IX. Пришла беда – отворяй ворота
Семен Павлович едва переступил порог своего дома, как кровь забурлила в нем от негодования. Его квартира была так же пуста, как и вчера.
– Что же это такое? – воскликнул он. – Брат обещал сегодня все вернуть! Никого не было? А?
– Какое! – с возмущением ответил старый Сидор. – Я посылал к нему Павлушу, так Дмитрий‑то Власович его взашей! Вот! Да еще говорит: «Я вас вот скоро к себе переволоку!»
– Он с ума сошел! – с раздражением произнес Семен Павлович. – Ну, да увидим! – И, надев шляпу, быстро пошел к своему брату.
С каждой минутой раздражение в нем росло. Слова Ермолина словно оправдывались на деле, но он еще не хотел верить в такую бессовестную наглость брата. Он не вошел, а почти вбежал в его комнату и закричал с порога:
– Дмитрий, что же это значит? Как ты смел?
Брыков, что‑то писавший у стола, быстро кинул в стол бумаги и вскочил. В первое мгновение он растерялся, но тотчас оправился и надменно произнес:
– Тсс! Что вам надо? Что вы врываетесь ко мне с криком?
Семен Павлович оторопел.
– Как? – снова закричал он. – Ты в мое отсутствие ограбил меня и еще не знаешь, что я требую? Неужели ты хочешь судиться со мною? Опомнись!
– Ха – ха – ха! – злобно засмеялся Дмитрий. – Это ты, а не я, должен опомниться! Судиться! Ха – ха – ха! Да кто ты? Что ты? Ты мертвый!.. Тебя нет!
– Ка – ак?
– Не кричи! Ведь ты сам знаешь это, да и все знают! Для чего ты был у Архарова? А? Что он тебе сказал? А?
Семен Павлович совершенно растерялся.
– Так и брось фордыбачить, – насмешливо посоветовал Дмитрий, – а иди с Богом!.. Впрочем, – прибавил он, – я тебе пришлю кое‑что из рухляди!
– Подлец! – теряя терпение, закричал Семен Павлович. – Значит, ты меня и отравлял?
Дмитрий побледнел, но не смутился.
– Иди, иди! – сказал он, стараясь казаться спокойным. – Федька, проводи барина!
– Так вот тебе! Вот! – И Семен Брыков, подскочив к брату, два раза ударил его.
– Федька! Петр! – закричал Дмитрий, бросаясь в соседнюю комнату.
– Дрянь! Убийца! Вор! – крикнул на прощание Семен Павлович и, оттолкнув Федьку, выбежал на улицу.
Он шел домой, не помня себя, со шляпой в руке, и то смеялся, то злобно сжимал кулаки. Да ему и действительно было впору и смеяться, и плакать. Но он скоро стал утешать себя мыслью, что правда до царя дойдет и тогда он не пощадит этой гадины брата.
– Сидор, – сказал он входя, – брат ограбил меня!
– Как? Да можно ли этак‑то? А в часть бы его, батюшка! Нешто на него, разбойника, суда нет? Да мы все твои холопы присягнем!
– Эх, теперь меня всякий грабить может. Не живой я, Сидор, а мертвец!
– С нами крестная сила! – даже отшатнулся от него старик. – Что ты говоришь, батюшка!
– То, что есть! – И Брыков в волнении рассказал ему свою историю.
Старик крестился и всплескивал руками; наконец он, успокаивая барина, сказал:
– Батюшка, да ведь царь‑то все рассудит! Не бойся! А мы тебе все – что живому, что мертвому – верные холопы.
Брыков опустился на табуретку в кухне и бессильно схватился за голову. Все рушится, все падает. Богатый обращен в нищего, ограблен, лишен имени, и кем же? Братом!
Вечером он пошел к Маше.
Она встретила его радостным возгласом и спросила:
– Ну, что?
– Все плохо, – печально ответил он и рассказал ей о своем положении.
Девушка сделала ему предостерегающий знак и тихо сказала:
– Не говори отцу!
Они вошли в горницу.
– Кха, кха, кха, – кашляя и охая, заговорил старик Федулов, здороваясь с Брыковым. – Ну что, батюшка, каких дел наделали?
Брыков постарался сделать веселое лицо.
– Ничего! Худого особенно нет. Архаров, генерал, приказал мне государю просьбу подать. Он вскоре назад поедет… проездом.
– Так, так! – сказал старик. – Ну, а с братцем Дмитрием Власовичем как? С имением?
– Что же? Мое при мне остается, – ответил Брыков, чувствуя, как краснеет под пытливым взглядом старика.
Тот покачал головой, пожевал губами, а потом решительно произнес:
– Только знай одно, сударь мой: пока ты этих дел своих не окончишь, не невеста тебе моя Маша. И до той поры ты и дорогу сюда забудь, потому для чего тень на нее бросать? А когда снова в права войдешь – милости просим!
Брыков побледнел и хотел возражать, но Маша незаметно стиснула его руку. Тогда Брыков поднялся и, сухо поклонившись старику, сказал:
– Благодарю, Сергей Ипполитович! Всего ждал я от людской злобы, только от вас таких слов не ждал. Думал, вы по – родственному.
– Не обессудь! – сказал старик, покачав головой. – Сам видишь: дело несуразное. Не могу же я дочь за покойника выдавать. Иди, иди, не гневайся! Маша, Машенька! Где ты? А, вот видишь: она даже убежала от стыда. Иди, иди, друг Семен Павлович, и на меня не сердись! Я дочку жалеючи говорю так‑то!
Смущенный и растерянный, Семен Павлович вышел из дома Федулова, но в темном палисаднике его схватила за руку Маша, и он тотчас ожил, хотя предчувствие беды еще сильнее сжало его сердце.
– Сюда иди, милый, на зады! – шепнула девушка.
Они крадучись обошли дом и сели в беседку, устроенную над ледником.
– Что случилось? Отчего старик изменился? – спросил Брыков.
– Ах, милый! – прижимаясь к жениху, ответила Маша. – Ведь за меня сватался твой брат, Дмитрий.
– Кто?
– Тсс! – остановила его Маша. – Кто? Брат твой! Ты ему всегда верил, а он – первый твой враг. И вот привязался он ко мне, а теперь отец меня за него выйти заставляет. Милый, они все против тебя!
– Как, Маша? Я ничего не понимаю!
– Где же понять, милый. Я сама ничего не понимаю тут. К папаше ходит Воронов, такой поганый подьячий. Папаша во всем его наставляет, а он к Дмитрию идет и того учит. Они говорят, что ты теперь мертвый.
– А царь?
– Они говорят, что до царя далеко. Милый! Сеня! Что с нами будет? Я за этого Дмитрия не пойду и лучше убью себя!.. Ведь я люблю тебя, Сеня! – И девушка залилась горькими слезами.
Брыков обнял ее и осыпал ее лицо поцелуями.
– Перестань, Маша! Никогда не может случиться, чтобы правда потонула. Ведь я – не вор, не злодей. За меня и товарищи, и друзья. Разве можно лишить меня жизни, если я жив, из‑за одной ошибки? Царь исправит эту ошибку и все… Не бойся, моя крошечка! – И Семен Павлович стал целовать заплаканное лицо невесты. – Мы как решили, так и сделаем – поженимся и заживем тихо да мирно. Только как мы с тобою венчаться будем?
Маша немного успокоилась и вытерла слезы.
– Обдумаем мы это сообща, Сенечка! Ты приходи сюда по вечерам в девять часов. Я перед сном всегда буду заглядывать сюда. А если что спешное, я оповещу тебя тотчас. – Она совершенно оправилась и решительно сказала: – Только знай: женой твоего брата я никогда не буду! Лучше смерть. Пусть отец проклянет – мне все равно… Да!
Семен Павлович крепко обнял ее, и они на миг замерли в поцелуе.
«Если бы кто‑либо стал рассказывать мне такую историю, что случилась со мной, я не поверил бы», – думал Брыков, медленным шагом возвращаясь в свой разоренный дом.
В этот миг он услышал пьяный оклик. Он поднял голову и увидел верхом на коне вдребезги пьяного Башилова, того самого, что был отличен императором на смотру.
– Смотри, тебя Гессе увидит такого, – сказал ему Брыков, – живо на гауптвахте будешь!
– Не бойсь! – ответил Башилов. – Не таковский я! Меня ныне сам государь отличил! Слышь, получен приказ. Меня в Питер, в семеновцы! Ха – ха – ха! Завтра еду. Приходи провожать!
– Спасибо!
– А ты когда женишься?
– Где там жениться! Хлопот у меня полон рот, братец мой! Ограбили меня, имени лишили.
– А ты к царю! – качаясь в седле, сказал Башилов.
– Я так и думаю!
– А будешь в Питере, ко мне! Сперва прямо в полк, спроси: «Где Башилов?», а потом прямо ко мне!
– Спасибо! Только, я думаю, мы и здесь все сделаем, – ответил Семен Павлович и, простившись с приятелем, пошел своей дорогой, а Башилов поправился на коне и затянул тонким голосом:
