Фотограф Евгений Деев

Благодарности:

Корректоры издательства «Эксмо»

ISBN 978-5-4490-6866-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

НЕОБЫКНОВЕННЫЙ СТУДЕНТ

Клюква

Перед восходом солнца второго ноября тысяча девятьсот пятнадцатого года рота 16-го Мингрельского полка Кавказской гренадерской дивизии вышла из окопов.

Гренадеры ступают тихо, держа правильные интервалы. Но как назло бряцает котелок. Ракета выхватывает силуэты из тьмы. «Вперёд!» – машет револьвером прапорщик с неровно скошенным лицом.

Гренадеры бегут в визге пуль. По фронту и с фланга бьют два пулемёта. Просыпается лёгкая батарея. Над цепью хлопками рвутся снаряды. Пунктиры искр, визг рикошетов, грохот, треск… Гренадеры броском выходят из-под шрапнели и валятся к ограждениям.

Тихий ветер мирно тянет немецкую речь от бруствера. Уцелевшие гренадеры лежат в воронках под проволокой. Полчаса, час или два. Время застыло. Вместо солнца всходят и рассыпаются ракеты. Их свет медленно сползает с неба. Вяло шелестят пули. «Вашбродь», – телефонист протягивает трубку раненому прапорщику… «Отхо-дим…» – сухо катится по цепи.

Утром полковой командир, блестящий князь Макаев, заходит в лазарет. Он говорит прапорщику: «Я чрезвычайно доволен вашей ротой». Двадцатилетний прапорщик конфузится на кровати: «Мы ведь ничего не сделали, ваше сиятельство?» – «Вы сделали то, что требовалось. Это была демонстрация». Прапорщик меняет лицо: «Демонстрация?» – «Да, демонстрация. Вы отвлекали противника от левого фланга».

За это дело прапорщик получил «клюкву» – Анну четвёртой степени с надписью «За храбрость». Прапорщика звали Михаил Зощенко.

Нормальная, на самом деле, была награда. Её полагалось носить исключительно на боевом оружии. Но Зощенко вмонтировал орден в портсигарСм.: Примечания..

Рассказ деда Мити о войне

Били немца.

Мой дед трус

Великая Отечественная война с детства притягивала мой интерес. И всё было вроде бы ясно. Мы победили. Героически. Об этом рассказывали первого сентября и девятого мая ветераны – пенсионеры, увешанные наградами. Об этом снимали фильмы, писали книги и учебники для школы. Сначала советская армия с упорными боями отступала, потому что мы не готовились к войне и вместо танков выпускали трактора в надежде на мирную жизнь. Но потом мы погнали коварных немцев, хоть они и были поголовно с автоматами, а у нас автоматов ППШ не хватало на всех.

Советские воины самоотверженно били численно превосходящего врага, несли, конечно, потери, но гораздо меньшие, чем фашисты, и водрузили знамя над гитлеровским Рейхстагом. И как-то так выходило, что человек, начавший войну на границе (граница при этом сосредотачивалась исключительно в городе Брест), заканчивал её в Берлине.

Я с удовольствием читал про героическую оборону Брестской крепости, битву под Москвой и Сталинградом. На уроках истории я тянул руку и получал пятёрки. Я знал, что советские солдаты, жертвуя жизнью, храбро спасли Родину от фашистских орд, закованных в броню. Что воины Великой Отечественной под песню «Вьётся в тесной печурке огонь» помышляли лишь о победе, и каждый в тылу рвался на фронт, забрасывая военкомат заявлениями, с болью переживая свалившуюся на него бронь – не повезло кому-то, приходилось выпускать снаряды для победы.

Это в фильмах, книгах и в официальных беседах, закреплённых за школой ветеранов… А вот то, что мне приходилось слышать на улице (а когда я улавливал разговор о войне, я обострял свой слух), совсем не укладывалось в ясную картину подвига.

Моё детство состояло, наряду с прочим, из простаивания в бесконечных очередях: за молоком, хлебом, помидорами… Да мало ли ещё за чем нужно было стоять в очереди в Советском Союзе.

В очередях народ томился, налаживал контакт. И если очередь не сильно длинная, общался меж собой доброжелательно. И вот слышу я как-то разговор в овощном магазине.

– А ты где воевал?

– В артиллерии.

– В какой?

– Сначала – труба – в противотанковой, а потом уже повезло, после второго ранения, в дальнобойной…

– Да, противотанковая – это совсем плохо… очень плохо – противотанковая…

И так всё это с матерком и совершенно не такими словами, как советские солдаты в военном кино разговаривают. Может быть, этот дедок вместо «труба» и «плохо» сказал «задница» – сейчас я уже не помню таких подробностей, но живенько они разговаривали.

Как плохо? – думал я. Почему плохо?.. Расстреливать фашистские «тигры» и «пантеры»… Что может быть лучше! Это в дальнобойной плохо – далеко от передовой и не видно врага…

Ещё такой разговор подслушал… Передаю приблизительно, так, как осталось в памяти.

«…Бросили нас прямо из Германии в Манчжурию на японцев. Воды нет. А водки сколько хочешь. Китайцы нам, как освободителям, тащат её бочками. И каждый день мы, конечно, того… И вот капитан наш что удумал… Заставил нас этой водкой боевую технику протирать. Трёшь стекло руками… За-апах… А капли в рот не возьмёшь, капитан не отходит, глазами затылок буровит и подгоняет: «Па-абыстрей!»… Э-эх… Большая сука был наш капитан…»

Когда мы ездили с мамой в Кишинёв, инвалид в поезде говорил, что из всей деревни он пришёл с войны один (ещё демобилизовался кто-то, но умер через год от ран).

На застолье у бабушки в станице бывший фронтовой шофёр рассказывал, что ехал по дороге настолько заваленной трупами наших солдат, что приходилось через каждые две минуты выходить из машины и оттаскивать труп на обочину. Хоть не бойким я был ребёнком, а подошёл к нему и спросил:

– А немецкие трупы там тоже были?

Он потрепал меня так за волосы и сказал:

– Нет, на той дороге не было.

Должно быть, и через сорок лет кошмаром стояла у этого пожилого седого человека перед глазами та дорога.

Не так как-то, неправильно, запомнилась война ветеранам.

По телевизору шли фильмы, где молодые парни прибавляли себе возраст. Подчищали лезвием козырёк семёрки и выводили четвёрку, – чтобы успеть повоевать. А один мой неблизкий родственник сделал наоборот. Убавил в свидетельстве о рождении свой возраст, попал после войны в воздушный десант и отморозил там ноги. «Так ему и надо!» – думал я и невзлюбил с тех пор всех десантников.

Мой дед, Алексей Михайлович Карасёв, войну провёл в Сибири, в ссылке. Его отца – белого офицера – отправили в лагерь, а деда, как сына врага народа, просто в ссылку. (Это я потом узнал о прадеде-белогвардейце и что дед был в ссылке, а до Горбачёва у него это дипломатично называлось – эвакуация).

И вот я спрашиваю на баклажанной грядке (мы пололи с ним вручную эти баклажаны (синенькие) у дома – как сейчас помню; мне было лет четырнадцать):

– Дедушка, а почему вы не воевали?

– Меня, – говорит, – как ценного специалиста сельского хозяйства вывезли подальше в тыл, чтобы кормить Красную Армию.

Всё правильно. Надо кому-то и в тылу работать, не повезло дедушке… Но я дотошным был и от деда не отставал:

– А вы просились на фронт?

– Нет.

– А почему?

И тут дед ответил (достал, видно, я его своими сложными вопросами):

– Что я, дурак – пушечным мясом становиться?…

Тогда я решил, что мой дед – трус. И какое-то время даже презирал его, пока не улеглось.

Два капитана

Дедушка Кости Жигуленко во время войны сражался с бандеровцами во внутренних войсках, а потом служил в милиции; он был орденоносцем. Костя очень гордился этим семейным героем и брал с него пример. К сожалению, он брал пример только с героической биографии, потому что сам дедушка умер, когда Косте был один год, и Костя не мог хорошо его помнить. Про дедушку ему рассказывал папа – учитель физкультуры из нашей школы, который горячо хранил память о своём отце и его награды.

Мы с Костей по воскресеньям смотрели программу «Служу Советскому Союзу», а каждый четверг ходили в школу «Юный ракетчик», впервые открытую при ракетном училище. Мы рубили по плацу строевым, надевали противогазы, корячились на полосе препятствий и сдавали устные зачёты. Курсанты смеялись над нами и говорили: «Пацаны! идите лучше по домам. Здесь – тюрьма». Но мы им не верили. Белый корпус училища совсем не напоминал тюрьму, а курсанты были откормленные и весёлые. Главное, что нам обещали поступление в любое военное училище страны вне конкурса. Мы старались и думали, что курсанты шутят.

В любое военное училище страны потом не приняли не только меня, но и мои документы. А Костя два раза поступал в наше ракетное. Первый раз он не сдал математику, а во второй раз поступил.

В ракетном училище Костю одели в устаревшее галифе, дали в руки осколок стекла и поручили долго скрести паркет в Ленинской комнате. И это его почему-то расстроило; он написал рапорт.

Его уговаривали не бросать обучение родители. Костин папа-физкультурник, исчерпав аргументы о необходимости в жизни высшего образования, напирал на светлый образ вышеупомянутого дедушки. Но на Костю не подействовал дедушка – он проявлял твёрдость. Тогда встревоженные родители пошли к генералу. И Костю вызвал генерал Белоносов, начальник училища.

Белоносов был похож на портрет маршала Язова, под которым он сидел. Он шамкал и громко кричал, не поднимаясь с кресла: «Ты в своём уме?! Ты знаешь?! что через два месяца ты попадёшь в Красную армию?! Ты понимаешь?!.. В Кра-сную армию!» Костины родители вздрагивали за дверью кабинета. А Костя стоял на красной ковровой дорожке и мужественно смотрел в бессмысленное лицо генерала. Костя потом удивлялся и даже немножко запутался: собственно, ведь в армию он и хотел попасть (причём в Советскую, а не в армию Зимбабве), и в училище тоже шёл, чтобы служить в армии.

Как и предупреждал дальновидный генерал, через два месяца Костю призвали в армию солдатом. В военкомате он попросился во внутренние войска, храня в своём пламенном сердце славный образ дедушки – борца с бандеровцами. Одновременно Костя надеялся попасть на войну в Нагорный Карабах. Военкомат охотно пошёл ему навстречу и направил Костю в Сыктывкар.

В Сыктывкаре было очень холодно, даже в казарме. Окнами казарма с одной стороны выходила на лагерь с колючей проволокой и вышку с автоматчиком. Автоматчик отставил автомат и обхватил руками голову с раскосыми глазами в ушанке. С другой стороны вид был не менее жутким: оттуда в казарму заглядывали солдаты и кричали: «Духи! Вэшайтес!»

Сначала Костя и в самом деле хотел повеситься, но он случайно задержал двух дезертиров из Молдавии и поехал в отпуск, подумывая самому стать дезертиром. Потом Костю направили в школу младших командиров в Ленинград по причине знания русского языка.

Когда Костя, следуя на дембель, вышел на вокзале из поезда, на его пушистой шинели были погоны с лычками старшего сержанта ВВ под лаком, а под шинелью находился значок «За отличие в службе во внутренних войсках МВД СССР».

К тому времени в стране происходили разные непонятные и удивительные явления. Костя лежал на диване, не испытывая интереса к какому-то определённому виду деятельности, когда ему, как бывшему отличнику МВД, пришло приглашение из милиции. И Костя встал с дивана. Он подумал: «А почему нет?» Тем более что славный образ милиционера-дедушки не до конца стёрся в его сердце после конвоя: так крепко он там запечатлелся.

Вместе с милицией Костя ездил в Чечню в девяносто пятом году. Там, правда, с ним особенно героического ничего не случилось, но один раз его чуть не убило. Стрелял «Град». А наши артиллеристы не очень метко умеют стрелять из этой установки, и Костю контузило реактивным снарядом.

За Чечню Костя получил звание «прапорщик», а к тридцати шести годам дослужился до капитана. В позапрошлом году в День милиции блестящий генерал Колчерук, сделавший имя на оперативной работе, пожал Косте руку и лично вручил медаль за десять лет безупречной службы.

Не так давно Костя ушёл в очередной отпуск и решил разобрать бумажки в семейном архиве. Это у них такая дамская сумочка шестидесятых годов, набитая всевозможными пожелтевшими справками и письмами. Костя полез в сумочку на предмет «половину повыбрасывать». Ну и вообще, он полез из любопытства.

Костя не любит пить водку, он в некотором роде спортсмен. Но в этот раз он три дня пил водку; а по утрам пил пиво. Хорошо, что ему не нужно было идти на работу. Он захотел выбросить дамскую сумочку всю, а не половину. «Ну, папа!.. Ну, спасибо!.. Ну, физкультурник!..» – можно было услышать в его пьяных словах.

Оказалось, что Костин выдающийся дедушка-милиционер в войну на самом деле был рядовым надзирателем и этапировал заключённых по Оби. А бандеровцы дедушку обстреляли один раз из леса на Украине, когда он туда поехал после войны. Он прослужил тридцать лет и смог дослужиться до капитана. Орден Красной Звезды ему вручили в шестьдесят пятом году к Дню победы.

Хотя Костя и перешёл в милицию на транспорте, больше продвижений по службе у него не предвидится – не позволяет должность и отсутствие высшего образования. Поэтому Костя говорит: «Капитан – это мой семейный крест! Это, – он даже говорит, – карма такая, за страдания невинно осуждённых узников по 58-й статье». Особенно, конечно, на Костю этапы заключённых произвели впечатление. Его поразило сходство собственной биографии с биографией пресловутого дедушки, которую он не всю знал.

А до пенсии Косте ещё три года. Когда я в этом году был у него дома на дне рождения, он сокрушался о пенсии: «Это мышеловка для таких идиотов, как я! Это значит – двадцать лет живи как собака, а потом мы тебе будем выдавать немножко денег. Спасибо!.. Вся жизнь коту под хвост!..»

Костина жена Аня успокаивала его. Так прижала к себе, и гладила по голове. А он чуть не плачет за столом.

Читать фрагменты других книг