V
Как раз в среду, только что он собрался, в кабинет неожиданно вошла Анна Ильинишна.
Села на диван и, с обычной своей прямой и резкой манерой, глядя брату в глаза, сказала:
– Долго верить не хотелось. Непонятное что-то. Ты соблазнил Тэ-ки? Содержанкой своей сделал?
Павел Ильич весь как-то съежился. Стало вдруг холодно.
– Я… не знаю. То есть, я… Зачем такие слова, Анюта? – прибавил он, стараясь оправиться. – Я ее люблю. Я сам не знаю, как это вышло.
– Не знаешь? Послушай, брат. Мы с тобой старых взглядов люди, мы люди честные. Я не говорю, что ты чуть не втрое старше, что она была тебе, как дочь, – это пусть… Но если ты любишь, почему ты не женишься? Отвечай!
– Она не хочет, – с горестью прошептал Павел Ильич.
– Что? Она? Да ты не лги мне, я ведь все знаю, что между вами. Ты, право, сумасшедший. Дай Бог, чтоб не хуже. Ты спрашивал ли ее?
– Анюта, верь же! Ну, я был безумец, кляни меня, хотя, – вот слово, – я сам не понимаю, что это такое! Но я сразу думал, что мы женимся. Я и теперь… Она не хочет!
Анна Ильинишна долго молчала. Потом проговорила, тише:
– Ты ли ее погубил, она ли тебя губит… не пойму. И ты… давно уж ходишь, как шалый. Давно уж вижу. Но я добьюсь толку. Поговорю.
– Анюта, оставь ее! – взмолился Корвин. – Я сам, я лучше. Спрошу опять… Да не это одно, я бы все ей отдал! Это фатум какой-то.
– Фатум, фатум… И Ли-ди еще, бедная. Тоже не фатум ли?
– Что Ли-ди? – встрепенулся Павел Ильич. – Она знает?
– Догадывается, вероятно… Да не в том дело, это совсем другое. После. Успеешь о Ли-ди. И я-то, – прибавила с сердитой усмешкой, – высидела курица утят! Ну, та чужая… Всегда чужая была. А куда родную тянет, – и того не поймешь. Ах, Павел, Павел…
Он обнял старую сестру свою, прислонился головой к ее плечу. Между ними было горе. Непонятное. Но на краткую минуту оно их соединило.
