел в кабинет. Рассвирепевшая Роза сидела, как всегда, у окна, но на моем месте, рядом с ней, сидел какой-то парень из 2«А». Я даже имени его не помнил.

Убогий намек я понял. Я прошел мимо нее и сел на самую последнюю парту. Пока я шел через весь класс, я физически чувствовал, как по мне ползут насмешливые взгляды. Я слышал шепот и хихиканье.

– Извините, можно? – в дверях нарисовался мой братец.

Где был этот урод? Впрочем, хорошо, что его не было. Он бы стоял в первом ряду и ржал громче всех. В любом случае, я должен был рассказать ему о случившемся, но решил, что лучше сделать это дома.

– Сколько времени прошло от начала пары? – строго спросила Лафортаньяна, окинув его надменным взглядом.

– Минута… Две… мэм, – смущенно протянул он.

Я незаметно улыбнулся. Смутившийся Люцифер – это уже само по себе зрелище. Он смутился не от вины, а потому что воспринял вопрос как, грубо говоря, «наезд». Я слишком хорошо знал повадки брата: он не терпел, когда с ним разговаривали в таком тоне.

– Вы должны быть в кабинете за минуту до звонка! – отрезала она.

– А если я в туалет захотел? – тут же парировал Люц. Боялся ли он ее? Нисколько. Ему было глубоко наплевать.

– У вас что, на перемене времени не хватило? – продолжила Лафортаньяна свой идиотский допрос.

– Мой организм работает не по часам! – брат гневно уставился на нее.

«Заткнись ты уже, придурок», – подумал я, забавляясь представлением. С одной стороны, хотелось, чтобы он прекратил эти пререкания, с другой – это было чертовски весело.

– Вместо того чтобы препираться со мной, вы бы лучше извинились! – профессорша не унималась. «Люцифер и извиниться?» Ха! Я чуть не прыснул от смеха.

– За что? – взревел Люц. – За то, что я захотел в туалет? Может, мне теперь надо извиняться каждый раз, когда я захочу есть, пить или, простите, гадить?

– Вон отсюда! – взвизгнула Лафортаньяна, побагровев.

Даже с задней парты я видел, как ее начало трясти мелкой дрожью, а глаза округлились до размера теннисных мячей. Она его просто ненавидела.

– За что? – брат искренне недоумевал, все еще стоя в дверях.

– Я не обязана перед вами отчитываться! Закройте дверь с той стороны! – прошипела она.

Люцифера не пришлось просить дважды. Он отвесил издевательский поклон и захлопнул дверь с такой силой, что я думал, идиотские портреты ученых со стен попадают на пол.

– Хам! – галантно прошипела она. – Передайте своему брату, что эта сессия станет для него настоящим адом!

Лафортаньяна выкрикнула последнюю угрозу и, потратив пару минут на выяснение, кого именно она выгнала Люцифера или Гавриила, наконец начала лекцию.

Тема была прекрасна: вырубка парков ради парковок и автомоек. Лафортаньяна вещала, что каждая машина должна иметь свое место. И, разумеется, всегда быть чистой – как показатель финансового благополучия владельца. Сраный престиж, чего уж там. Она в очередной раз задавалась риторическим вопросом: какой толк от деревьев в городе? Никакого! Эта «зеленая чушь» под окнами только мешает обзору. Людей много, машин еще больше, а им всем нужны места.

Я давно перестал спорить с Лафортаньяной. Бесполезно. Ей было плевать на чужое мнение. Существовало только ее, единственно верное, а мы, жалкие гусеницы, должны были перед ней пресмыкаться. Разве я мог сказать ей, что на свалку нужно отправлять машины, а не деревья?

У меня была мысль: пусть машины будут только у тех, кто живет за городом. А в городе – велосипеды. Дешево, практично, не нужно ничего вырубать и застраивать каждый свободный клочок земли. Но я понимал: дело не в одной Лафортаньяне. Дело в том, что всем насрать на природу. Какая, к черту, природа, когда у тебя есть изумительный джип? И срать на деревья, ведь этот джип нужно куда-то ставить, чтобы потом по утрам стоять в пробках и загрязнять им воздух.

Логика убийственна. Разве одно дерево справится с таким количеством выхлопных газов? Нет? Ну так вырубить его к черту! Чего оно стоит, место занимает? Непорядок! Вот и все «замечательные» мысли Лафортаньяны и еще нескольких миллионов человек. Машина – это всё, а окружающая среда – ничто.

Да сдохла бы она уже поскорее, эта природа! Может, тогда мое сердце перестало бы разрываться от вида того, что с ней делают. И от того, что подобную херню еще и проповедуют в университетах.

Пока ненавистная профессорша с упоением рассказывала об очередном триумфе человеческой глупости, я смотрел на Розу. Она сидела с гордым видом, демонстративно отвернувшись, и мило болтала с соседом по парте. Я ухмыльнулся. Роза почти никогда не разговаривала на уроках. Вывод был один: она делала это специально для меня. Но я не злился. Я ревновал, только когда в ее поступках не было наигранности. А это было чистое представление. Поэтому всю пару я с ухмылкой наблюдал за своей девушкой, стараясь игнорировать бред, который несла Лафортаньяна.

В тот момент я жутко завидовал брату. Наверное, он уже сидел в каком-нибудь баре, обнимал очередную девчонку, и его жизнь, как обычно, налаживалась. В отличие от моей.

После пары у раздевалки я снова подошел к Розе. Она с преувеличенной ненавистью натягивала пальто и наматывала шарф. Я стоял рядом и практически скулил, пытаясь выяснить, за что получил пощечину.

Ну что сказать… так меня еще не игнорировали. Возможно, я бы и не возражал против такого «наказания», если бы знал, за что оно. Но добиться чего-то от Розы было нереально: она напрочь отказывалась со мной говорить. Впрочем, я был упертым. Очень упертым. И продолжал ныть, требуя объяснений.

– Я с тобой даже разговаривать не хочу! – развернувшись ко мне, она наконец соизволила подать голос.

– Спасибо! – буркнул я. – Это я уже понял! Можно причину услышать? Честное слово, я сразу отстану.

– Ты издеваешься надо мной? – она вытаращила на меня глаза, и я почувствовал себя еще большим мудаком. От меня явно ждали полного осознания вины и раскаяния, а я, вместо того чтобы пасть к ногам, стоял и тупо не понимал, о чем речь.

– Нет, господи, Роза! Я действительно не понимаю, что такого сделал, что ты решила меня лупить! – могу себе представить, что в тот момент творилось с моим лицом. Наверное, Роза еще никогда не видела такой тупой рожи.

– Ладно! – она повысила голос, наконец прекратив терзать давно завязанный шарф. – Раз ты собрался притворяться, что ничего не помнишь, я тебе напомню! Ты думал, я не узнаю? Думал, тебе все сойдет с рук?

Она вопросительно вскинула брови. Я, в свою очередь, тоже поднял свои, глядя на нее с еще большим недоумением. Первая мысль была о Люцифере: он что-то натворил, Роза узнала и по ошибке решила, что это был я. Но я тут же понял, какой сказочный бред рассказываю сам себе. Я же почти все время был с ней, при всем желании не смог бы ничего натворить.

– Клейс сказал, что видел вас… то есть тебя и Мелишу. Вчера вечером, в баре. И это было очень похоже на свидание!

– Он что, перепутал меня с Люцем?! – выпалил я, вспомнив, что это брат в тот вечер обнимался с Мелишей.

– Я задала ему тот же вопрос! – огрызнулась Роза. – Он ответил, что это был ты! Он видел, как Люц вошел в бар с каким-то другом, который назвал его по имени. Так что не делай из меня дуру!

– Да мы просто сидели! – наконец-то до меня дошло, в чем меня обвиняют. В ту же секунду я получил очередную пощечину. Вот это меня взбесило. Я резко схватил ее за руку.

– Как долго это будет продолжаться? – прошипел я ей почти в самое ухо.

Роза захлопала глазами, судорожно пытаясь выдернуть руку. Но я крепко держал ее запястье и не собирался отпускать. Еще одной публичной порки я бы не выдержал.

– Отпусти меня! – пропищала она, продолжая дергаться.

– Ага, чтобы ты снова начала меня колошматить? – усмехнулся я. – Нет уж.

– Я сказала, отпусти! – раздался оглушительный визг. Я вздрогнул и рефлекторно разжал пальцы. Она оттолкнула меня и громко, отчетливо прошипела, глядя мне прямо в глаза:

– Не смей приближаться ко мне. Я тебя ненавижу. И не хочу, чтобы ты ко мне прикасался. Между нами все кончено. Я тебе не верю.

…В ту ночь она впервые не пришла домой.

***

В ту ночь я совсем не спал. В голове метались мысли, и все они были о Розе: о ее громких словах, о ее гневных глазах, о ее руках.

«Я тебе не верю». Какая потрясающая фраза! Трокосто бы одобрил. Какая же бездарная, напыщенная чушь! Мне вдруг захотелось рассмеяться. Она мне не верила. Как, черт возьми, так получилось?

Представим: человек заблудился на пустынной улице. Он останавливается, растерянно озирается. Любой поймет, что он потерялся. С кем не бывает? И вот заблудившийся подходит к первому встречному спросить дорогу. Обычная ситуация, верно? А теперь представим, что заблудившаяся – это Роза. И она поверила первому встречному, а не мне – человеку, который шел рядом с ней. Вот что меня бесило! Ее логика: «Я лучше поверю какому-то немытому мудаку, чем человеку, с которым живу!» Ну как так? Где серое вещество?

Я лежал в кровати и с тупым воодушевлением рассматривал потолок. Как последний, ничтожный, бесхребетный слизняк, я ждал, что дверь вот-вот скрипнет, Роза войдет, поднимется в спальню и скажет: «Я сморозила чушь». Но она не поднималась. Ее, черт побери, просто не было! Где она? С кем? Что делает? Голова разрывалась от вопросов, на которые никто не мог дать ответа.

Я думал о ее пощечинах. О том, как залихватски она их раздавала. Неужели Алогэ говорила девчонкам то же, что и нам, только наоборот? «Бейте мужиков, они всегда этого заслуживают!» Как вообще нормальному человеку может прийти в голову размахивать руками, тем более на глазах у всех, при таких сомнительных доказательствах?

Я пытался понять, почему меня это так выводит из себя. Физической боли не было, звездочек перед глазами – тоже. Ничего. Только идиотская, всепоглощающая злость. Я даже не понимал, на кого злюсь больше: на нее или на себя.

Высокоцивилизованное общество создало свод законов и свято им поклоняется. И один из главных – не смей трогать женщину. Ударить в ответ? Мне тут же вспомнились слова Алогэ. Была ли это смелость с ее стороны – подойти и врезать мне? Нет. Это была сраная самоуверенность в том, что ей не прилетит в ответ. И ей не прилетело. А я был унижен. Меня бесила эта навязанная обществом неспособность ответить. Когда тебя бьют, инстинкт требует дать сдачи. Но что происходит в голове, когда понимаешь, что перед тобой девушка? Инстинкт – природная херня, но даже в природе слабость никогда не бросается на силу. Поэтому инстинкты просто терялись в догадках, как реагировать.

В какой-то момент я даже подумал: может, это и правда моя вина? Может, я больше не имел права общаться с противоположным полом? Особенно с Мелишей? Но это же бред. Роза не могла запретить мне общаться с другими девушками…

– Жив еще? Где твоя «пила»? – В комнату, не стучась, сунулся Люцифер. Он еще ничего не знал. Только что вернулся из «райского путешествия», в которое его отправила Лафортаньяна.

– Жив… – ответил я, даже не взглянув на ухмыляющуюся физиономию брата. Я не знал, что ему сказать. Да и нужно ли было? Я предвидел его реакцию: он бы просто посмеялся. Люцифер не знал, что такое боль, что такое фальшивое счастье с любимой девушкой, что такое любовь… Он ни хрена этого не знал. Или очень умело притворялся, что не знал, что, несомненно, облегчало его паскудно-слащавое существование.

– Паршиво выглядишь, братец, – заключил он и распахнул дверь. Яркий свет из коридора разрезал темноту моей комнаты. За его спиной проскользнула очередная девушка и скрылась в его спальне.

– Похоже, это мой новый стиль… – безучастно ответил я. – Иди, развлекайся.

Увидев девушку, я окончательно похоронил надежду поговорить с ним. Конечно, я мог бы сказать: «Зайди, нужно поговорить». Но зачем? Зачем человеку, чье существование светится лучами тошнотворного, несуществующего солнца, тратить свое время на унылое говно вроде меня? Зачем ему выслушивать про маразматические поступки моей девушки?

Я просто отвернулся к стене. Дверь тихо скрипнула и закрылась. В комнате снова воцарилась тишина. Сраная, давящая тишина. Только на полу под окном лежал соблазнительный прямоугольник уличного света. Мысленно я молил кого-то, чтобы мой ненаглядный брат вел себя потише. У меня совершенно не было сил слушать лживые стоны их выдуманной, одноразовой любви. Но брат меня удивил.

Где-то через полчаса в дверь постучали. Я замер. Стук? Это было настолько не в духе моего импульсивного брата, что я был в шоке. Тем более, он был не один. Я молча уставился на дверь. «Может, случайно задел?» – подумал я. На этаже стояла мертвая тишина, которую снова прорезал отчетливый стук.

– Ну, чего затих? – раздался из-за двери возмущенный голос Люца. Я тяжело вздохнул и крикнул, чтобы он заходил.

Брат вошел, плотно закрыл за собой дверь и с улыбкой больного на всю голову ребенка подошел к кровати. Без лишних церемоний он рухнул рядом и несколько мгновений молча пялился на меня.

– Кажется, я предупреждал, что ты снова окажешься в дерьме из-за бабы, – наконец произнес он с откровенным злорадством.

Стоит ли говорить, что по его издевательской роже хотелось съездить. Я и так был в полной заднице, а тут еще это гнусное лицо пришло поглумиться.

– Что ты здесь делаешь? – выдавил я, с трудом сдерживая ярость. Хочет ржать – пусть ржет. Пусть хоть пузо себе надорвет от смеха.

– Пришел проверить, не чиркаешь ли ты тут лезвием по венам, – усмехнулся он.

– Очень смешно, – я выдавил из себя подобие улыбки.

Ну почему он всегда выбирал самые неподходящие моменты для своих шуток? Почему ему вечно нужно было надо мной издеваться, даже зная, что за это можно получить?

– Что случилось-то? – Внезапно Люцифер стал серьезным. Настолько серьезным, что меня затошнило. Я решил, что это просто новый уровень издевательства.

– Тебе нужен лишний повод поржать?! – взревел я. – Какого хера ты вообще здесь сидишь? Тебе не пора свою ночную шлюху удовлетворять?!

Люц снова криво усмехнулся и опустил голову. Абсолютно нагло, ничуть не смущаясь, он достал сигареты, закурил и развалился на кровати, бесцеремонно меня потеснив. Потом уставился в потолок.

Мы молчали. Сидели в полутьме, освещенные лишь светом с улицы. Два одинаковых лица, устремленных вверх.

– Мой дорогой братец… – тихим голосом произнес он, не отрывая взгляда от потолка. – На твоем скорбном лице нет места даже для горя, потому что там слишком до хрена отчаяния. А ночную шлюху я отправил домой. Конечно, я мог бы почувствовать себя полным гондоном, трахаться всю ночь и проспать до обеда, но… Что случилось, Гавр? – повторил он, наконец повернувшись ко мне.

Я тяжело вздохнул. Что случилось? Беспросветная, идиотская задница – вот что случилось. Я зажмурился, потер ладонями лицо и, сев поудобнее, уставился на брата.

– Ничего хорошего, – прошептал я.

– Я и спрашиваю, что случилось плохого? Про хорошее не спрашивают. Да и с такой рожей не сидят, – он попытался улыбнуться. – Где Роза?

Я не знал, что ответить. Рассказывать всю эту херню было сродни жалобе, а я не привык жаловаться. Тем более ему – надменному цинику, шлюхе в мужском обличье, который глумится над любовью.

– Я не знаю… – решил я все-таки поговорить с ним. Пусть смешает меня с дерьмом. Мне уже было все равно.

– Как это – «не знаю»? – удивился он.

– Она не пришла домой. Как видишь, – с долей его же цинизма ответил я, все еще ожидая взрыва хохота. Но Люц сидел с той же легкой улыбкой.

– Ты ее обидел? – он удивленно захлопал ресницами, будто сам не верил в то, что спросил. Вот после этого вопроса я не выдержал и усмехнулся. Я. Обидел. Розу. Ха.

Я рассказал ему все: почему она взбесилась, о пощечинах посреди университета, о Мелише, о моей так называемой «измене». Пока я говорил, брат, как ни странно, молчал. Но как только я закончил свой рассказ, Люц сказал: «Извини», – и разразился таким диким хохотом, что чуть не свалился с кровати.

И, наверное, впервые в жизни мне не захотелось разбить ему лицо. Более того, через несколько секунд я смеялся вместе с ним.

– Гавриил, у тебя уникальная способность влипать в подобную чушь! – давясь смехом, выдавил он. – Ты умудрился и сам остаться без бабы, и мне всю ночь испоганить! Можешь начинать писать диссертацию на тему «Как вымолить прощение», собирай свидетелей, которые подтвердят твою невиновность, покупай наколенники, чтобы свои не стереть!

– Да… Мое охренительное будущее меня почти устраивает, – сквозь смех ответил я. – Вот только почему опять я должен валяться в ногах? Просить прощения за то, что ей что-то померещилось? За ее же пощечины?

– Ты сам выбрал себе такое развлечение, – продолжил Люц. – Постоянное присутствие девушки требует не только усилий, но и знания волшебной фразы: «Ты всегда ей должен». Пофиг за что, но должен. Я тебя предупреждал. Ты ответил, что твои отношения – другие. Не спорю, может, и другие, но приплыл ты в итоге в ту же самую кучу дерьма.

Я сидел, смотрел на брата и нащупывал пачку сигарет на тумбочке. Меня даже не злило, что он снова был прав. Его циничные, пропитанные сарказмом фразы говорили об одном: я опять мудак. А может, это и есть мой удел – быть мудаком всю жизнь? Такая перспектива совершенно не радовала. Было интересно, откуда в его светлой голове вообще берутся такие мысли. Ведь если я не хотел быть мудаком, то брат, наоборот, старательно под него косил.

– Как же все забавно складывается… но только не для меня, – усмехнулся я.

– Вставай, горе-любовник, пойдем чаю выпьем, – скомандовал он, поднимаясь.

Я снова улыбнулся и пошел за ним. Я был чертовски рад, что в тот момент он был рядом. Конечно, я был не просто удивлен – я был смертельно шокирован, что Люцифер отказался от секса, чтобы выслушивать мое нытье. И, возможно, именно тогда я начал по-настоящему понимать, что значит иметь брата. Оказывается, в этом были свои плюсы. Несмотря на все, что он творил, кем прикидывался и что говорил, Люц любил меня. Он был моим братом. Я любил его, ненавидел и всегда хотел, чтобы он был рядом.

До самого утра он что-то говорил, успокаивал, приводил все новые доводы в пользу своей правоты. Люц был убежден, что такому поведению девушек учат на лекциях Алогэ – тех самых, куда нам вход был заказан. И тут он рассказал кое-что интересное. Как-то раз, выйдя с немецкого, он проходил мимо аудитории с приоткрытой дверью. Это была пара Алогэ для женской половины курса. Люцу пришло в голову то, о чем я никогда не думал: подслушать. И он рассказал мне, о чем Алогэ так театрально вещала перед своей женской аудиторией.

– …Милые девушки, вы не должны позволять обращаться с собой плохо. Если вам что-то не нравится, скажите об этом так, как считаете нужным. Но есть одно «но». Прежде чем учиться манипулировать мужчиной, вы должны быть уверены, что вас любят. Или же в вас должно быть что-то, чего нет у других, – то, что делает вас незаменимой. Одним словом, вы должны держать его не в ежовых рукавицах, а на крючке. Он должен бояться вас потерять. Нужно сделать так, чтобы ему было больно, но он при этом знал: без этой боли будет еще хуже. Мы же все знаем, как мужчины боятся боли – не физической, а душевной. Ваша задача – сделать его зависимым. Какими путями этого достичь, мы разберем на следующих занятиях. Но вот вам первый пример: если вы ждете извинений, будьте любезны их дождаться. Не идите на контакт первыми, иначе с каждым разом вытащить из него слова сожаления будет все сложнее…

Пересказывая эту чушь, Люцифер давился смехом. А у меня сердце покрывалось льдом. Мои худшие догадки подтвердились. Их действительно учили быть стервами. Не просто стервами, а такими, которым хочется свернуть шею. Я почувствовал себя подопытным кроликом, на котором Роза оттачивала свое «мастерство».

Люцифер продолжал смеяться. У него не было постоянных отношений, он не понимал всего ужаса. А я на мгновение представил, во что превратится Роза к моменту нашего выпуска. И не только она. Во что превратятся все эти девушки, которые пока еще, в свои семнадцать-восемнадцать лет, могут улыбнуться просто потому, что им этого захотелось. По-настоящему.

Значит, после таких лекций их улыбки станут фальшивыми, сердца – гнилыми, а тела – пустыми. Их готовили к тому, чтобы продать душу жирному кошельку и страшной роже, идущей рядом. «Зачем нам душа? Что с ней делать в современном мире? Ничего. А современные люди бесполезный хлам не держат. Выкинь душу, обогатись материально, забудь слово «мораль»». То, что нельзя потрогать, не достойно даже обсуждения. Вот чему нас учили. Наверное, именно тогда у меня и началась настоящая депрессия. Не из-за себя, а за все человечество, которое стремилось к этому и восторгалось своими успехами.

Моя любимая девушка пыталась стать идеальной частью этого общества. У нее все было нормально. Единственной ее проблемой был я. Она ждала извинений. Нет, это слишком мягко сказано. Она хотела, чтобы я ползал у ее ног с лезвием в руке, умоляя о пощаде. И каждый раз, когда она говорила бы «еще», я бы резал себя по венам, доказывая свою бесконечную любовь.

Ведь слово – это просто звук. Его нельзя потрогать, а значит, в этом мире его не существует. Так что режь вены, ублюдок, может, хоть кровью что-то докажешь. У людей с деньгами все было проще: тряхнул пачкой купюр перед носом, и теорема доказана. Ты прощен.

Люцифер тоже все прекрасно понимал, но держался куда лучше. Я хотел спросить: ему и правда плевать или он просто так мастерски притворяется? Но я боялся услышать ответ.

До выхода в университет оставалось два часа. Сначала я не хотел туда идти, но после разговора с Люцем меня охватило любопытство. Я ведь знал, как Роза выглядит после наших ссор. Я решил пойти и посмотреть на нее. «Материально», «морально» – да какая, к черту, разница? Я ее любил. Ха! Я был готов ползать у ее ног, потому что любил.

Мне было абсолютно плевать на себя. Я просто хотел, чтобы она была рядом. И если для этого нужно извиниться, я это сделаю. Плевать, что Люц полночи вбивал мне в голову, что Роза не стоит таких жертв. Что ни одна девушка не должна получать любовь через унижение. Что если она разыгрывает этот спектакль ради слова «прости», то такую надо начинать ненавидеть, пока она не изгадила тебе всю жизнь.

Плевать на все! Я любил. И извиниться для меня – не проблема. Поэтому я поеду. Не только из любопытства. Я должен был извиниться.

Решив это, я пошел поспать хотя бы час. Как же в молодости не хватает сна. Я бы все отдал за нормальный, ежедневный сон. Как было бы прекрасно – иметь сон и Розу рядом… Но, как обычно, в этой сраной реальности то, чего ты хочешь больше всего, хрен когда получишь.

– Ты куда? – спросил Люц, застегивая рубашку.

– Туда же, куда и ты, – ответил я, допивая молоко.

Люц замер. Он посмотрел на меня с печальной улыбкой, в которой сквозила издевка.

– Ты едешь к ней? – спросил он почти замогильным голосом.

– Нет, я еду на пары, – почему-то соврал я. Конечно же, он услышал эту ложь. Выражение его лица мгновенно изменилось.

– Ты что, мудак? – спросил он, возвращаясь к пуговицам на своей черной рубашке. Я посмотрел на него исподлобья. Имел ли он право на такие слова? Или я и правда был мудаком?

– Я еду на пары! – повторил я, решив проигнорировать его вопрос.

– Забей на пары, тебе отдохнуть надо. Ты еле живой, всю ночь не спал…

– Я еду на пары! – перебил я и направился в прихожую.

Одним прыжком Люцифер оказался рядом. Он схватил меня за руку и впился взглядом в глаза. Я смотрел на него, как в зеркало, но видел совершенно другое лицо – лицо человека, который не понимал, как можно так себя не уважать.

– Ты едешь к ней, – прошептал он, качая головой. – Я потратил ночь впустую, объясняя тебе всю эту чушь. Я отказался от секса, чтобы помочь тебе… И вот она, благодарность? Ты едешь к ней. К стерве, которая начала равнять тебя с землей!

– Я не просил тебя быть моей сиделкой! – огрызнулся я. – И не смей так говорить о Розе!

Люцифер горько усмехнулся и отпустил мою руку. Я молча смотрел на него и вдруг понял: раз во мне еще хватает сил злиться на брата, то уж на извинения перед Розой их точно хватит.

– Давай, идиот, пошли, а то упустишь свой шанс поваляться у нее в ногах! – бросил он и шагнул к выходу. Я досчитал до десяти, чтобы не врезать ему по лицу, и пошел следом.

Всю дорогу мы молчали. Я был уверен, что брат меня ненавидит. И я его понимал. Я понимал его правду, но мои желания были не слабее. Хочет ненавидеть? Вперед. «Ненавидьте меня все. Обижайтесь. Я – богопротивный кусок мяса, лишенный инстинкта самосохранения. Сравняйте меня с дерьмом, я это заслужил!» – я мысленно усмехался. Что еще оставалось, если все вокруг и так надо мной потешаются?

А солнцу было на всех плевать. Оно пряталось за пушистыми облаками, пронзало их лучами, заливая землю светом. Я вцепился в эту картину, пытаясь отвлечься от идиотских мыслей о Розе, о Люце, о себе. Я курил, смотрел прямо на солнце, выжигая глаза, и… улыбался, предвкушая встречу.

Мы подъехали к университету. Брат заглушил мотор и уставился на меня со своей фирменной улыбкой говнюка.

– Вали, чего ждешь? Вон твоя зазноба, – усмехнулся он.

– Посижу пару минут, речь продумаю…

– Машину закрой! – Люцифер бросил мне ключи на колени, вышел из машины и направился прямо к ним.

Я смотрел ему вслед. Он подошел к Розе, улыбнулся и, как мне показалось, прижался к ее щеке. Но, приглядевшись, я понял: он что-то ей шепчет. Мне стало до жути интересно, что именно, потому что от его слов лицо Розы становилось все более озадаченным. А еще интереснее было, как он вообще доказал ей, что он – это Люцифер?

Я докурил, выбрался из машины и пошел к ней. Люц, проходя мимо меня, лишь криво усмехнулся и двинулся дальше. Я подошел к Розе. Ее белоснежное каре на солнце отливало перламутром. Голубые глаза почему-то были полны доброты. Хорошо ли это? Вчера она готова была воткнуть мне нож в спину, а сегодня смотрит, как Офелия на Гамлета.

– Привет, – сказал я, жутко нервничая. Я не знал, что она ответит, куда пошлет. Но она молчала. Просто стояла и смотрела. И с каждой секундой этого молчания я чувствовал себя все более неловко.

– Где ты была? – спросил я, не ожидая ответа.

Девушка улыбнулась и легкой походкой направилась в сторону курилки. Как и ожидалось, я поплелся за ней. Через две минуты должна была начаться лекция у Лафортаньяны. Не появиться там означало получить долг. Хех… мне было плевать. Розе, видимо, тоже.

– Знаешь… – ее голос. Божественный голос. Я не слышал его, казалось, целую вечность. Она шла вперед, а у меня в ушах эхом отдавалось это «знаешь», произнесенное с ее фирменной вопросительной интонацией.

– Что? – спросил я, полный надежды.

– Когда ты пришел после «разгрузки»… точнее, после встречи с Мелишей… я ведь тоже спрашивала, где ты был. Но вместо ответа ты затащил меня в постель, а потом уснул, как младенец.

– Роза, у меня не было свидания с Мелишей…

– Вы сидели за одним столом. Вдвоем. С пивом. Как это называется, если не свидание?

– Дружеская встреча… – я не мог понять, откуда ей известны детали. Словно прочитав мои мысли, Роза бросила:

– Я спрашивала Мелишу о подробностях вашего «свидания».

Мое сердце пропустило удар. Мелиша могла наговорить что угодно, а Роза всегда была доверчива к чужим словам. Я сжался и замолчал. Роза тоже не торопилась. Она словно вытягивала из меня нити, как из марионетки, наслаждаясь своей властью. Упиваясь ею.

– Это была… ей просто нужно было поговорить со мной…

– О чем? – спросила Роза, не глядя на меня. Ее взгляд был устремлен в небо. В чистое, пустое небо. – Мне сказать за тебя? Или ты наконец наберешься сил и выговоришь это сам?

Вот она, ее черта. Люди вроде Розы способны вытащить из человека душу, не то что пару жалких слов.

– …она влюбилась в меня и решила рассказать…

Снова хлесткий звук. По щеке пробежал холодок.

В голове вдруг всплыл кролик, который когда-то у нас жил. Большой домашний кролик. Мы с братом таскали его за уши, а мать кричала на нас. У нее была миссия – спасти его. Ей вечно казалось, что он в опасности, неважно, что мы делали. В итоге он умер от старости, а не от наших рук. Вот о чем я думал, пока на лице остывала пощечина.

Это больше не злило. Я буквально пылал. Ненависть. Ярость. Мне хотелось ударить ее. Я был в ужасе от этой мысли. Раньше я был уверен, что у меня никогда даже в мыслях не возникнет желание причинить ей боль. Но сейчас, после очередной затрещины, я хотел схватить ее за горло. Придушить. Ударить.

– Ты мне противен! – ярость в ее голосе сводила с ума.

Почему? Почему она так отреагировала? Значит, Мелиша что-то наврала… Да, она точно соврала!

– Я не разговаривала с Мелишей! – выкрикнула Роза. – Я что, совсем себя не уважаю?! Я специально так сказала, чтобы ты мне все сам рассказал! И ты рассказал! Она тебя любит, значит? Ты теперь счастлив? Доволен?! Тебя любят две девушки, и одна из этих дур – я!

Она зарыдала, оттолкнула меня и убежала в здание университета, бросив недокуренную сигарету. Я остался один, в полном замешательстве. На сером асфальте одиноко тлел ее бычок. Так же, как тлел и я. Я был настолько разбит, что тонул в собственных догадках и чувствах.

Черт побери, я не знал, что делать. Удариться головой о дерево? Упасть на асфальт и забиться в конвульсиях – от плача или от смеха? Напиться? Что?! В груди что-то рвалось – до жути больно и отчаянно. Может, сигаретный дым. Может, безысходность. Не знаю. Но комок в горле уже начинал душить.

Я написал Люциферу, что моя сраная жизнь настолько прекрасна, что я, пожалуй, пойду домой и впаду в спячку из депрессии, самобичевания и ненависти. Может, выпью яда. Чушь, конечно. Мне просто хотелось уползти в свою бетонную нору, как рак-отшельник, и чтобы никто меня не трогал. Как в таком состоянии идти к Лафортаньяне? Разве что для того, чтобы окончательно убедиться, что я конченый неудачник. Но на тот момент мне казалось, что я и без нее это прекрасно понимал.

На следующий день все повторилось. За исключением того, что Люцифер уже не пытался меня успокаивать, а Роза больше не била. В остальном – все по-старому: ночь она провела не со мной, я рвал на себе волосы от отчаяния, а Люц… Люц всю ночь трахался. На что мне было жаловаться? У меня все прекрасно. Почти.

Мы сидели в аудитории Рэйта. Перемена закончилась, но профессор опаздывал. Я – на последней парте, рядом Люц. Роза, как всегда, на своем месте у окна. Это была уже третья пара за день, но она ни разу на меня даже не посмотрела. Словно меня не существовало. Словно мы никогда не были знакомы. Словно она никогда не любила меня и не знала, кто такой Гавриил.

В голове молотом стучала ее фраза: «Тебя любят две девушки, и одна из этих дур – я». То есть она призналась мне в любви, но при этом делала вид, что я – пустое место. Этот дурдом успешно ломал мне мозг. Я чувствовал себя полным имбецилом.

Люцифер сидел рядом, но тоже не спешил с разговорами. Он был обижен. Мне было плевать. Обида брата – такая мелочь. Я знал, что он никуда не денется. А вот Роза… Перед ней были открыты все дороги, а я метался, не зная, на какую из них броситься, чтобы перекрыть ей путь.

– Обещание! – Рэйт, как всегда, влетел в аудиторию. Вечно опаздывающий, вечно задыхающийся, он был воплощением человека, потерявшего себя в крысиных бегах за неясной целью. Он всегда так начинал лекции: врывался, как ошпаренный, на ходу выкрикивал одно слово – тему – и начинал свой безумный речитатив. Он никогда не делал перекличку. Ему было плевать, кто присутствует. Мы привыкли. Мы научились записывать его лекции стенографией, которую потом сами не могли разобрать.

Мне было все равно. Я продолжал ходить с одной-единственной тонкой тетрадкой на все предметы, каждый раз теряясь в догадках, как же ее подписать. Я даже не знал, есть ли в моей ручке чернила, пока не начинал бездумно рисовать на полях.

– Обещание! – снова повторил Рэйт, наконец добежав до своего стола. – Сегодняшняя лекция о том, чего мы хотим, чего от нас ждут и что мы в итоге делаем. Заметьте, я не сказал «на что мы способны». Человек способен на многое… если захочет. Обещание – это синоним невыполнимости. Честно говоря, само слово – архаизм. Его услышишь разве что от низших классов и бродяг. В высшем свете оно почти не звучит. Раньше «обещание» было залогом того, что человек сделает то, о чем говорит. Со временем оно мутировало и теперь означает лишь несбыточность. Все просто: если человек что-то обещает, то с вероятностью в девяносто девять процентов он сделает все наоборот. Или, что более вероятно, не сделает ничего. Если вам кто-то что-то обещает, просто улыбнитесь. Это будет означать, что вы все поняли: от этого человека ждать нечего. В наши дни «обещание» – это формальность. Люди обожают формальности. Ими легко заполнять пустоты в разговоре, и они не требуют никаких обязательств. А вы ведь знаете о всепоглощающей любви человека к беззаботности и его животном страхе перед обязательствами. Именно эти чувства и привели нас к тому, что мы имеем. Если вам от кого-то действительно что-то нужно, услышать в ответ «я обещаю» и успокоиться – значит, добровольно остаться ни с чем. Для серьезных дел существуют юристы. Но и тут не все так просто. Чтобы получить выгоду от похода в юридический офис, прихватите с собой «немного» денег. Только в этом случае вы получите нотариально заверенное «обещание», которое заставит нужного вам человека действовать. Вывод прост. «Я обещаю» – это для так называемых друзей. «Будет решаться в суде» – для дел. Кстати, последнее вполне можно использовать и между друзьями. Ведь мы не раз сталкивались с тем, как «друзья» злоупотребляют «обещаниями» и святой верой в них…

Так и прошла пара. Я не знал, что делать: плакать, слушая лекцию Рэйта, или пытаться придумать план примирения с Розой. Я даже не злился на профессора. В глубине души я был с ним согласен. Обещаниям никто не верит, потому что их никто не выполняет. Но я был категорически не согласен с его решением проблемы. Мир давно не верит сам себе, и единственное, что может дать людям сраную веру друг в друга, – это адвокаты?

Конец ознакомительного фрагмента

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.