Часть 3
Ежегодный праздник в честь спасителя Экнориана длился весь день и всю ночь. Торжественное шествие начиналось с мелодичного звона колоколов, который разносился по улицам, призывая весь народ собраться. Служитель храма Духа Земли вместе с действующим королем Экнора произносил речь, призванную напомнить каждому, благодаря кому наш мир процветает. Храмовые слуги раздавали корзины с хризантемами, и толпа начинала шествие к памятнику Энделлиона, чтобы возложить цветы к его ногам.
После официальной части на площади начинался праздник. Открывал его парад рыцарей в сверкающих доспехах, украшенных гербами Экнора, гордо гарцующих на лошадях. Перед ними шли люди, переодетые в демонов. Их заковывали в цепи и вели на привязи, как собак. Лютни и флейты наполняли площадь мелодиями, придающими величие моменту.
Лотки с едой и выпивкой встречались на каждом шагу, а вдоль зданий ставили длинные столы, за которыми можно было отдохнуть. Большая сцена освобождалась для ежегодного представления: последнего сражения, получившего название битвы под Кровавым Дождем. Толпа кричала и хлопала в ладоши от восторга, а на моменте смерти короля особо чувствительные пускали слезу. Талантливые музыканты и поэты целый год готовились к торжеству и сочиняли свои произведения, призванные увековечить в памяти спасителя.
Когда солнце окончательно скрывалось за горизонтом, а небо окрашивалось в нежные пурпурные оттенки, на площади загорались факелы. Музыка звучала громче и радостнее, наполняя всех счастьем. Экнорианцы кружились под нее до самого рассвета, танцевали, сбивая ноги в кровь. Сердца людей переполняла гордость и благодарность Энделлиону. Но никто не помнил обо всех последующих жертвах или не хотел допускать мыслей о том, что Сумеречная война длилась уже тысячу лет.
Сегодня праздник заканчивался раньше. К полуночи все должны были покинуть площадь, закрыть окна и двери и не открывать до первых солнечных лучей. Лишь королевская семья имела право лицезреть Верховного Жнеца. Охране предписывалось стоять лицом к стене и не издавать ни звука. Это время принадлежало сумеречному созданию.
Отец со старшим братом и матушкой отправились на площадь, чтобы возложить хризантемы к статуе, а я же предпочел избавиться от всех друзей и остаться в тронной зале. Сочувствующие взгляды и похлопывания по спине с фразами «держись, мы будем скучать» жутко утомляли, а к вечеру превратились в хождение по раскаленным углям на глазах у беснующейся толпы. Им никогда не понять моей боли.
Один раз сын разорившегося лорда заявил, что готов отдать себя жнецу, если все эти годы будет жить так же беспечно, как я. На моей памяти это была первая серьезная драка с разбитым носом и жуткими лиловыми синяками. Никто не ожидал, что второй принц, пренебрегающий уроками фехтования и военным делом, полезет с кулаками на сына лорда.
Развалившись в кресле, я предавался воспоминаниям и лениво ковырял вилкой кремовую лилию. Все мои дни рождения проходили одинаково тоскливо. Сегодня позволялось поздравлять и дарить подарки только Энделлиону. Обычно после обязательной церемонии возложения цветов Ами со своим братом Норманом вытаскивали меня из дворца на ночные гуляния, и мы кутили до утра. Бунтарский побег сложно было назвать празднованием, но настроение поневоле поднималось от заботы друзей. Поэтому вместо грусти мое лицо озаряла благодарная и искренняя улыбка.
Внезапно в голову пришла забавная мысль. Я взял кубок с вином и вылил его прямо на съедобный цветок. От вида белой лилии, которая размывалась под напором красной жидкости, болезненный смех вырвался сам собой. Вот сейчас мы идеально дополняли друг друга. Я набрал пальцем крем, смешанный с вином, и слизнул его.
– Фу, гадость.
– Видела бы тебя сейчас твоя мать, и ее сердце не выдержало бы такого непристойного поведения!
От строгого отцовского голоса я по привычке вскочил на ноги и поправил одежду. Все же вести себя нахально перед королем совсем не хотелось.
– Не беспокойся, сын, сегодня забудем о правилах. – Отец подошел к столу и сел напротив меня. – Думаю, слишком поздно спрашивать, что я могу для тебя сделать.
Я снова удобно устроился в кресле и усмехнулся.
– Не переживай, отец.
– Король Экнора вынужден принести такую жертву – оторвать от сердца собственного ребенка…
– Не желаю снова слушать подобные речи! – Я замахал руками. – Слова ничего не изменят, сожаления тоже. Меня родили с одной целью, и вот я здесь. Давай обойдемся без слезливых прощаний, отец. Мне сегодня хватило брата и Ами.
Впрочем, перед началом церемонии матушка удостоила меня лишь поцелуя в лоб без душевных излияний. Немного обидно, но между нами никогда не было теплых отношений. Возможно, так она хотела уберечь себя от лишних страданий и поэтому решила не сближаться со своим сыном настолько, чтобы сегодня убиваться.
– Как пожелаешь, сын.
Отец налил вино в два кубка и протянул один мне. Я взял его и, отсалютовав, залпом выпил напиток восемнадцатилетней выдержки. В Экноре существовал обычай: в год рождения принца лучшие виноделы королевства закатывали бочки с вином и хранили их в дворцовых погребах до достижения возраста духовной зрелости наследника. У Эла напиток вышел чуть сладковатым, с легким цветочно-фруктовым послевкусием, а мое вино получилось водянистым, утратив благородные терпкие нотки. Даже оно меня сегодня подвело.
Отец слегка поморщился и пробормотал:
– Дождливый выдался тот год.
Он бросил взгляд на мой кубок, и я молча кивнул – не пропадать же вину. Через какое-то время, пока мы напивались в гнетущей тишине, появился брат. Эл выглядел в точности как подобает наследнику престола. Ни одна прядь волос не выбилась из его прически, ни одной складочки на одежде. Мое же церемониальное одеяние было измято так, как будто его кинули в реку, достали, хорошенько отжали, высушили и прямо так и надели.
Эл шумно выдвинул стул, скребя ножками по полу, и, сев рядом, плеснул себе вина. Обычно он сначала крутил кубок в руках, принюхивался, иногда проверяя цвет напитка на свет, и только потом делал маленький глоток, смакуя вкус на языке. Сейчас же брат осушил кубок одним глотком, а потом вытер рукавом губы, оставляя на белоснежной ткани красные разводы, и налил себе еще.
– Сегодня словно не мой день рождения, а похороны. Мне нужен резной одноместный гроб под цвет глаз. – Я второй раз за день попытался пошутить, но никто не оценил моего остроумия, а две пары глаз пригвоздили убийственным взглядом к мягкому сиденью.
Угнетающую тишину прервал далекий вой собаки. Вскоре к ней присоединились остальные, и ночь огласили протяжные жалобные звуки. Я заметил, как у Эла дернулся кадык, а отец встал, опершись на столешницу, и сказал:
– Пора.
Да не стихнет вой в округе, пока не уйдет носитель смерти с земли плодородной.
Совсем не вовремя вспомнились знаки приближения жнеца – один из немногих документов, что сохранились в королевских архивах. Поскольку Экнориан считался миром Великого Духа Земли, он отвергал сумеречных созданий по-своему: трава под их ногами желтела и высыхала, животные в страхе разбегались, а солнце скрывалось за тучами, словно цветущая природа не могла вынести сосущего мрака. Конечно же, никто не мог проверить, все ли написанное – правда.
– Шкатулка у тебя? – Отец посмотрел на брата, и тот достал из-под плаща продолговатый сверток из бархатной ткани.
– Я сходил за ней, как ты и велел, отец.
От сильного порыва ветра разноцветный витраж в окне задребезжал, грозя разбиться. Символично, что на нем был изображен Энделлион и нечеткая фигура в плаще, считающаяся жнецом.
И спутник его – ветер, способный осушить не только колодцы от воды, но и саму жизнь.
Я сглотнул: легкое опьянение быстро ушло и сменилось пробирающим до костей ужасом. Не зря жителям запрещалось покидать свои дома до самого рассвета. В древних свитках писалось, что даже одного взгляда на жнеца хватало, чтобы лишиться рассудка, и только те, в чьих венах текла кровь Энделлиона, могли избежать этой участи.
Ветер стих, но теперь послышался отчетливый противный скрежет, как от скверно смазанного колеса.
Доспехи его проржавели от пролитой крови демонов, и скрип их разносится по округе, знаменуя приближение жнеца.
Уж лучше бы я вспомнил стихи, чем жуткие строчки из вестника конца жизни одного неудачника-принца. Можно назвать целую книгу «Вестник Экнориана» и описать там все мое недолгое и бесполезное существование, закончив фразой: «Он умер от страха, так и не успев спасти свой мир».
Втроем мы вышли из тронной залы в длинный коридор. По обеим сторонам тянулись массивные колонны с изысканной резьбой, а в нишах прятались портреты и пейзажи. По краям картин свисал тяжелый бархат, подхваченный толстыми шнурами с кистями. Днем в глазах рябило от роскоши и величия, ночью же коридор превращался в жуткую дорогу, не сулящую счастливого конца.
От ветра часть свечей в люстрах и настенных канделябрах погасла, оставляя нас в призрачном полумраке. Стражники стояли лицом к стене на положенных местах. На каждом был шлем с опущенным забралом.
– Нужно встретить нашего гостя, – хрипло сказал отец.
По его чуть дрогнувшему голосу стало ясно, что ему тоже не по себе. Брат пытался выглядеть собранным, но его нервно подрагивающая рука выдавала волнение. Жнеца давно не считали спасителем в Экноре – его боялись, им пугали непослушных детей, позабыв истинное предназначение. Люди за тысячу лет стали сомневаться в существовании войны с демонами, принимая ее за красивые легенды. Но сумеречное создание исправно приходило каждые сто лет за своей жертвой, напоминая о жестокой реальности.
Мы неспешно двинулись через коридор к выходу из дворца. Стекла продолжали мелодично позвякивать. Вот-вот разлетятся вдребезги, обдав нас дождем из осколков.
В этот же момент входные двери открылись сами собой, и ветер, ворвавшись внутрь, погасил оставшиеся свечи. На короткое время коридор погрузился в непроглядную тьму, пока из-за туч не показалась яркая луна. Ее свет прорывался сквозь витражи и рассеивался разноцветными лучами, окрашивая пол и стены причудливыми узорами сражений. Коридор превратился в сказку, которой суждено было стать зловещей, ведь создание, стоявшее на пороге дворца, нещадно пожирало все цвета, сочась демонической тьмой.
Он казался огромным и несокрушимым, подобно айсбергу, о который разбиваются волны. Мощные доспехи полностью покрывали его тело. Они выглядели так, будто их выковал сам кузнец Тьмы: словно ночное небо, поглотившее мириады звезд. Забрало странного жуткого шлема с короткими шипами закрывало лицо. Создавалось ощущение, что просунь туда палец – и тьма безвозвратно засосет тебя в бездонные глубины.
– Девятый лунный месяц, сто лет, договор. – Низкий голос отдавался в ушах и мелкими мурашками опускался на кожу. – Я пришел забрать предназначенное мне.
Я шумно сглотнул, не смея отвести взгляда от Верховного Жнеца. Его пугающий вид отталкивал и завораживал одновременно. За манящим голосом хотелось следовать, забыв обо всем, отречься от семьи и просто слушать, как тихую мелодию флейты, заводящую тебя в глубокие топи. Неосознанно я сделал шаг вперед и вряд ли остановился бы, если б не брат, дернувший меня за рукав.
Отец снял с шеи тонкую цепочку с небольшим ключом и открыл им ту самую шкатулку. Внутри не было ни бархатной подушечки, ни каких-либо украшений – только древний на вид свиток.
– Экнорианцы соблюдают условия договора, Верховный Жнец, и отдают тебе юношу, в котором течет кровь короля Энделлиона. Бреанейн – ребенок, обещанный жнецам.
Он достал свиток и, сняв с него сургучную печать, развернул.
– Скрепим договор кровью.
На миг мне привиделось, что плечи жнеца приподнялись и опустились, как при тяжелом вздохе. Скрежеща доспехами, он легко, несмотря на свои внушительные размеры, подошел к отцу и протянул руку. Король достал из той же шкатулки небольшой кинжал – оказывается, он лежал под свитком – и передал его жнецу. Я по-прежнему не мог оторвать глаз от сумеречного создания и наблюдал за каждым движением. Почему-то мне казалось, что он должен двигаться резко и грубо, но, на удивление, жнецу была присуща плавность и изящество, словно не кинжал держали его пальцы, но флейту.
Жнец провел лезвием по руке там, где перчатки переходили в наручи и небольшой участок кожи оставался открытым. Сжав пальцы в кулак, он капнул на свиток своей крови. Тот, как живой, впитал в себя всю ее без остатка. Жнец ловко ухватил меня за руку и проделал то же самое. От неожиданности я успел только позорно пискнуть. Холодный металл больно обжег запястье, и вот на свиток уже пролилась моя кровь. Старый пергамент приглушенно засветился, и на нем проявились неизвестные символы, из которых сложился знак, напоминающий соединение печатей трех миров. Мне доводилось их видеть на рисунках в древних книгах, когда я искал способ обхитрить договор.
Печати представляли собой символы трех миров. Подобие крыльев, устремленных ввысь, – мир небожителей, Тинсингуо. Круг с острием, уходящим вниз, – мир людей, Экнориан. Клинок с каплей в основании, похожей на стекающую кровь, – мир демонов, Хэйдерес. Сейчас они объединились в одну замысловатую печать.
В дневнике одного старца, который покинул Экнориан, оставив после себя лишь записи, говорилось о единении трех миров. Тысячи лет назад благодаря союзу великих правителей появился Лимбус. В дневнике он описывался как огромный процветающий город с порталами, ведущими в три мира. В нем бок о бок жили люди, демоны и небожители.
Я посчитал все это стариковским бредом. Такое даже в сказке вообразить было сложно: чтобы гордые небожители снизошли до людей, а демоны не пытались нас сожрать. Но каждый раз я возвращался к этим строкам, перечитывая их вновь и вновь, грезя о чудесном месте, пока одержимость не довела меня до бреда. Я грезил Лимбусом наяву и во сне, считая его решением всех проблем, пока не понял, что эти записи – лишь пустые слова обезумевшего старика.
А теперь печать, угасающая на моих глазах, служила подтверждением правдивости того дневника. Так много вопросов жужжащим роем пронеслось в моей голове!
– Договор продлен.
Жнец положил кинжал в шкатулку и, больше не говоря ни слова, направился к дверям.
Я растерянно замер, ничего не понимая и боясь пошевелиться. На запястье щипал порез, а кровь впиталась в манжету рубашки. Возле дверей жнец остановился.
– Я не стану ждать тебя тысячу лет, принц Бреанейн.
От моего имени, произнесенного его низким голосом, по телу пробежала ледяная дрожь. Нестерпимо захотелось снова стать ребенком, чтобы топать ногами, как в первый раз, когда я узнал, для чего был рожден, и кричать: «Не хочу! Не буду! Не заставите!» Но выбора не оставалось: принц Бреанейн больше не принадлежал ни королевству, ни себе. Теперь моя жизнь находилась в руках сумеречного создания, и он вел меня на погибель этим голосом, лишающим желания сопротивляться. Так вот почему людям запрещалось выходить из своих домов до рассвета: они были обречены последовать за ним и умереть.
Я не стал смотреть на отца и брата, боясь увидеть жалость на их лицах, и даже слов прощальных не произнес. Не оглядываясь, шаг за шагом я пошел вперед, в новую и, возможно, очень короткую жизнь.
Второй принц Экнора умер, а юноша Нейн стал подношением для слуги Тьмы.