Фотограф Ольга Пановко
© Виктор Каган, 2018
ISBN 978-5-4483-7957-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
«Верлибр, говорят, это просто проза…»
От жажды умираю над ручьём.
Франсуа Вийон
Верлибр, говорят, это просто проза,неровно нарезанная на ломтики строк,неловкий изыск не умеющих рифмоватьи паковать слова в пакетики метрик и ритмов,так что каждый журден,лишь вчера открывший,что он говорит прозой,и наугад тычущий в клавишу enterначинает казаться себе поэтом.Ладно, я же не спорю.Я открываю Библию,где воля рифмуется с жизнью,молитва – с дыханием,дыхание – с пульсом мысли,где волны смиренной страстистремятся к берегу гневаи лижут золотой песок прощеньяласковыми языками,где песнь возникает из песни,где чистота стихабелее любой белизны,которая не разлагается на семь цветов,где птица скользит по тайнемежду крылом и каплей земного шарав усталой ладони бога.В начале была не словесность,а слово, рождённое изкосноязычных вибраций верлибрамежду створками связок,как жемчуг между невзрачных створок моллюска,как дух между сложенных вместе ладоней.А вы говорите – проза.Ну что ж, говорите,рифмуйте под стук метронома,кайфуйте в дыму филологий,но не пропустите,не прозевайте,не упустите,свободы,мающейся в клетках классификаций,как муза на ложе Прокруста.Уста несводимы к губам,потрескавшимся от жаждынад родником верлибра.А вы говорите – проза…
«Река есть отражение небес…»Река есть отражение небес,в конце пути впадающее в море,как жизнь в конце концов впадает в смерть,не прекращая своего теченьяи не давая дважды войти в неё.Сидя на небесном берегу,пересыпаю мысли, как песок,следя за поплавком и рыбьим плеском,за отраженьем человеческих фигурокв пространстве проплывающего небаи узнаю себя в одной из них,и парус облака меня уносит в море,а на тепле примятой мной травы,своим теплом притягивая солнце,мой сын перебирает в пальцах вечность.
Река есть отражение небес,в конце пути впадающее в море,как жизнь в конце концов впадает в смерть,не прекращая своего теченьяи не давая дважды войти в неё.Сидя на небесном берегу,пересыпаю мысли, как песок,следя за поплавком и рыбьим плеском,за отраженьем человеческих фигурокв пространстве проплывающего небаи узнаю себя в одной из них,и парус облака меня уносит в море,а на тепле примятой мной травы,своим теплом притягивая солнце,мой сын перебирает в пальцах вечность.
«Осколки геометрии любви…»Осколки геометрии любвиуже не ранят душу,не тревожат,не вызывают в памяти ту ложь,которая была превыше истини столько заставляла говоритьпрекрасных слов —мороз по коже,на самом деле бывшихлишь художественным свистом.Попробуешь теперь,а с губ слетаютпростые незатейливые звуки,обычные слова,слова и только.Прошло шальное время токованья,перетолковыванья тела на языксудьбы,предназначения,поруки.Пришла пора принятьскупой язык неброского старанья,когда ладонь срастается с лоткоми жизнь через песок минут струится,неспешно намывая день за днём,крупицу за крупицей,за граном гранвсё то, о чём себе так вдохновенно лгал.А от заката тянет духом пряным,и молча тянутся распахнутые рукинад океаном времени.
Осколки геометрии любвиуже не ранят душу,не тревожат,не вызывают в памяти ту ложь,которая была превыше истини столько заставляла говоритьпрекрасных слов —мороз по коже,на самом деле бывшихлишь художественным свистом.Попробуешь теперь,а с губ слетаютпростые незатейливые звуки,обычные слова,слова и только.Прошло шальное время токованья,перетолковыванья тела на языксудьбы,предназначения,поруки.Пришла пора принятьскупой язык неброского старанья,когда ладонь срастается с лоткоми жизнь через песок минут струится,неспешно намывая день за днём,крупицу за крупицей,за граном гранвсё то, о чём себе так вдохновенно лгал.А от заката тянет духом пряным,и молча тянутся распахнутые рукинад океаном времени.
ЕваГоворят, что на том свете будет тем меньше мучений,чем больше принял на этом.Может быть, это и правда.А может быть – нет.Оттуда ещё никто не вернулся.Два года назад, когда ей шёл девяносто четвёртый,она сказала: «Вы за меня молитесь плохо —я зажилась, мне давно пора умереть,а я зачем-то живу».Я сказал, что буду молиться лучше,но не знаю, когда начинать —прямо сейчас или подождать месяцев пять,чтобы она могла подержать на рукахбудущего праправнука.Она подумала, взглянула на меня:«Вы хитрый»и добавила:«Не беда, если бог меня подождёт немножко.Как вы думаете?».Она дождалась праправнука и держала его на руках.Здоровый мальчонка.Можно было начинать молиться.Но впереди был брис, потом дни рождения детей,не огорчать же их своей смертью,а потом она как-то сказала,что уж и 94 отметит с детьми,а потом…А потомвремя стало размывать её,как река размывает берег.Недавно сказавшая мне, по-девичьи краснея:«Знаете, доктор, это удивительно, но душа не стареет»,всегда выглядевшая так,будто гости уже на пороге зáмка —её половины комнаты в доме престарелых,теперь она встречала меня то в халате, то лёжа в постели,то позабыв надеть зубные протезы работы покойного мужа,узнавала, что сегодня четверг, лишь по моему приходу,её русский всё реже перемежался певучим идиш,а её девочки – одной хорошо под, другой за семьдесят,которых она вырастила однапод колыбельный грохот войны,в самом начале убившей их отца,за которого вышла в шестнадцать,предпочитали ещё думать, что мама просто не хочет.Поэтому о жизни и смертиона говорила только со мной.Пусть бы, она говорила, бог услышал меня, нивроко,и не мучал – за что меня мучать так долго?Если бы вы меня правда любили,то помогли б умереть».Неужто, спрашивал я,вы хотите с того света видеть меня в тюрьме?»Нет, отвечала она, но больше я так не хочу».Однажды пришёл, а она в коме.Подумал, что бог услышал её просьбыи хочет забрать во сне.Богу богово, а медицине удалось её откачать.Правда, глаза стали плóхи.Теперь её дом – постель.Её девочки приезжают с бульоном,всё уже понимая,но – должны же мы делать хоть что-то…Я приезжаю по четвергам.Она витает во сне между этим миром и тем.Беру за руку, что-то говорю или просто молчу.Она открывает глаза:«Это вы? Значит, сегодня четверг.Я знала, что вы придёте».Она уже не зовёт смерть,ибо спит с ней в обнимку.Она говорит мне об этом.И я, чтоб не сорить словами,поглаживаю её руку,а она жалеет детей,которые так усталивозиться с её затянувшейся жизнью,и сама она тоже устала.И наступает четверг,и я прихожу снова.Пока прихожу…А она всё дальше и дальше.И голос всё тише и тише.Кораблик её души уплывает туда,где за горизонтомокеан этой жизни впадает в небесные весии растворяется в них.Её муж незадолго до смерти сказал ей:«Не волнуйся,если на том свете мне будет плохо,я возвращусь».Но он пока не вернулся…
Говорят, что на том свете будет тем меньше мучений,чем больше принял на этом.Может быть, это и правда.А может быть – нет.Оттуда ещё никто не вернулся.
Два года назад, когда ей шёл девяносто четвёртый,она сказала: «Вы за меня молитесь плохо —я зажилась, мне давно пора умереть,а я зачем-то живу».Я сказал, что буду молиться лучше,но не знаю, когда начинать —прямо сейчас или подождать месяцев пять,чтобы она могла подержать на рукахбудущего праправнука.Она подумала, взглянула на меня:«Вы хитрый»и добавила:«Не беда, если бог меня подождёт немножко.Как вы думаете?».Она дождалась праправнука и держала его на руках.Здоровый мальчонка.Можно было начинать молиться.Но впереди был брис, потом дни рождения детей,не огорчать же их своей смертью,а потом она как-то сказала,что уж и 94 отметит с детьми,а потом…А потомвремя стало размывать её,как река размывает берег.Недавно сказавшая мне, по-девичьи краснея:«Знаете, доктор, это удивительно, но душа не стареет»,всегда выглядевшая так,будто гости уже на пороге зáмка —её половины комнаты в доме престарелых,теперь она встречала меня то в халате, то лёжа в постели,то позабыв надеть зубные протезы работы покойного мужа,узнавала, что сегодня четверг, лишь по моему приходу,её русский всё реже перемежался певучим идиш,а её девочки – одной хорошо под, другой за семьдесят,которых она вырастила однапод колыбельный грохот войны,в самом начале убившей их отца,за которого вышла в шестнадцать,предпочитали ещё думать, что мама просто не хочет.Поэтому о жизни и смертиона говорила только со мной.Пусть бы, она говорила, бог услышал меня, нивроко,и не мучал – за что меня мучать так долго?Если бы вы меня правда любили,то помогли б умереть».Неужто, спрашивал я,вы хотите с того света видеть меня в тюрьме?»Нет, отвечала она, но больше я так не хочу».
Однажды пришёл, а она в коме.Подумал, что бог услышал её просьбыи хочет забрать во сне.Богу богово, а медицине удалось её откачать.Правда, глаза стали плóхи.Теперь её дом – постель.Её девочки приезжают с бульоном,всё уже понимая,но – должны же мы делать хоть что-то…Я приезжаю по четвергам.Она витает во сне между этим миром и тем.Беру за руку, что-то говорю или просто молчу.Она открывает глаза:«Это вы? Значит, сегодня четверг.Я знала, что вы придёте».Она уже не зовёт смерть,ибо спит с ней в обнимку.Она говорит мне об этом.И я, чтоб не сорить словами,поглаживаю её руку,а она жалеет детей,которые так усталивозиться с её затянувшейся жизнью,и сама она тоже устала.И наступает четверг,и я прихожу снова.Пока прихожу…А она всё дальше и дальше.И голос всё тише и тише.Кораблик её души уплывает туда,где за горизонтомокеан этой жизни впадает в небесные весии растворяется в них.
Её муж незадолго до смерти сказал ей:«Не волнуйся,если на том свете мне будет плохо,я возвращусь».Но он пока не вернулся…
«Душа со временем черствеет, словно хлеб…»Душа со временем черствеет, словно хлеб,стучит в суме ветшающего тела.Уж сколько стрел Амура об неёсломалось – ни царапины на ней.Какие зубы искрошились в пыль!Какие пули сплющились в лепёшку!А помнишь, как была она свежаи корочка хрустящая дышала,а мякоть пахла и ласкала губы?Она была отзывчивее эха,в ней набухала счáстливо слезаи грелся вечерами ум холодный.Она не уставала удивлятьсяпростым вещам и торопилась жить,и чувствовать спешила,и умирала, чтобы через мигв лицо смеяться смерти,которой нет.Где это всё теперь?Душа черства.Пронять её ничто уже не может —ни горе,ни восторг,ни нежность,ни печаль.Какой ты стал сухарь,какой сухарь…Но не спеши оплакивать её.Бывало, хлеб не донести до дома,отколупнёшь чуть-чуть – буханки нет,а как – ты даже не успел заметить,и снова сводит голодом живот.Зато сухарь жуётся долго-долго,чем дальше, тем вкусней.На языкетончайшие оттенки зерна,cкрипенья жерновов,опары,печного духа,материнских рук,босого детства,завтрака с любимой.Чем дальше, тем вкусней.Чем ближе горизонт,тем большелюбишь чёрствый хлеб и сухари.
Душа со временем черствеет, словно хлеб,стучит в суме ветшающего тела.Уж сколько стрел Амура об неёсломалось – ни царапины на ней.Какие зубы искрошились в пыль!Какие пули сплющились в лепёшку!А помнишь, как была она свежаи корочка хрустящая дышала,а мякоть пахла и ласкала губы?Она была отзывчивее эха,в ней набухала счáстливо слезаи грелся вечерами ум холодный.Она не уставала удивлятьсяпростым вещам и торопилась жить,и чувствовать спешила,и умирала, чтобы через мигв лицо смеяться смерти,которой нет.Где это всё теперь?Душа черства.Пронять её ничто уже не может —ни горе,ни восторг,ни нежность,ни печаль.Какой ты стал сухарь,какой сухарь…Но не спеши оплакивать её.Бывало, хлеб не донести до дома,отколупнёшь чуть-чуть – буханки нет,а как – ты даже не успел заметить,и снова сводит голодом живот.Зато сухарь жуётся долго-долго,чем дальше, тем вкусней.На языкетончайшие оттенки зерна,cкрипенья жерновов,опары,печного духа,материнских рук,босого детства,завтрака с любимой.Чем дальше, тем вкусней.Чем ближе горизонт,тем большелюбишь чёрствый хлеб и сухари.
«На асфальте распластано мёртвое время …»На асфальте распластано мёртвое время —кто-то выбросил будто окурок или котёнка в окно,не само же оно прыгнуло с тринадцатого этажа,отчаявшись быть хоть немного нужным тому,кто второй час толчётся с мобильником на балконе,щекоча уши кому-то за тридевять улиц.Солнце начинает садиться.Ражий мужикспешит за бутылкой, наступая на рыжие листьяи с маху вминая во время каблук.Сердитая тёткаволочёт домой упирающегося огольца,«Обормот, – кричит, – всё бы тебе носиться,а время не ждёт, пора за уроки!»и наступает на время стоптанным тапком.Подкатывает мерсюк, вылезает деловитый мэн,долго топчется на времени,стирая с капота следы пролетевшей пичугии матеря всё, что летает,скрывается в пасти подъезда.Никто и не замечает, что время лежит под ногами.Только дремавший на скамейке старик,хрустя скелетом,поднимается,ковыляет к нему,нагибается,хочет поднять —время ему пригодится,сам не знает, на что,но не пропадать же добру,да и жалко,больно же времени,можно выходить, всё же не так пустобудет в давно опустевшей квартире,говорит:«Не бойся, я не обижу»,протягивает руку…Гоняющий мяч конопатый шкетс размаху лупит ногой по времении оно улетает,будто тряпичная кукла, в помойку.Старик, чуть не плача, шепчет:«Ну что же ты, мальчик?»,а тот:«Дедушка, что вы?! Подумаешь,есть о чём плакать, часик какой-то,времени, вы посмотрите, навалом».Солнце устало садится на пустыре за домом.
На асфальте распластано мёртвое время —кто-то выбросил будто окурок или котёнка в окно,не само же оно прыгнуло с тринадцатого этажа,отчаявшись быть хоть немного нужным тому,кто второй час толчётся с мобильником на балконе,щекоча уши кому-то за тридевять улиц.Солнце начинает садиться.Ражий мужикспешит за бутылкой, наступая на рыжие листьяи с маху вминая во время каблук.Сердитая тёткаволочёт домой упирающегося огольца,«Обормот, – кричит, – всё бы тебе носиться,а время не ждёт, пора за уроки!»и наступает на время стоптанным тапком.Подкатывает мерсюк, вылезает деловитый мэн,долго топчется на времени,стирая с капота следы пролетевшей пичугии матеря всё, что летает,скрывается в пасти подъезда.Никто и не замечает, что время лежит под ногами.Только дремавший на скамейке старик,хрустя скелетом,поднимается,ковыляет к нему,нагибается,хочет поднять —время ему пригодится,сам не знает, на что,но не пропадать же добру,да и жалко,больно же времени,можно выходить, всё же не так пустобудет в давно опустевшей квартире,говорит:«Не бойся, я не обижу»,протягивает руку…Гоняющий мяч конопатый шкетс размаху лупит ногой по времении оно улетает,будто тряпичная кукла, в помойку.Старик, чуть не плача, шепчет:«Ну что же ты, мальчик?»,а тот:«Дедушка, что вы?! Подумаешь,есть о чём плакать, часик какой-то,времени, вы посмотрите, навалом».Солнце устало садится на пустыре за домом.
«Живущий под сенью Твоей ладони…»Из цикла «Читая псалмы Давида» Псалом 90
Живущий под сенью Твоей ладони,уповающий на Тебя,ничего у Тебя не просящий,озарённый Страхом Твоим,говорю Тебe:«Господи,Ты дал мне время и путьмоей непутёвой жизнии в любое времяна любом из моих путейотведёшь от меня всё,что не данные от ТебяВремя и Путь.Ты не заплатишь золотомза то, что я возлюбил Тебя,но проведёшь менячерез всё, что я должен пройти,чтобы моё упование на Тебя стало мною.Огонь будет жечь и не сожжёт.Bода будет топить и прибьёт к берегy.Ветер будет валить с ног и вынесет в нужное место.Если я перестану быть упованием на Тебя,ангелы Твои охранят меня от меня,мои молитвы – от суесловияи мой храм – от роскоши.Xрамом моим будет любое место,с которого Ты слышишь меня,и мои упования на Тебяпомогают Тебе бытьВсевидящим,Всезнающим,Всемогущим,Вездесущим.Мой Бог, на которого я уповаю,которого ни о чём не прошу,ибо Ты знаешь мой Путь,а пути я выбираю самиз тех, что составляют Путь,который назначил Ты,Ты ведь слышишь меня, Господи?
Из цикла «Читая псалмы Давида» Псалом 90
Живущий под сенью Твоей ладони,уповающий на Тебя,ничего у Тебя не просящий,озарённый Страхом Твоим,говорю Тебe:«Господи,Ты дал мне время и путьмоей непутёвой жизнии в любое времяна любом из моих путейотведёшь от меня всё,что не данные от ТебяВремя и Путь.Ты не заплатишь золотомза то, что я возлюбил Тебя,но проведёшь менячерез всё, что я должен пройти,чтобы моё упование на Тебя стало мною.Огонь будет жечь и не сожжёт.Bода будет топить и прибьёт к берегy.Ветер будет валить с ног и вынесет в нужное место.Если я перестану быть упованием на Тебя,ангелы Твои охранят меня от меня,мои молитвы – от суесловияи мой храм – от роскоши.Xрамом моим будет любое место,с которого Ты слышишь меня,и мои упования на Тебяпомогают Тебе бытьВсевидящим,Всезнающим,Всемогущим,Вездесущим.Мой Бог, на которого я уповаю,которого ни о чём не прошу,ибо Ты знаешь мой Путь,а пути я выбираю самиз тех, что составляют Путь,который назначил Ты,Ты ведь слышишь меня, Господи?
«Для психиатра его жизнь …»Из цикла «Хасидим»: Нахман из Брацлава
Для психиатра его жизнь —история болезни, написанная самой жизньюпростыми словами без многомудрой латыни.Для стремящегося к постижению Б-га —путь постижения со всеми его испытаниями.С самого детства он был необычным ребёнком.Одни покручивали пальцем у виска —мол, мишугинер, что с него взять.Другие видели в нём отмеченность святости.Два века назад точно так же,как сотни веков до того,как есть сегодня и как будет всегда,он соединял в себе то и другое,не будучи ни тем, ни другим,но будучи тем и другим вместе.Он мыслил парадоксами,наполняя ими здравый смысли придавая ему смысл откровения,играющего в прятки со здравым смыслом.Он слышал, как растёт трава.Его голос тонкой тишиныразлетался по миру,оставаясь неслышным для рядом стоящих.Его танец оставался невидимымдля держащих его за руку.Вы можете прокрутить пальцемдырку в виске,отвергая всю эту чушь,но опровергнуть, если бы захотел,смог бы лишь Б-г.Однако…
Из цикла «Хасидим»: Нахман из Брацлава
Для психиатра его жизнь —история болезни, написанная самой жизньюпростыми словами без многомудрой латыни.Для стремящегося к постижению Б-га —путь постижения со всеми его испытаниями.С самого детства он был необычным ребёнком.Одни покручивали пальцем у виска —мол, мишугинер, что с него взять.Другие видели в нём отмеченность святости.Два века назад точно так же,как сотни веков до того,как есть сегодня и как будет всегда,он соединял в себе то и другое,не будучи ни тем, ни другим,но будучи тем и другим вместе.Он мыслил парадоксами,наполняя ими здравый смысли придавая ему смысл откровения,играющего в прятки со здравым смыслом.Он слышал, как растёт трава.Его голос тонкой тишиныразлетался по миру,оставаясь неслышным для рядом стоящих.Его танец оставался невидимымдля держащих его за руку.Вы можете прокрутить пальцемдырку в виске,отвергая всю эту чушь,но опровергнуть, если бы захотел,смог бы лишь Б-г.Однако…
«Почему, – говорил он, – написано…»Из цикла «Хасидим»: Менахем-Мендл из Коцка
«Почему, – говорил он, – написаноположите Мои слова на сердце ваше?Почему не в сердце?Истина должна быть,как мезуза на дверном косяке,как повязанный на руку тфилин,как положенный на сердце камень,ибо лишь в редкие моментыоткрывается сердце,и если слова Истины лежат на нём,она в этот миг может проникнуть в сердцеи раствориться в бытии человека,изменяя его.Эмес.Собираясь молиться, подумай —ты молишься по привычке,потому, что так надо,чтобы выглядеть лучше в чьих-то глазахи кто знает почему ещё,или ты хочешь молиться потому,что ты действительнодушой и сердцемхочешь молиться?Неважно, в какое время ты прочтёшь молитвуи сколько будешь готовиться к ней.Ты можешь готовиться к ней всю субботуи прочитать её за пять минут —это правильнее, чем вовремяцелый часбросать в небопустые скорлупки слов».Его любили,но дрожали перед ним,как перед Истиной,как Моисей перед Б-гом,когда Б-г показал ему силу Истины.К нему тянулись.Но и лучшие из лучших его учениковне могли дотянуться до той высоты,которой он требовал от себя, как от других,и от других, как от себя.Он понял, что задача оказалась выше него,и заперся от людей.А жизнь продолжалась.И в нейбелое исчезало во тьме черноты,перетекающей в белизну,всё превращалось в ничто,рождающее всё,и, чтобы выбраться из леса,приходилось углубляться в чащу.Прямой дороги к Истине не было тогда,нет её и сегодня.Дороги тела пропитаны кровью,дороги души извилисты и запутанны,но путь духа остаётся прямым.И чем больше блуждаешь,тем больше понимаешь,что Истина не может вместитьсяв чьё-то одно сердце.И голос Менахема-Мендланапоминает тебе об этом:«Не заносись, не сори именем Б-га,но положи слова Его на сердцеи не давай сердцу окаменеть,чтобы оно могло открываться Истине,ибо это и делает жизнь жизнью».
Из цикла «Хасидим»: Менахем-Мендл из Коцка
«Почему, – говорил он, – написаноположите Мои слова на сердце ваше?Почему не в сердце?Истина должна быть,как мезуза на дверном косяке,как повязанный на руку тфилин,как положенный на сердце камень,ибо лишь в редкие моментыоткрывается сердце,и если слова Истины лежат на нём,она в этот миг может проникнуть в сердцеи раствориться в бытии человека,изменяя его.Эмес.Собираясь молиться, подумай —ты молишься по привычке,потому, что так надо,чтобы выглядеть лучше в чьих-то глазахи кто знает почему ещё,или ты хочешь молиться потому,что ты действительнодушой и сердцемхочешь молиться?Неважно, в какое время ты прочтёшь молитвуи сколько будешь готовиться к ней.Ты можешь готовиться к ней всю субботуи прочитать её за пять минут —это правильнее, чем вовремяцелый часбросать в небопустые скорлупки слов».
Его любили,но дрожали перед ним,как перед Истиной,как Моисей перед Б-гом,когда Б-г показал ему силу Истины.К нему тянулись.Но и лучшие из лучших его учениковне могли дотянуться до той высоты,которой он требовал от себя, как от других,и от других, как от себя.Он понял, что задача оказалась выше него,и заперся от людей.А жизнь продолжалась.И в нейбелое исчезало во тьме черноты,перетекающей в белизну,всё превращалось в ничто,рождающее всё,и, чтобы выбраться из леса,приходилось углубляться в чащу.Прямой дороги к Истине не было тогда,нет её и сегодня.Дороги тела пропитаны кровью,дороги души извилисты и запутанны,но путь духа остаётся прямым.И чем больше блуждаешь,тем больше понимаешь,что Истина не может вместитьсяв чьё-то одно сердце.И голос Менахема-Мендланапоминает тебе об этом:«Не заносись, не сори именем Б-га,но положи слова Его на сердцеи не давай сердцу окаменеть,чтобы оно могло открываться Истине,ибо это и делает жизнь жизнью».
Страницаиз9
СкороКнижный режим