Глава XX. После бури
Как только мой двоюродный брат уехал, я стал обсуждать, какие результаты получатся вследствие всего происшедшего. Много бед было наделано, и мне казалось, что на мою долю выпадет расплата за все. Здесь наедине и на людях травили и дразнили этого гордого зверя так, что в конце концов он потерял способность видеть, слышать и чувствовать; когда же несчастный обезумел от бешенства, перед ним открыли ворота и выпустили его на волю, дав ему возможность придумать на свободе средство отомстить своим врагам. Я невольно сожалел о том, что хотя лично я желал поступать миролюбиво, мои друзья разыгрывали героическую трагедию, выставляя меня героем… или делая жертвой, что почти одно и то же. Героические поэмы должны быть избраны самими вами; если же этого нет, они обращаются в ничто. Уверяю вас, что возвращаясь к себе в комнату, я был далеко не в любезном настроении духа; мне приходило в голову, что мой дядя и адвокат поставили на карту мою жизнь, мою будущность, и я от души клял их за это, чувствуя сильное желание не встречаться ни с одним из них; поэтому я совершенно потерялся, очутившись лицом к лицу с Ромэном.
Он стоял на ковре подле камина, опершись рукой о мраморную доску. Его лицо было задумчиво и мрачно, что мне доставило удовольствие; в чертах адвоката не виделось ни малейшего довольства своими недавними подвигами.
– Ну, – заметил я, – вы теперь закончили дело.
– Он уехал? – спросил Ромэн.
– Да, – ответил я, – придется нам расхлебывать кашу, когда он вернется.
– Вы правы, – согласился адвокат, – а отделываться от него одними баснями да вымыслами, как сегодня, скоро будет недостаточно.
– Как сегодня? – повторил я.
– Да, как сегодня, – подтвердил он.
– Что вы хотите сказать?
– Что сегодня мы отделались от виконта при помощи басен и вымыслов.
– Господи помилуй, – произнес я, – неужели мне придется узнать о ваших поступках нечто такое, чего даже я еще не подозревал? Вы не поверите, до чего вы меня заинтересовали! Вы поступили сурово, я, конечно, видел это и даже мысленно осуждал вас за это. Неужели же все, что вы сказали, вдобавок еще и ложно? В каком же смысле, дорогой сэр?
Мне кажется, я говорил очень вызывающим тоном; однако адвокат не обратил никакого внимания на интонацию моего голоса.
– Ложно в полном смысле этого слова, – серьезно ответил он. – Мои басни были ложны потому, что в них не было истины; ложны потому, что они не могут осуществиться; ложны потому, что я хвастался и лгал. Разве я могу его арестовать? Ваш дядя сжег бумаги; он поступил великодушно; много великодушных поступков видал я и всегда сожалел о них, всегда. «В этом будет заключаться наследство Алена», – сказал граф. Когда бумаги горели, он не предполагал, что это наследство окажется таким богатым! Размеры его выяснит время.
– Прошу тысячу извинений, мой дорогой сэр, но меня поражает, что вы, не смущаясь, говорите о вашем поражении; при настоящих же обстоятельствах я могу назвать это даже неприличным!
– Правда, я разбит, совершенно разбит. Я чувствую себя вполне беспомощным относительно вашего двоюродного брата, – произнес адвокат.
– Неужели? И серьезно? – спросил я. – Может быть, именно вследствие этого вы и оскорбляли бедняка всяческими способами? А зачем же вы так заботливо старались доставить мне то, в чем я совершенно не нуждался, а именно нового врага? Все это вследствие того, что вы беспомощны относительно него? «Вот мой последний метательный снаряд, – говорили вы, – больше у меня нет запасов; подождите, пока я пущу его; он не может ранить врага, он только раздражит его». Ну, он пришел в бешенство, а я ничего не могу сделать, чтобы усмирить его. Еще толчок, еще удар, теперь он обезумел! Станьте рядом со мной, хотя я совершенно беспомощен. Мистер Ромэн, я спрашиваю себя: что скрывается под этой странной шуткой или что вызвало ее? Я задаю себе вопрос: не следует ли дать ей название измены?
– Я почти не удивляюсь, слыша ваши слова, – сказал адвокат. – Действительно, странную игру пришлось нам вести, и мы должны быть счастливы тем, что нам удалось так хорошо выпутаться. Но тут не было измены, мистер Анн; нет, нет, не было, и если вы согласитесь послушать меня в течение минуты, я самым ясным образом докажу вам это.
К Ромэну, по-видимому, вернулась его обычная бодрость духа, и он снова заговорил.
– Видите ли, виконт еще не читал газеты, но кто может сказать, когда ему случится прочесть ее? Проклятый номер мог лежать у него в кармане, а мы и не знали бы об этом. Мы были, следует даже сказать, мы находимся в зависимости от случайности, от покупки, стоящей два пенни.
– Правда, – заметил я, – я и не подумал об этом.
– Да, – вскрикнул Ромэн, – вы предполагали, что быть героем интересной газетной заметки ровно ничего не значит! Вам казалось, что это нечто тайное! Однако дело-то обстоит совершенно иначе. Часть Англии уже твердит имя Шамдивера; дня через два почта разнесет его повсюду. Такова удивительная система для распространения известий! Только подумайте! Когда родился мой отец… Но это иная история. Вернемся к делу: перед нами элементы страшной вспышки, мысль о которой меня пугает; элементы эти: ваш кузен и газета. Взгляни он хоть одним глазком на роковой печатный столбец, и что будет с нами? Легко задать этот вопрос, но нелегко на него ответить, мой молодой друг. Кроме того, позвольте сказать вам, что виконт постоянно читает именно эту газету. Я убежден, что она лежала у него в кармане.
– Прошу извинения, сэр, – сказал я, – я был не прав; я не понимал всей опасности моего положения.
– Кажется, вы никогда не понимаете этого, – заметил Ромэн.
– Однако публичное оскорбление… – начал я.
– Я согласен с вами, эта было безумием, – прервал меня Ромэн. – Но так приказал ваш дядя, мистер Анн, и что мог я сделать? Следовало ли мне сказать ему, что вы убили Гогелу? Не думаю.
– Конечно, не следовало, – произнес я, – это только еще больше запутало бы дело. Мы находились в очень плохом положении.
– Вы до сих пор еще не понимаете всей его серьезности, – возразил Ромэн. – Для вас было совершенно необходимо, чтобы Ален уехал, уехал немедленно; необходимо удалиться и вам сегодня же, потихоньку, под покровом тьмы, а как вы могли бы сделать это, если бы он оставался рядом с вашей спальней? Значит, следовало его немедленно выгнать, а в этом-то и заключалась трудность.
– Простите меня, мистер Ромэн, но разве дядя не мог попросить его уехать? – спросил я.
– Я вижу, – ответил мне адвокат, – мне нужно объяснить вам, что это было совсем не так легко сделать, как кажется. Вы говорите себе, что замок – дом вашего дяди, и не ошибаетесь. Однако в то же время он и дом вашего кузена. У виконта есть здесь свои комнаты. В течение тридцати лет он пользовался ими, и они переполнены всевозможным хламом – разными корсетами, пуховками для пудры и тому подобными идиотскими полуженскими вещами; никто не имеет права оспаривать, что они принадлежат виконту. Мы могли бы попросить его уехать, а он имел бы полное основание возразить: «Да, я уеду, но возьму с собой мои корсеты и галстуки. Мне прежде всего необходимо собрать девятьсот девяносто девять ящиков, полных нестерпимым хламом, который я собрал в течение тридцати лет и на укладку которого употреблю около тридцати часов». Что бы мы ему тогда ответили?
– В виде возражения мы послали бы к нему двух рослых лакеев с крепкими палками, – ответил я.
– Боже сохрани меня от мудрости мирян! – вскрикнул Ромэн. – В самом начале судебного процесса оказаться неправым? Нет! Можно было сделать только одно: ошеломить, поразить виконта, и я воспользовался этой возможностью, причем истратил свой последний патрон. Теперь мы выиграли часа три; поспешим же ими воспользоваться, потому что, если в чем-либо можно быть уверенным, так именно в том, что ваш кузен оправится завтра же утром.
– Прекрасно, – сказал я, – я признаю себя идиотом. Правильно говорят: старый солдат – это старый младенец! Ведь я и не думал ни о чем подобном.
– Ну, и теперь, услышав все это, будете ли вы по-прежнему отказываться уехать из Англии?
– По-прежнему.
– Это необходимо, – настаивал адвокат.
– А между тем невозможно, – возразил я ему. – Рассудок тут бессилен, а потому не тратьте ваших доводов. Достаточно будет сказать вам, что вопрос касается сердечных дел.
– Да? – произнес Ромэн. – Впрочем, я должен был ожидать этого! Помещайте людей в госпитали, запирайте их в тюрьмы, надев на них желтые сюртуки, делайте с ними что угодно, а все-таки молодой Джессами встретит свою юную Дженни. Поступайте как угодно! Я слишком стар, чтобы спорить с молодыми людьми, которые вообажают, что они влюблены; я достаточно опытен, благодарю вас. Только поймите, чем вы рискуете, поймите, что вас может ждать тюрьма, скамья подсудимых, виселица и веревка… вещи ужасно вульгарные, мой юный друг, мрачные, отвратительные, серьезные, в которых нет ничего поэтического.
– Итак, я предупрежден, – весело сказал я. – Никого не могли предостерегать более тонким и красноречивым образом. А между тем мои намерения не изменились. Пока я не увижу этой особы, ничто не заставит меня покинуть Великобританию. Кроме того, я…
Здесь моя речь совершенно оборвалась. Я чуть было не рассказал Роману истории погонщиков; но при первых же словах голос мой замер. Я сообразил, что терпимость адвоката могла иметь предел. Не особенно долгое время пробыл я в Великобритании и большую часть его провел в неволе, в Эдинбургском замке, а между тем мне пришлось уже сознаться Ромэну, что я убил ножницами человека; теперь я чуть было не сказал, что виновен в смерти другого, которого ударил палкой из остролистника. Меня охватила волна скрытности, холодная и глубокая как море.
– Словом, сэр, это вопрос чувства, – в заключение произнес я, – и ничто не помешает мне отправиться в Эдинбург.
Если бы я выстрелил над ухом адвоката, он, наверное, не вздрогнул бы сильнее, чем в эту минуту.
– В Эдинбург? – повторил Ромэн. – В Эдинбург, где самые камни мостовой знают вас!
– В том-то и заключается штука, – проговорил я. – Но, мистер Ромэн, разве иногда в смелости не кроется безопасность? Разве не давно известно правило стратегии являться туда, где враг меньше всего ожидает вас? А где же меньше, чем в Эдинбурге, может он ожидать встречи со мной?
– И то отчасти правда! – вскрикнул адвокат. – Конечно, в вашем соображении есть большая доля правды. Все свидетели утонули, кроме одного, а он в тюрьме; вы же изменились (будем надеяться) до неузнаваемости и прогуливаетесь по улицам города, в котором прославились, как… ну, скажем прославились вашей эксцентричностью. Право, это недурно задумано!
– Значит, вы одобряете меня? – спросил я.
– Уж и одобряю! – ответил адвокат. – Тут нет и вопроса о моем одобрении! Я похвалил бы вас только в одном случае, а именно, если бы вы немедленно переправились во Францию.
– Ну, так, по крайней мере, вы не вполне порицаете мой план?
– Не вполне; да если бы он даже безусловно не нравился мне, дело было бы не в этом, – сказал Ромэн. – Идите своим путем; убедить вас нельзя. И я не уверен, что, поступая по-своему, вы будете подвергаться большей опасности, чем действуя иначе. Пусть слуги улягутся и заснут; тогда выберитесь из дому, сверните на проселочную дорогу и идите всю ночь. Утром же возьмите карету или сядьте в дилижанс, как вам вздумается, и продолжайте путешествовать с таким декорумом, на который вы окажетесь только способны.
– Картина запечатлевается в моем уме, – сказал я, – дайте мне минуту, мне необходимо видеть все в целом; целое противоречит подробностям.
– Шарлатан! – прошептал Ромэн.
– Да, я все вижу теперь, вижу себя со слугой, и этот слуга – Роулей.
– Вы хотите взять Роулея, чтобы иметь лишнее звено, соединяющее вас с дядей! – проговорил адвокат. – Как благоразумно!
– Простите меня, но это именно благоразумно! – вскрикнул я. – Мой обман не будет длиться тридцать лет, я ведь не строю драгоценного гранитного дворца на одну ночь. То, о чем я говорю, переносная палатка, движущаяся картина панорамы, которая появляется, восхищает зрителей, затем через мгновенье снова исчезает. Словом, мне нужно только нечто такое, чтоб обмануть глаз, нечто пригодное в гостинице в течение двенадцати часов. Разве это не так?
– Так, однако возражение не разбивается. Роулей – новая опасность, – сказал Ромэн.
– На расстоянии Роулей будет походить, – ответил я, – на слугу, качающегося на сидении быстро несущейся кареты. Вблизи он станет производить впечатление нарядного, красивого, вежливого малого, увидев которого в коридоре гостиницы, один, оглядываясь на него, спросит: «Кто это?», а другой ответит: «Слуга господина из четвертого номера». Право, с ним я буду отлично чувствовать себя, если только мы не встретим моего двоюродного брата или личных друзей Роулея. Что делать, дорогой сэр! Конечно, если мы столкнемся с Аленом или с кем-нибудь из людей, присутствовавших при сегодняшней благоразумной сцене, мы погибли. Кто же спорит об этом? При каждом переодевании, как осторожно ни было оно задумано, остается слабая сторона. В подобных случаях всегда приходится возить с собой табакерку, с которой связан риск (беру сравнение из вашего кармана)… С моим Роулеем соединяется столько же опасности, как со всякими другими. Одним словом, малый этот честен, я ему нравлюсь, он мне внушает доверие и, кроме него, другого слуги у меня не будет.
– Он может не согласиться, – заметил Ромэн.
– Давайте держать пари на тысячу фунтов! – крикнул я. – Вам остается только отправить его на ту дорогу, о которой вы говорили, и предоставить все дело в мои руки. Говорю вам, он будет моим слугой и окажется вполне пригодным.
Я перешел на другую сторону комнаты и стал снимать платье.
– Ну, – сказал адвокат, пожимая плечами, – один лишний риск! A la guerre comme à la guerre, как сказали бы вы. Пусть же, по крайней мере, этот мальчишка придет сюда и поможет вам.
Ромэн собирался позвонить, но вдруг заметил, какие изыскания в гардеробе делал я.
– Не приходите в восхищение от этих сюртуков, жилетов, галстуков и так далее, словом, от всех вещей, окружающих вас теперь. Вы не должны путешествовать, имея вид денди, да это и не в моде.
– Вам угодно шутить, сэр, – ответил я, – и шутить довольно неосновательно. Эти платья – моя жизнь; они помогут мне скрываться, и так как я имею возможность взять только очень немного вещей, я поступлю как безумец, если выберу их наскоро, кое-как. Угодно вам раз навсегда понять, к чему я стремлюсь? Первое – стать невидимкой, второе – быть невидимкой в почтовой карете и в сопровождении слуги. Неужели вы не замечаете, какую тонкую задачу предстоит мне решить? Ничто не должно быть ни слишком грубо, и я слишком тонко: rien de voyant, rien qui détonne21; мне необходимо везде оставлять после себя неясный образ молодого человека с хорошим состоянием, путешествующего с удобствами; человека, о котором хозяин гостиницы забудет через день, а горичная, вздыхая, вспомнит не раз, благослови ее, Боже! Нужно крайне тонкое искусство, чтобы одеться таким образом.
– Я с успехом делаю это в течение пятидесяти лет, – сказал Ромэн, засмеявшись, – черный костюм и чистая рубашка – вот и все мое искусство.
– Вы удивляете меня; я не считал вас легкомысленным, – проговорил я, наклоняясь над двумя сюртуками. – Скажите мне, мистер Ромэн, похож ли я на вас, и приходилось ли вам ездить на почтовых с нарядным слугой?
– Не могу сказать ни того, ни другого, это верно, – ответил Ромэн.
– А это меняет все дело, – продолжал я. Мне нужно одеться так, чтобы мое платье подходило к нарядному слуге и шкатулке, обтянутой русской кожей.
Тут мне пришлось на мгновение замолчать. Я подошел к шкатулке и с минутным колебанием посмотрел на нее.
– Да, – продолжал я снова, – я должен надеть платье, подходящее и к этой шкатулке. Она кажется на взгляд вместительной, полной денег; она обозначает, что у меня есть поверенный, она – неоценимая собственность. Но я желал бы, чтобы в ней помещалось поменьше денег. Ответственность слишком велика. Не будет ли умнее, мистер Ромэн, если я возьму с собой только пятьсот фунтов, а остальное отдам вам?
– Да, если вы вполне уверены, что эти деньги не понадобятся вам, – ответил Ромэн.
– Я далеко не уверен в этом! – вскрикнул я. – Во-первых, не уверен как философ. В моих руках еще никогда не бывало большой суммы денег и, мне кажется, я могу скоро истратить ее (кто поручится за себя?) Во-вторых, я не могу сказать, окажется ли мне, как беглецу, достаточной цифра, о которой я говорил. Кто знает, что мне понадобится? Пожалуй, пятьсот фунтов выйдут у меня сразу. Но я всегда буду иметь возможность написать вам, прося выслать мне еще денег.
– Вы меня не поняли, – возразил Ромэн, – я теперь же прекращаю с вами всякие сношения. Вы до вашего отъезда дадите мне полномочие и затем окончательно покончите со мной до наступления лучших дней.
Помнится, я что-то возразил ему.
– Подумайте немножко и обо мне, – сказал Ромэн. – Мне необходимо утверждать, что до сегодняшнего вечера я никогда не видал вас, что сегодня вы дали мне полномочия, и затем я потерял вас из виду и не знаю, куда направились вы; мне незачем было расспрашивать вас! Все это так же важно для вашей безопасности, как и для моей.
– Мне даже нельзя писать вам? – спросил я, немного ошеломленный.
– По-видимому, я совершенно лишил вас здравого рассудка, – возразил он, – однако я говорю вам английским языком: вам даже нельзя мне писать, и если вы напишете, то не получите ответа от меня.
– Между тем письмо… – начал я.
– Послушайте, – прервал меня Ромэн, – как только ваш двоюродный брат прочитает газетную заметку, что он сделает? Тотчас попросит полицию следить за моей перепиской. Словом, ваше письмо на мое имя будет равняться письму в сыскное отделение. Лучше всего – послушайте моего совета и пришлите мне весточку из Франции.
– Черт возьми! – произнес я, начиная видеть, что обстоятельства совершенно противоречат моим желаниям.
– Что еще такое? – спросил адвокат.
– Нам нужно еще закончить кое-что до нашей разлуки, – ответил я.
– Я даю вам на приготовление целую ночь, – проговорил Ромэн. – С меня довольно, чтобы вы уехали отсюда до рассвета.
– В коротких словах, вот что мне нужно: ваши советы приносили мне такую пользу, что мне до крайности неприятно прекратить сношения с вами, и я даже попрошу вас указать мне человека, который мог бы мне заменить вас. Вы очень обяжете меня, если дадите мне рекомендательное письмо к одному из ваших собратьев в Эдинбурге. Хорошо, если бы это был старый, очень опытный, очень порядочный и скромный человек. Можете ли вы одолжить мне письмо такого рода?
– Нет, – ответил Ромэн. – Конечно, нет, я ни за что не сделаю ничего подобного.
– Это было бы таким одолжением для меня, – просил я.
– Это было бы непростительной ошибкой, – возразил он. – Как дать вам рекомендательное письмо? А когда явится полиция, забыть об этом обстоятельстве? Нет, не будем больше говорить об этом.
– По-видимому, вы всегда правы, – заметил я. – Я вижу, что мне не следует больше и думать о письме, но вы могли в разговоре со мной упомянуть имя адвоката; услыхав его в свою очередь, я мог воспользоваться этим обстоятельством и явиться к нему. Таким образом, мое дело попало бы в хорошие руки, а вас я ничуть не скомпрометировал бы.
– Какое дело? – спросил Ромэн.
– Я не сказал, что оно у меня есть, – возразил я, – но кто ответит за будущее? Я имею в виду только возможность.
– Хорошо, – сказал Ромэн, – вот вам имя мистера Робби; теперь покончим с этим вопросом. Или погодите, – прибавил он, – я придумал: я дам вам нечто вроде рекомендации, которая не скомпрометирует меня.
И Ромэн, написав на карточке свое имя и адрес эдинбургского адвоката, передал мне ее.