Глава 2
Наутро Пембертон представил свою молодую жену сотне работников лагеря. Пока он говорил, Серена стояла рядом, в черных сапогах с джодпурами и в синей рубашке из грубого хлопка. В отличие от вчерашнего наряда, обувь и брюки были европейской работы; изношенная кожа джодпур потерлась, серебро, оправляющее носки сапог, потускнело. В руке Серена держала поводья арабского скакуна, чья шкура отличалась такой белизной, что в лучах утреннего солнца казалась полупрозрачной. Седло на спине мерина, выделанное из немецкой кожи, с плиссированными шерстяными лентами в качестве подкладки, по стоимости превышало годовой заработок простого лесоруба. Несколько рабочих уже успели негромко высказать недоумение насчет стремян, которые не были спущены по левому боку лошади, как у обычного дамского седла.
Уилки и Бьюкенен стояли на крыльце с чашками кофе в руках. Оба были в костюмах и при галстуках; единственную уступку полевым условиям лагеря лесозаготовителей представляли брюки, во избежание случайных загрязнений заправленные в высокие кожаные сапоги. Столь официальный стиль, по мнению Пембертона, чьи серые шевиотовые штаны и клетчатая рубаха мало чем отличались от одежды рабочих, выглядел нелепо в походной обстановке и тем более смехотворно смотрелся на фоне наряда Серены.
– Отец моей супруги владел в Колорадо лесозаготовительной компанией «Вулкан», – поведал Пембертон рабочим. – Свои умения он передал дочери. Она ни в чем не уступит любому мужику в этом лагере, в чем вы и сами скоро убедитесь. Ее распоряжения следует исполнять так же, как и мои.
Среди собравшихся лесорубов присутствовал и густобородый бригадир по фамилии Билдед. Громко отхаркнув, он смачно сплюнул на землю сгусток желтой мокроты. При росте под два метра и весе за девяносто кило Билдед относился к немногим мужчинам в лагере, кто смог бы помериться с Пембертоном шириной плеч.
Открыв седельную сумку, Серена достала перьевую ручку «Уотерман» и блокнот в кожаном переплете. Шепнула что-то своему мерину, затем передала поводья Пембертону и, подойдя к Билдеду, встала точно там, куда он только что сплюнул. Протянув руку, указала на росший рядом со строением конторы ясень, который топоры щадили ради отбрасываемой им тени.
– Заключим пари, – предложила великану Серена. – Мы оба прикинем на глаз, на сколько досковых футов потянет этот ясень. Каждый напишет свою оценку на листе бумаги, а потом поглядим, чья окажется вернее.
Билдед еще несколько мгновений таращился на Серену, затем перевел взгляд на дерево, словно уже измеряя его в высоту и в ширину. И, продолжая осматривать ствол, заговорил:
– Как мы узнаем, кто выиграл?
– Я велю срубить ясень и отвезти на лесопилку, – ответил ему Пембертон. – Уже к вечеру будет известно, кто из вас победил.
Доктор Чейни тоже вышел на крыльцо посмотреть. Он провел спичкой по перилам, чтобы раскурить первую после завтрака сигару, и звук оказался достаточно громким, чтобы несколько рабочих обернулись, пытаясь обнаружить его источник. Поглядев назад вместе с ними, Пембертон отметил, как утренний свет подчеркивает нездоровую бледность доктора, чье тяжелое лицо казалось сейчас серым и рыхлым, подобным сырому хлебному тесту. Этот оптический эффект усиливали шея в складках и обвисшие пухлые щеки.
– И сколько мы ставим? – поинтересовался Билдед.
– Двухнедельное жалованье.
Названная сумма заставила бригадира помедлить.
– Никакого подвоха? Выиграв пари, я получу премию в виде заработка за две недели?
– Так и есть, – подтвердила Серена. – Но если проиграешь, две недели отработаешь бесплатно.
Она протянула Билдеду блокнот и ручку, но тот не шевельнулся, чтобы взять их. Кто-то из стоявших за ним рабочих хихикнул.
– Может, предпочтешь, чтобы я оценивала первой? – спросила Серена.
– Да, – несколько мгновений спустя уронил Билдед.
Серена повернулась к дереву и целую минуту изучала его, прежде чем занесла над блокнотом левую руку с перьевой ручкой и вывела некое число. Затем вырвала страницу и сложила ее вдвое, пряча свой результат.
– Твоя очередь, – объявила она и передала Билдеду ручку с блокнотом.
Бригадир подошел к ясеню, чтобы лучше оценить обхват ствола, вернулся на прежнее место и еще некоторое время рассматривал дерево, прежде чем занести на бумагу собственное число. Серена повернулась к мужу:
– Кому мы можем отдать на хранение свои оценки? Это должен быть человек, которому в равной степени доверяем и мы, и рабочие.
– Кэмпбелл, – определил Пембертон, кивнув в сторону управляющего, который наблюдал за происходящим с порога конторы. – Нет возражений, Билдед?
– Никаких, – подтвердил тот.
Когда бригады лесорубов направились вдоль железнодорожных путей к южному склону горы Ноланд, Серена двинулась вслед за ними на своем белоснежном коне. Многие акры сплошных пней вокруг напоминали могильные камни на оставленном поле боя. Вскоре лесорубы свернули в сторону от основной железнодорожной ветки, которая уходила выше и направо от склона, и пошли по отрогу. С собой каждый нес обед: в котомках, в бумажных пакетах, в молочных бидонах или в металлических коробках, формой похожих на хлебную буханку. Некоторые рабочие были одеты в комбинезоны, другие – во фланелевые рубашки и брюки. На ногах у большинства красовались крепкие шахтерские сапоги, но кое-кто предпочел простые ботинки из брезента или кожи. Подростки-сигнальщики шли босиком. По пути лесорубы миновали прозванный гремучкой состав из паровоза и двух вагонов, доставлявший сюда живших в Уэйнсвилле рабочих, затем – еще шесть вагонов с лесом и самоходный погрузчик и наконец в самом конце отрога – трелевочный агрегат, который вовсю шипел и дымил, успев развести пары. Его стрела сматывала стальные тросы, тянувшиеся на полмили вверх – туда, где стоял хвостовой блок, зацепленный за массивный пень гикори. Издали вся эта махина напоминала огромное удилище с катушками лесок. Стрела накренилась в сторону горы, а тросы натянулись настолько туго, будто трелевщик вознамерился стащить вниз целую гору, чтобы отправить ее в Уэйнсвилл по рельсам. Срубленные еще в субботу бревна по-прежнему болтались на кабелях, и люди проходили под ними с опаской, словно под облаками, начиненными динамитом. По мере того как рабочие поднимались по крутому склону, воздух постепенно делался все более разреженным, вынуждая дышать полной грудью. Наконец показались инструменты лесорубов, спрятанные под грудами веток или развешанные на сучьях подобно арфам ветхозаветных иудеев. Тут были не только топоры, но и восьмифутовые поперечные пилы, и стальные клинья, и чурбаки, и багры, и девятифунтовые кувалды, и волокуши, и трелевочные крюки. На некоторых орудиях виднелись выжженные инициалы владельцев, другим давались собственные имена, как лошади или ружью. И все рукояти – кроме самых новых – были отполированы ладонями до блеска, совсем как камни на речном дне.
Пробираясь через пни и невысокий кустарник, который здесь звали подстилкой, рабочие внимательно глядели под ноги: пусть змеи редко шевелились, пока солнце не заливало склоны до самого края, осы и шершни таких поблажек людям не давали. Да и сама гора вполне могла свалить человека наземь, особенно в такие дни, когда из-за недавних дождей земля делалась скользкой и ненадежной: ноги разъезжались, а рукам не за что было ухватиться. К тому же большинство лесорубов еще не успели толком отдохнуть после шести одиннадцатичасовых смен, отработанных на прошлой неделе. У кого-то было похмелье, других мучили старые травмы. Перед подъемом в гору мужчины выпили по четыре-пять чашек кофе; у каждого имелись при себе сигареты или жевательный табак. Некоторые приняли кокаин, чтобы идти без устали и подольше не терять бдительность, ведь после начала рубки приходилось в оба глаза следить за лезвиями топоров, отскакивающими от деревьев, за зубьями пил, норовящими вгрызться в колени, за бревнами на тросах, грозившими вырваться из захвата, да и за самими тросами, в любое время готовыми оборваться. И прежде всего – за мертвыми сучьями, так называемыми вдоводелами, которые могли терпеливо выжидать минутами, часами или даже днями, прежде чем копьями слететь на землю.
Когда Серена пустилась верхом вслед за уходящими в лес рабочими бригадами, Пембертон остался стоять на крыльце конторы, провожая жену взглядом. Даже на большом расстоянии он отлично видел изгиб ее спины и качающиеся в такт шагу мерина бедра. Хотя этим утром супруги вновь испытали кровать на прочность, Пембертон почувствовал, как желание учащает его пульс, вызвав в памяти тот миг, когда на ипподроме Охотничьего клуба Новой Англии он впервые увидел будущую жену в седле. В то утро он сидел на клубной веранде, наблюдая, как девушка верхом на лошади преодолевает различные препятствия в виде заборчиков или живых изгородей. Пембертон не отличался впечатлительностью, но ощущал подлинный священный трепет – вот верное слово, – когда Серена и лошадь под нею раз за разом взмывали ввысь и несколько мгновений парили в воздухе, прежде чем оставить позади очередной барьер. Пембертон считал, что им с невестой невероятно повезло найти друг друга, тогда как Серена уже успела объявить их встречу не просто удачным стечением обстоятельств, а неизбежностью.
В то утро на веранду Охотничьего клуба вышли две дамы и устроились невдалеке. В отличие от Серены, они щеголяли в красных охотничьих жакетах с фалдами и высоких черных ботинках дерби. Обеим немедленно подали горячий чай, берегущий от утренней прохлады.
– Полагаю, она вбила себе в голову, будто езда без жакета и кепи здесь в порядке вещей, – заметила дама помоложе, поднимая чашку. Другая на это ответила, что в Колорадо, вероятно, дела обстоят именно так.
– Жена моего брата училась вместе с ней у мисс Портер, – добавила женщина постарше. – В один прекрасный день она просто заявилась туда, этакая сиротка из западного захолустья. Пусть она богата и вдобавок образована лучше, чем можно подумать, но даже Саре Портер не удалось обучить ее светским манерам. По словам моей невестки, она исполнена гордыни, чем и выделялась даже в той спесивой компании. Несколько девушек, сжалившись над ней, пригласили гордячку погостить у них на праздниках, но та отказалась, причем в довольно грубых выражениях. И вместо этого все праздники просидела в обществе старых матрон…
Женщина помоложе, заметив, что Пембертон прислушивается к их разговору, повернулась к нему.
– Вы с ней знакомы? – спросила она.
– Да, – ответил он. – Это моя невеста.
Молодая женщина зарделась от неловкости, а ее спутница обратила к Пембертону сухую улыбку.
– Что ж, – ледяным тоном изрекла она, – по крайней мере, хотя бы вас она сочла достойным своего общества.
Не считая беглого замечания миссис Лоуэлл о предыдущих ухажерах Серены, это был единственный случай, когда Пембертону довелось услышать о прошлом своей невесты из уст постороннего. Сама она воспоминаниями почти не делилась; когда же Пембертон расспрашивал о ее жизни в Колорадо или в Новой Англии, ответы Серены почти всегда были поверхностны; к этому она неизменно добавляла, что они с Пембертоном нуждаются в прошлом не больше, чем оно – в них.
Тем не менее ночи Серены продолжали омрачаться кошмарами. О них она никогда не рассказывала – даже в те моменты, когда жених выдергивал ее дрожащее тело из дурных снов, как из коварных объятий прибоя. Кошмары были как-то связаны с тем, что случилось с ее семьей в Колорадо, в этом Пембертон не сомневался. Как не сомневался и в том, что любой знакомый Серены был бы потрясен той детской доверчивостью, с какой она льнула к нему в такие минуты – пока не ослабит отчаянных объятий и, тихо всхлипнув напоследок, не вернется ко сну.
Хлопнула дверь кухни: появившийся на пороге рабочий выплеснул ведро с серой мыльной водой в канаву, провонявшую старым жиром и гнилыми объедками. Последний из лесорубов скрылся под лесным пологом, и уже довольно скоро Пембертон заслышал стук топоров, когда пришедшие первыми рабочие принялись за дело, начав валить деревья. По долине рикошетом разлетелся дробный перестук, подобный винтовочным выстрелам: вооружившись пилами и топорами, работники Бостонской лесозаготовительной расправлялись с очередными акрами диких лесов округа Хейвуд.
К тому времени бригада, назначенная повалить ясень, вернулась в лагерь со своими инструментами. Трое мужчин присели перед деревом на корточки, совсем как у костра на привале, негромко обсуждая, как лучше справиться с поручением. К ним присоединился и Кэмпбелл; отвечая на вопросы рабочих, он скорее вносил предложения, чем отдавал приказы, и уже через несколько минут поднялся. Повернувшись к крыльцу конторы, он кивнул Пембертону и задержал на нем взгляд, убеждаясь, что иных распоряжений не последует. Карие глаза Кэмпбелла отличались миндалевидной формой, как у кошки. Их широкий разрез Пембертон находил подходящим для человека, хорошо осведомленного о происходящем вокруг и одновременно осторожного, что и помогло Кэмпбеллу дожить чуть ли не до сорока в профессии, где ротозейство непростительно. Пембертон кивнул в ответ, и управляющий зашагал по рельсам прочь, чтобы поговорить с машинистом поезда. Пембертон проводил его взглядом, напомнив себе, что даже у такого осторожного человека, как Кэмпбелл, все же отсутствует безымянный палец. «Будь мы способны собирать все утраченные части тел и сшивать их воедино, каждый месяц получали бы нового работника», – как-то пошутил доктор Чейни.
Команда лесорубов быстро показала, почему именно на них троих остановил выбор Кэмпбелл. Старший вальщик поднял топор и двумя умелыми ударами сделал подруб в футе от земли. Двое других опустились на одно колено, обеими руками ухватили рукояти из твердого ореха и принялись пилить; чешуйки коры затрещали, ломаясь о стальные зубья. Мужчины быстро набрали нужный ритм, и вскоре на землю ровными порциями посыпались опилки – подобно времени, отсеянному песочными часами. Пембертон слышал, что на лесопилке поперечную пилу называют каторжным кнутом из-за непомерных усилий, которых она требует при работе, но по виду этих двоих можно было подумать, что процесс идет почти без труда: полотно будто скользило между двумя гладко отшлифованными досками. Когда пилу начало зажимать, старший вальщик с помощью кувалды вбил клин, и четверть часа спустя дерево уже лежало на земле.
Пембертон вернулся в офис и сел за разбор почты; изредка отрываясь от чтения и поднимая голову, он посматривал в окно на склоны горы Ноланд. С самой церемонии бракосочетания они с Сереной не расставались дольше нескольких минут. Без нее бумажная работа выглядела еще более муторной, а комната – пустой. Пембертону вспомнилось, как этим утром Серена разбудила его поцелуями в веки и легким прикосновением ладони к плечу. Сама она тоже едва успела проснуться, и Пембертон, наслаждаясь ее объятиями, словно вынырнул из собственного сна, чтобы вместе погрузиться в новый: общий, намного лучше и ярче прежнего.
Серена отсутствовала все утро, знакомясь с местными пейзажами, запоминая имена рабочих, названия хребтов и ручьев.
Стоявшие на низком комоде часы Франклина отзвонили полдень, когда к строению конторы подкатил «студебеккер» Харриса. Отодвинув в сторону стопку разобранных счетов, Пембертон вышел навстречу гостю. Как и Пембертон, Харрис одевался не роскошнее своих рабочих; единственной приметой его богатства было толстое золотое кольцо на правой руке, в которое был вставлен крупный сапфир – ярко-синий, как и глаза владельца. Пембертон знал, что магнату уже стукнуло семьдесят, но буйные седые волосы и блеск золотых коронок на зубах убедительно свидетельствовали, что хватку свою этот человек отнюдь не растерял.
– Ну и где же она? – воскликнул Харрис, едва успев подняться на крыльцо. – Такую впечатляющую, по вашим словам, женщину не годится скрывать от чужих глаз. – Он улыбнулся, выдерживая паузу, и чуть повернул голову, чтобы уставить на Пембертона правый глаз, а левый сощурил, будто прицеливаясь. – Впрочем, если хорошенько подумать, может, вам и вправду стоило бы спрятать ее куда подальше. Если ваши рассказы правдивы.
– Сами увидите, – пообещал Пембертон. – Сейчас она на горе Ноланд. Можем взять лошадей и отправиться туда.
– У меня нет времени на прогулки, – поморщился Харрис. – Как бы я ни жаждал поскорее познакомиться с вашей женой, вся эта чушь с национальным парком сейчас куда важнее. Наш досточтимый министр внутренних дел убедил Рокфеллера пожертвовать пять миллионов. И теперь Олбрайт обрел уверенность, что сможет выкупить землю у «Чэмпион».
– Думаете, они согласятся продать?
– Этого я не знаю, – вздохнул Харрис, – но сам факт, что «Чэмпион» всерьез рассматривает предложение, обнадежил не только министра Олбрайта, но и прочих заинтересованных – и здесь, и в Вашингтоне. Власти уже принялись сгонять фермеров Теннесси с насиженных мест.
– С этим стоит разобраться раз и навсегда, – нахмурился Пембертон.
– Черт возьми, еще как стоит. Как и вам, мне опостылело оплачивать проклятых крючкотворов, засевших в Райли. – Выудив из кармана часы, Харрис сверился с циферблатом и протянул: – Сейчас позже, чем я рассчитывал…
– Вы еще не выкроили время взглянуть на тот участок в урочище Гленко? – спросил Пембертон.
– Загляните ко мне в контору с утра в субботу, и мы вместе туда отправимся. И женушку свою прихватите, – добавил Харрис и умолк, одобрительно оглядывая пни и другие следы сплошной вырубки в долине. – А вы неплохо здесь потрудились, даже с теми двумя недоумками в качестве партнеров.
После отъезда Харриса Пембертон не стал возвращаться в кабинет, а вскочил в седло и направился на гору Ноланд. Там он застал Серену за трапезой в обществе двух бригадиров. Жуя сэндвичи, они обсуждали, окупится ли приобретение второго трелевочного агрегата. Пембертон сошел с лошади и направился прямо к ним.
– Ясень уже на лесопилке, – объявил он, усаживаясь рядом с супругой, – так что результат будет у Кэмпбелла к половине шестого.
– Кто-то из других работников присоединился к пари?
– Нет.
– Не желаете сделать свою ставку? – обратилась Серена к бригадирам.
– Нет, мэм, – ответил старший из них. – У меня нет желания заключать с вами пари насчет древесины. Может, еще утром было, но не теперь. Не после того, как вы показали нам тот фокус с чокерным захватом.
Молодой рабочий только молча помотал головой.
Покончив с обедом, оба отошли собрать свои бригады. Вскоре лес вновь огласился ударами топоров и визгом поперечных пил. Арабский конь Серены зафыркал; хозяйка, подойдя, положила ладонь ему на шею и заговорила, успокаивая.
– Харрис заезжал, – сообщил Пембертон. – Хочет, чтобы мы втроем съездили в субботу посмотреть на урочище Гленко.
– Его интересует еще что-то, помимо каолина и меди?
– Сомневаюсь, – хмыкнул Пембертон, – хотя в тамошних ручьях находили немного золота. Ближе к Франклину попадаются рубиновые и сапфировые шахты, но это в сорока милях отсюда.
– Надеюсь, Харриса там что-нибудь привлечет, – сказала Серена, подходя вплотную и беря мужа за руку. – Это станет для нас новым стартом, нашим первым настоящим партнерством.
Пембертон улыбнулся:
– Втроем с Харрисом?
– На какое-то время, – пожала плечами жена.
Верхом возвращаясь в лагерь, Пембертон думал о том вечере в Бостоне, когда они с Сереной лежали в постели на смятых влажных простынях. Третий или, быть может, четвертый день их союза. Голова Серены покоилась на его плече, левая рука – на груди.
– А после Каролины куда двинемся?
– Так далеко вперед я еще не загадывал, – признался Пембертон.
– «Я»? – удивилась она. – Почему не «мы»?
– Ну, если уж «мы», – усмехнулся он, – я подчинюсь твоему решению.
Серена приподняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.
– Бразилия. Я хорошо изучила ее. Девственные леса красного дерева и никаких законов, помимо закона природы.
– Прекрасно, – кивнул Пембертон. – Теперь единственное решение, каким «нам» стоит озаботиться, это где бы поужинать. Поскольку ты определилась со всем остальным, могу я хотя бы выбрать ресторан?
Вместо ответа жена крепче прижала ладонь к его груди и замерла, измеряя биение его крови.
– Я слышала, сердце у тебя твердое, не ведающее страха, – сказала она. – Все так и есть.
– Выходит, кроме площадей под заготовку древесины ты заодно и мужчин исследуешь? – хохотнул Пембертон.
– Разумеется, – был ответ Серены.
В шесть часов перед конторой собрались все без исключения рабочие, кто только был в лагере. Хотя большинство групп состояло из трех человек, иногда бригада, по какой-то причине потерявшая работника, объединялась с другой, и такое решение не всегда бывало временным. Человек по фамилии Снайпс исполнял роль лидера такой усиленной бригады, поскольку Стюарт, второй бригадир, работником был прилежным, однако заметными навыками руководства не обладал, вдохновить на трудовые подвиги никого не мог и не меньше остальных радовался такому исходу.
В бригаде Снайпса, помимо прочих, числился и неграмотный самозваный проповедник по фамилии Макинтайр, который с большой охотой предрекал близость грядущего конца света и выискивал любую возможность нести свои взгляды людям, а в особенности – преподобному Болику, священнику пресвитерианской церкви, который по вечерам в среду и по утрам воскресений проводил в лагере службы. Преподобный Болик, в свою очередь, полагал своего коллегу-теолога несносным психом и всячески старался избегать его – по примеру большинства рабочих в лагере. Все утро Макинтайр провалялся в койке из-за приступа простуды, но к полудню все же явился на работу. Теперь же, при виде стоящей на крыльце конторы облаченной в брюки Серены, он едва не подавился мятным леденцом, которым спасался от проблем с животом.
– Так вот она, – зашипел Макинтайр, – вавилонская блудница во плоти.
Данбар, самый молодой рабочий в бригаде Снайпса, девятнадцати лет от роду, воззрился на крыльцо с недоумением. И повернулся к Макинтайру, который даже в самые жаркие дни не снимал черную шляпу проповедника и потрепанное черное пальто в знак истинности своего призвания.
– Где? – переспросил Данбар.
– Да прямо на крыльце! Торчит там, бесстыжая, как Иезавель.
Стюарт, который заодно с женой и сестрой Макинтайра составлял всю паству проповедника, тоже повернулся к своему духовнику:
– С чего вам взбрело в голову заявить такое, проповедник?
– Из-за штанов, – провозгласил Макинтайр. – Ибо сказано в Откровении: в последние дни явится нам блудница вавилонская, в штаны обряженная.
Мужчина с угрюмым лицом по фамилии Росс, не расположенный выслушивать причитания Макинтайра, смерил проповедника таким взглядом, словно тот был шимпанзе, забредшим в лагерь и несущим сущую околесицу.
– Я много раз читал Откровение, Макинтайр, – проворчал наконец Росс, – и как-то пропустил этот стих.
– Его нет в Библии короля Якова, – парировал Макинтайр, – но в греческом оригинале он имеется.
– А ты греческий знаешь, что ли? – фыркнул Росс. – Потрясающее достижение для парня, который даже на родном английском ни строчки не прочтет.
– Это верно, – сквозь зубы процедил проповедник, – сам я по-гречески не обучен, но слыхал от тех, кто читывал.
– «Читывал»… – повторил Росс, качая головой.
Снайпс вынул изо рта чубук трубки из корня вереска, чтобы вступить в разговор. Его парусиновый комбинезон был настолько изношен и залатан, что изначально синяя расцветка осталась лишь смутным воспоминанием, фоном для новых оттенков, не нашедших особенно удачного сочетания со старым. Наряд бригадира пестрел множеством желтых, зеленых, красных и оранжевых заплат. Полагая себя человеком образованным, Снайпс утверждал, что, поскольку в природе яркие контрасты окраса служат для других существ предупреждением об опасности, броские цвета его рабочего одеяния не только отпугнут хищников, больших и малых, но с тем же успехом смогут отвести падение сучьев и удары молнии. Теперь же Снайпс задумчиво подержал перед собой трубку, а затем поднял голову и заговорил.
– В каждом языке мира – свои тонкости, – веско заметил он и, казалось, был готов развить эту мысль, но Росс остановил бригадира, подняв ладонь.
– Вот и результаты подсчета, – сказал он. – Приготовься вывернуть карманы, Данбар.
Забравшись на ясеневый пень, Кэмпбелл выудил из кармана плаща блокнот. Разговоры постепенно смолкли, и среди лесорубов воцарилась тишина. Кэмпбелл не бросил ни единого взгляда на свою аудиторию – ни на работников, ни на хозяев. Даже начав говорить, он не оторвал глаз от блокнота, будто уже в самый момент вынесения вердикта не желал дать кому-то повод оспорить его беспристрастность.
– Миссис Пембертон одержала победу с перевесом в тридцать досковых футов, – провозгласил он и без дальнейших комментариев удалился.
Люди стали расходиться; те из них, кто, подобно Россу, поддержал пари и выиграл, шагали заметно бодрее проигравших. Вскоре у строения конторы остались только те, кто наблюдал за оглашением результатов с крыльца.
– Предлагаю отпраздновать это событие глотком нашего лучшего виски, – объявил Бьюкенен.
Он и Уилки последовали за доктором Чейни и Пембертонами внутрь. Пройдя через помещение конторы, они вошли в комнату поменьше – с баром у стены и четырнадцатифутовым обеденным столом в центре, вокруг которого была расставлена дюжина капитанских кресел с мягкой обивкой. Тут также имелись сложенный из галечника камин и окно. Зайдя за барную стойку, Бьюкенен водрузил на лакированную деревянную столешницу бутыль «Гленливета» и содовую воду. К ним он добавил, вынув из-под стойки, пять стаканов стекольной мануфактуры «Стойбен» и наполнил серебряное ведерко ледяной стружкой из ящика.
– Я называю это помещение своей послеоперационной палатой, – признался Серене доктор Чейни. – Сами видите, оно неплохо оснащено всеми вариациями алкогольных напитков, что я нахожу вполне достаточным для нужд медицины.
– Другая послеоперационная палата доктору Чейни без надобности, ведь пациенты нашего доброго доктора редко выкарабкиваются, – отметил Бьюкенен из-за стойки бара. – Предпочтения этих прохвостов мне известны, но что налить вам, миссис Пембертон?
– То же самое.
Все уселись, не считая Бьюкенена. Серена изучила столешницу, проведя пальцами левой руки по ее поверхности, и уважительно заключила:
– Цельный срез каштана. Дерево срубили где-то неподалеку?
– В этой самой долине, – подтвердил Бьюкенен. – Сто двенадцать футов вышиной. Крупнее мы пока не встречали.
Оторвав взгляд от стола, Серена огляделась вокруг.
– Боюсь, наш салон довольно аскетичен, миссис Пембертон, – извиняющимся тоном произнес Уилки, – но удобен и в своем роде даже уютен, особенно зимой. Надеемся, вы станете трапезничать здесь вечерами, как привыкли поступать мы вчетвером до вашего приезда.
Все еще осматриваясь, Серена согласно кивнула.
– Превосходно, – обрадовался доктор Чейни. – Женский шарм хоть немного скрасит эту унылую обстановку.
Бьюкенен негромко заговорил, передавая Серене ее напиток:
– Пембертон рассказал мне о прискорбной гибели ваших родителей во время эпидемии испанки восемнадцатого года. Но есть ли у вас братья или сестры?
– У меня были брат и две сестры. Все они тоже умерли.
– Из-за эпидемии? – уточнил Уилки.
– Да.
Его усы чуть дрогнули, а слезящиеся глаза потемнели от печали.
– Сколько же вам тогда было, моя дорогая?
– Шестнадцать.
– Я тоже потерял близкого человека в ту эпидемию, свою младшую сестру, – сообщил Уилки Серене, – но расстаться со всей семьей, да еще в таком юном возрасте… Просто не могу себе представить.
– Я сочувствую утратам, но рад, что вам повезло больше. Вся ваша удача теперь на нашей стороне, – пошутил доктор Чейни.
– Это было нечто большее, чем просто везение, – возразила Серена. – Врач сам так сказал.
– Чему же тогда мой коллега-целитель приписал вашу живучесть?
Серена вперила в Чейни прямой взгляд; ее глаза были так же холодны, как и ее тон.
– Он посчитал, что я просто-напросто отказалась умирать.
Доктор Чейни медленно склонил голову, словно бы пытаясь заглянуть под стол, потом пытливо уставился на Серену; густые брови приподнялись на пару секунд, затем опустились. Бьюкенен перенес на стол остальные напитки и тоже уселся. Подняв свой стакан, Пембертон улыбнулся, разряжая сгустившуюся обстановку:
– Выпьем за очередную победу руководства над работниками физического труда!
– Я тоже поднимаю тост за вас, миссис Пембертон, – сказал доктор Чейни. – Сама природа прекрасного пола ограничивает способности к аналитике, скорее свойственные мужчинам, но вам каким-то чудом удалось компенсировать этот недостаток.
Лицо Серены чуть напряглось, но возникшее раздражение столь же быстро исчезло: она смахнула его прочь, словно непокорную прядку волос.
– Муж говорил мне, что вы родом из этих самых гор, из местечка, которое зовется Уайлд-Хог, – обратилась она к Чейни. – Очевидно, ваши воззрения на природу моего пола сложились под влиянием распустех, в обществе которых вы росли, но, смею заверить, женская натура куда многообразнее, чем подсказывает ваш ограниченный опыт.
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.