Глава XXVI. Дочь палача
Виржинии казалось, что все внутри её уперло; она не могла говорить и. на сколько хватало сил, удерживала слезы. Чтобы не упасть без чувств к ногам Беатриче, она воспользовалась минутой, когда та обратилась к капуцину, и вышла из тюрьмы. Когда она вышла во двор, ее ошеломило свежим воздухом как обухом; голова её страшно кружилась, ноги подкосились, она зашаталась, хотела удержаться об стену, но не могла и с воплем упала на землю. Братья мизерикордии, неотлучные здесь во всякое время и всегда готовые исполнять малейшее желание осужденных, подняли ее с земли и, узнавши в ней дочь палача, отнесли в её комнату; они полагали, что свежий воздух был причиной дурноты бедной девушки, привыкшей к духоте своего заточения. И действительно, как бы могло придти в голову, что сердце дочери палача способно разорваться от сострадания?
Отец был уже на ногах и занимался отправлением приятной обязанности: точил топор. В то самое время, когда вошли братья мизерикордии, он пробовал ногтем, удачно ли он исполнил свое дело.
– Мастер Алессандро! обратились к нему вошедшие: вашей дочери дурно; уложите ее в постель и постарайтесь привести в чувство.
Сказав это, они медленно удалились; кто из них, ухаживавших даже за преступниками, захотел бы расточать свои заботы порождению палача?
Исполнителям правосудия платят, но их ненавидят, на какой бы степени они ни стояли. Мы им бросаем кость и затем выталкиваем их. Даже принявшие на себя отправлении долга благотворительности думают, что уже довольно сделали, коогда подобрали на полу упавшего замертво человека из этой касты.
Алессандро поднял дочь, осмотрел ее и, полагая, что это не более, как легкий обморок, поставил топор в угол и отправился искать куриных перьев, чтобы зажечь их и дать ей понюхать. Но когда это простое средство не помогло, то он принялся брызгать ей в лицо уксусом. Она и от этого не пришла в чувство, к крайнему испугу отца. Он посмотрел на все пристально… Те же багровые пятна, та же запекшаяся, окровавленная слюна, которую он видел у Марцио, умершего во время пытки, – отец увидел их теперь на своей дочери… Он ударил себя кулаком по голове и бросился бежать к двери с воплями: спасите! помогите! Едва он очутился на лестнице, как сиплый и грубый голос позвать его снизу:
– Эй! Мастер Алессандро! поворачивайся! бери топор и отправляйся проворно в Toppe-ди-Нонна, – там тебя давно ждут.
– Не могу…
– Вот что хорошо, так хорошо! Просто стоит новешенького червонца прямо из чекана! Разве ты смеешь говорить – можешь ты, или не можешь? Ты и душою и телом продался тем, кто отдает тебе приказания…
– Не могу! не могу! Пусти меня, я бегу за лекарем?
– Что за лекарь? Какой там лекарь! В твоем ремесле лекарь лишний… Тебе следует отрубить сегодня же четыре головы…
– А если я не пойду? Если я тут же брошу вам и свою жизнь, и свой топор, и скажу: мерзавцы, такие же, как и я, – еще больше; чем я, потому что в вас не одна злость, а со злостью еще и хитрость. Добейте теперь сами топором тех, кого вы сперва убили вашими перьями… У меня умирает родная дочь, а вы не пускаете меня даже сбегать за помощью!.. У меня нет ничего – решительно ничего, что бы мне напоминало, что я человек, кроме этой несчастной, дорогой дочери – и вы у меня отнимаете право помочь ей? Если она, Виржиния, умрет, не все ли мне ровно тогда: быть самому казнену, или казнить других? Если я спасу Виржинию, я уйду с нею далеко от вас – в пустыню, на необитаемый остров… Лучше я буду питаться пищею диких зверей, чем вашим хлебом, сделанным из яду и человеческих тел…
Говоря это, он вернулся в комнату за топором и швырнул его оттуда изо всей силы на лестницу, разражаясь проклятиями.
– Вот тебе, блюститель благонравия! Возьми, отнеси этот топор своему господину и скажи ему, чтоб он вперед уже прямо этим пером и писал свои приговоры… Я бросаю свое ремесло. Пускай его примет от меня, если хочет, ваш судья…
Посланный подскочил от удивления, слыша такие речи, и хорошо сделал, потому что иначе топор перебил бы ему ногу, летя вниз по ступеням. Придя в себя, он обратился к сбиррам и велел силой тащить палача.
– Вчера он, мошенник, получил за казнь вперед деньги, да еще сверх того сто червонцев на эшафот, тележку, щипцы и все, что нужно… Чтож он теперь бредит о теперь о каких-то дочерях? Если дочь умрет – ее похоронят: для палача и это уже много. А ведь исполнителю закона прежде воете следует самому исполнять закон…
Хорошо, что мастер Алессандро заблаговременно избавился от топора, – иначе теперь потекла бы целая река крови по лестнице. На площадке однако и без того последовала порядочная свалка: с обеих сторон сыпались сильные кулачные удары. Палач отбивался от целой ватаги сбирров, рычал, упрашивал и расточал во все стороны побои.
– Дайте мне сперва помочь Виржинии, а потом я отрублю голову хоть самому св. Павлу! Дайте помочь дочери! моей дочери! Да что же вы в самом деле хуже волков, что ли? Я ведь умоляю вас – сделайте это хотя из жалости, из сострадания к бедной невинной девушке! Когда вы мне попадетесь под руку – обещаю вал за это снять ваши головы так, что вы и не почувствуете, клянусь вам честью почетного палача!
– Он с ума спятить! У тебя умерла дочь – ну и радуйся! Меньше кур – меньше и корму! Уж не приберегал ли ты ее в невесты какому-нибудь маркизу?
Побежденный не силою убеждения, но числом и силою убеждавших, мастер Алессандро принужден был сдаться. Ему связали руки и вытолкали на улицу, сопровождая бранными криками и насмешками над его неожиданной отеческой нежности.
Он с отчаянием взглянул на окно комнаты, в которой его принудили оставить беспомощную дочь, или, лучше смазать, нею свою душу. Он готов был зарыдать, но удержался, видя насмешки не только одних сбирров, но и целой толпы народа, сопровождавшей его. Уста палача не произнесли желания Калигулы, хоти в глубине души он верно пожелал, как тот, чтобы весь римский народ имел одну голову, которую можно бы отрубить одним ударом топора. По дороге ему попался кто-то из братьев мизерекордии; он часто видел этого человека при исполнении истинно христианских обязанностей благотворительности. Он сделал ему знак и умоляющим голосом сказал:
– Христианин! всею, сколько есть в вас, любовью к Иисусу Христу умоляю вас: ступайте в Корте-Савелла и подайте помощь моей умирающей дочери!
– Я сегодня не дежурный, мой милый, и у меня много дела в банке; обратитесь к кому-нибудь другому.
Сказав это, он прошел мимо.
Немного погодя попался навстречу священник церкви с. Симеона. Палач обратился к нему и в голосе его было еще больше мольбы:
– Батюшка, моя дочь, моя единственная дочь, умирает. Рамами Господа нашего умоляю нас, подайте ей помощь!
Священник искоса посмотрел на него таким взглядом, как будто тот просил его идти дать причастие волку, и ответил:
– Ты шутишь, сын мой?… Это дело женское, а не мое…
Повернув за угол, он наткнулся на существо, более похожее на зверя, – чем на человека, – босое, грязное, полунагое и едва опохмелившееся от пьянства, пролежав двадцать восемь часов замертво. В народе отозвали Отре. Он был полудурачок. Если какой-нибудь гражданин, возвращаясь домой поздно ночью, натыкался на что-то мягкое, отвечавшее ворчанием за толчек, то он отходил в сторожу, не смущаясь ни сколько, и только бормотал сквозь зубы: это Отре. Его считали таким гадким, низким существом, что почли бы за обиду животному уподобить ему Отре! Однакож к нему обратился со своею просьбою бедный мастер Александро. Отре тупо и с испугом посмотрел на ного и закричал:
– Вина! вина!
– Поди, брат, помоги моей дочери и я одену тебя с головы до ног…
– Вина!
– Да дам я тебе вина, сколько хочешь! поди в дом, помоги Виржинии и потом выпей там все мое вино.
– Твое вино? нет… оно смешано с кровью. Я не хочу твоего вина…
И он прошел мимо, ворча что-то сквозь зубы.