Глава вторая
Двадцатью восемью днями раньше
Элоди Фрей
Моя сестра живет в двухэтажном георгианском особняке с каминами, затейливыми карнизами и ставнями, покрытыми полуматовой краской. Красиво, что уж тут говорить. За версту несет деньгами и статусом. Дом Ады расположен в том самом районе, который мы с ней в детстве обожали. После школы мы частенько бродили по Пич-авеню, наблюдая, как наши ровесницы вылезают из дорогущих машин, одетые в форму частных школ, с зализанными в хвост волосами; как они вальяжно идут по извилистым дорожкам к огромным особнякам, покачивая этими своими хвостами, а следом за ними тянутся родители, кто в жемчугах и бриллиантах, кто с массивными золотыми часами. Ада всякий раз тыкала пальцем в белозубо улыбающихся мужчин в накрахмаленных сорочках и начищенных до блеска ботинках и говорила: «Вот за такого я замуж выйду, когда вырасту». И вышла‐таки. С точки зрения моей сестры, внушительный счет в банке – как у Итана, ее мужа-финансиста, – это лубрикант покруче любого «Дюрекса».
Лавируя между множеством машин, припаркованных возле дома, я слышу смех и музыку, а ноздри щекочет запах барбекю, долетающий из-за ограды. На прошлое Адино сборище я ничего не принесла к столу и нарвалась на ехидный комментарий сестры насчет гостевого этикета. Поэтому вчера полночи проторчала на кухне, чтобы приготовить крамбл с сезонными фруктами.
Неловко прижимая к боку стеклянную посудину с десертом, я берусь за латунное кольцо массивного дверного молотка и, постучав, жду, переминаясь с ноги на ногу. Волноваться глупо – я знаю всех, кто сегодня собирается у Ады, – но встречаться с семьей мне тяжко. Родители так и не согласились с моим решением оставить карьеру маркетолога. С их точки зрения, бросать все ради писательской стези безрассудно и безответственно. Они не понимают, что заполучить в свое распоряжение агента, особенно такого мастера своего дела, как Лара, – все равно что приручить единорога.
Парадная дверь распахивается, и меня встречает Итан с бокалом красного в руке.
– Элоди! – радостно восклицает он. – Заходи скорее, заходи и присоединяйся к вечеринке!
Мужа моей сестры обожает вся семья, и, хотя мы с ним ладим, я все равно чувствую себя кошкой, которую всучили заядлому собачнику.
Итан провожает меня к двери, ведущей в сад, и на секунду я останавливаюсь, оглядываясь по сторонам. Моя сестра никогда ничего не делает наполовину. Передо мной возвышаются два шелковых шатра, украшенных флажками и электрогирляндами, на деревьях висят бумажные украшения, легонько покачиваясь на летнем ветру; слева – ряд деревянных столов, где сырные тарелки и разноцветные миски с салатами теснятся рядом с десертами, а справа шипит и щелкает мясо на гриле. Я несу свой крамбл мимо красиво расставленных пирожных «Павлова» и бисквитов королевы Виктории, попутно замечая, что изгородь успели перекрасить в темно-синий, а летний домик – в дымчато-розовый. В общем, вечеринка образцово-показательная: красивые и дорогие люди среди красивых и дорогих вещей.
Едва успев взять бокал, я замечаю родителей: они сидят вместе на качелях. В том, как папа с мамой смотрят друг на друга, чувствуется близость, какая возникает между людьми после тридцати пяти лет брака. Папа легонько обнимает маму за плечи, другой рукой держа бутылку с сидром, а мама расслабленно прижалась к нему, потягивая вино. Он что‐то шепчет ей, слегка прищуриваясь, и она краснеет и с шутливой укоризной легонько шлепает его по коленке. Лет в тринадцать я бы похихикала над ними, но в свои двадцать восемь уже немного завидую. Я тоже хочу таких отношений – спокойных и крепких. Может, у меня такие и были бы, думаю я, впервые за долгое время вспоминая о Ноа. О том, как его руки бережно раздвигали мне ноги, пока он шептал на ухо слова любви в кровати отеля в Копенгагене, куда неожиданно увез меня на выходные. И о том, как он лежал, такой неподвижный, на больничной койке, весь опутанный трубками капельниц и проводами датчиков, едва дыша из-за боли в сломанных ребрах.
Затолкав воспоминания как можно глубже, я снова оглядываюсь на родителей; мама вся сияет, да и папа тоже, но вовсе не из-за моего появления. Это Ада вызывает у них такую гордость. Сестрицу окружает компания женщин, которых словно на одном заводе собирали: одни и те же длинные платья с цветочным узором, высокие каблуки и волосы чуть выше плеч, уложенные теми самыми «небрежными» пляжными локонами, на создание которых обычно уходит не меньше часа. Ада запрокидывает голову и смеется. Неизменная королева бала.
Наше с ней родство очевидно для всех, даже мама путается, глядя на наши детские фотографии. У нас одинаковые резкие скулы, крепкие подбородки и длинные ресницы, но у меня губы более пухлые. Однако у Ады глаза серые, а у меня – зеленые, и цвет волос слегка различается: ее оттенок ближе к карамельному, а мой – к медовому. Ада старше меня на четыре года и повыше на треть головы. Правда, аттестат о полном среднем образовании она в свое время так и не получила, да и в университет не пошла, но это не помешало ей удачно выйти замуж и заиметь роскошный дом, новенькую машину и супруга словно с журнальной обложки. Мне же родители прочили два пути: либо университет, а затем карьера и насыщенная жизнь в центре, либо брак, ипотека и дети. Я пошла по первому пути, но затем отклонилась от него, и теперь родители воспринимали меня как некий сломавшийся механизм, нуждающийся в починке. В то время как способность моей сестры подцепить правильного мужика всячески восхвалялась, все мои достижения ценились не выше поломанных безделушек, найденных на дне мусорного бака. Что ж, если полки магазинов украсит книга с моим именем на обложке, возможно, мама с папой начнут смотреть на меня так же, как сейчас смотрят на Аду.
Я беру еще один бокал. В этот момент подходит мама:
– Милая, а я и не заметила, как ты появилась.
Я вымучиваю широкую улыбку, прежде чем обернуться.
– Да я пришла‐то всего пару минут назад. Отлично выглядишь, – добавляю я, оглядывая темно-синий пляжный костюм, который мама прошлым летом ухватила на распродаже в «Маркс и Спенсер». К тому же она похудела – всего на несколько фунтов, но, честно говоря, на лишний вес она и так никогда не жаловалась.
– Хожу на горячую йогу вместе с Адой, – улыбается мама.
– Это по тем купонам, которые я тебе на день рождения подарила?
– А, так вот откуда они взялись! – Ее улыбка становится шире. – Веришь, нет, совсем из головы вылетело.
– Вы бы хоть предупредили, что пойдете, – отвечаю я, стараясь не выдать обиду. – Я бы тоже подтянулась.
Мама отхлебывает из бокала.
– Чем старше становишься, тем сложнее удерживать прежний вес. Давным-давно у меня тоже была такая фигура, как у тебя. Я тебе так скажу, Элоди: мужики как вино, с возрастом хорошеют, а женщины в этом смысле как мясо – с годами только портятся. Ладно, пойдем, – добавляет она, – поздороваешься с папой.
Мне пересказывают последние новости, и, когда свежие сплетни заканчиваются, мы просто сидим в уютном молчании. Я допиваю второй бокал мерло, и у меня уже кружится голова. Если Ада знает, что я здесь, но до сих пор не подошла поздороваться, это грубейшее нарушение того «свода правил степфордской жены» , которого она так старательно придерживается. Краем глаза я замечаю ее бледно-голубое платье – сестренка фланирует по лужайке, одаривая притворно-любезной улыбкой то одних гостей, то других, – и едва ли не в тысячный раз невольно задумываюсь, как мы умудрились вырасти такими разными и откуда между нами появилась такая холодность.
Мама с восторгом оглядывает сад.
– Красота‐то какая, правда, Мартин? Видно, что Ада изо всех сил потрудилась над оформлением. Надо и нам как‐нибудь забор перекрасить.
Папа кивает, а я с трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза, потому что уж Ада‐то точно не трудилась над забором. Подловить ее с малярным валиком и банкой краски оттенка «Сапфировый салют» так же маловероятно, как в шерстяных носках и «кроксах».
– Тебе ту лампу на крыльце уже починили? – поворачивается ко мне папа.
Я отрицательно качаю головой.
– Я отправила домовладельцу письмо, но он на любой вопрос отвечает в лучшем случае через неделю.
– Не трать время, – бурчит папа. – Сказал же, зайду и сам сделаю.
– Спасибо, но я уже говорила: если ты там что‐то не то припаяешь и оно сломается, отвечать буду я. И могу потерять депозит.
– Ну да, а под дверями в темноте болтаться зашибись как весело.
Мне тут же представляется, как тот мужик в «очках маньяка» идет за мной вечером до самого дома, тихонько поднимается следом по ступенькам, пользуясь тем, что уличная лампа не работает, и, пока я судорожно шарю по сумке в поисках ключей, жарко сопит над ухом…
– Ты в порядке, лапушка? – спрашивает мама. – Какая‐то ты дерганая сегодня.
Я киваю. Про парня, который вроде бы преследует меня, я пока не говорила ни ей, ни папе: не хочу, чтобы они разволновались, особенно у Ады на вечеринке.
– Таких хлопот можно было бы избежать, если бы ты купила жилье, а не снимала, – продолжает мама с интонациями школьной учительницы, распекающей непутевую ученицу. – Только деньги зря тратишь.
Я на секунду прикрываю глаза, гася нахлынувшее раздражение. Подобный разговор происходит стабильно раз в месяц. Мама с папой купили свое первое жилье в 1984 году за 34 тысячи фунтов и все никак не могут понять, что из-за взлетевших цен на рынке жилья и снижения зарплат ипотечные взносы сейчас совершенно неподъемные. Все мои знакомые ровесницы смогли обзавестись собственным домом только благодаря каким‐нибудь родственникам, благополучно почившим и оставившим в утешение жирное наследство. Ну или как Ада, за богатенького замуж выскочили.
Поняв, что я не желаю в сотый раз обсуждать жилищный вопрос, мама решает сменить тему:
– Кстати, у тебя кавалер не появился?
Вот так: от Сциллы удирал да к Харибде попал. Похоже, придется взять еще один бокал вина, чтобы вытерпеть этот разговор до конца.
Папа, извинившись, уходит проведать Итана, и постепенно вокруг гриля собирается целая мужская компания. Зять бросает на решетку кусок мяса, языки пламени тут же вздымаются вверх, шипя и плюясь искрами, и мужчины наблюдают за ним с детским восторгом.
– Нет пока… – отмахиваюсь я. Мама огорченно хмурится. С тех пор, как не стало Ноа, у меня так и не появился ухажер. Мои родители обожали Ноа: с ним было легко и весело, и, когда мы приезжали в гости из Лондона, он всегда покупал для мамы букет цветов, а для папы – бутылку сидра. Теперь они почти так же любят Джека, и мне совестно, что я не могу стать прежней, ведь родители отчаянно хотят видеть меня счастливой и благополучно устроившейся. Со смерти Ноа прошел уже почти год, но я все равно пока не готова к новым отношениям.
– В смысле, я сейчас сосредоточилась на своей книге, – добавляю я, чтобы отвлечься. – Сегодня все утро просидела в библиотеке, придумывая новые идеи для своего агента.
Мама хмурится еще пуще, и мне становится обидно. Я только сейчас понимаю, как отчаянно мне хочется, чтобы она тепло улыбалась и сыпала вопросами, как делает всякий раз, когда Ада объявляет об очередном бессмысленном ремонте. Помню, какой гордостью лучились мои родители в тот день, когда я оканчивала школу. Мама тогда надела лучшие туфли – атласные, с маленькими бантиками; обычно она приберегала их для самых-самых торжественных мероприятий. А папа плакал, глядя, как я топчусь возле застиранной синей шторы с пластиковым свитком в руках, служившим реквизитом для фотографий. Я стала первой в нашей семье, кто поступил в университет, но это достижение померкло в сравнении с блистательными подвигами Ады – ее роскошной свадьбой на Амальфитанском побережье, роскошным домом, роскошной машиной и роскошным мужем. С тех самых пор, как я решила написать книгу, между мной и родичами словно выросла стена.
– Все идет просто замечательно, – вру я, хотя мама ни о чем и не спрашивала. От этой лжи в стене между нами прибавляется кирпичей. – Лара говорит, рукопись вызывает большой интерес. Просто огромный. Так что ждем таких же больших контрактов.
– Лара? – хмурит брови мама.
– Мой литературный агент…
– Агент?
– Лара из «Бекворт и Голд».
– Ах да, точно.
На этом разговор снова прерывается. Мама первой нарушает повисшее молчание:
– А от Арабеллы есть какие‐то вести?
Арабелла – основательница и генеральный директор «Эй-си-эйч маркетинг». В последний раз мы с ней виделись, когда я подавала заявление об уходе. Через девять месяцев Арабелла вместе с неким солидным инвестором основала еще одну компанию и спросила, не хочу ли я устроиться туда, но на тот момент у меня уже появился агент, и я не смогла бы одновременно заниматься и карьерой, и книгой. В итоге я отказалась. Родители знали о моей давней любви к писательству, но, судя по всему, им и в голову не могло прийти, что я брошу работу, дабы строчить романы. Сказать по правде, я пошла в престижную маркетинговую компанию только ради того, чтобы угодить папе с мамой, но после смерти Ноа сочла, что мое счастье куда важнее, чем работа, которой мои родители смогут хвастаться перед друзьями.
– Нет, – отвечаю я честно. – Я уже давно не получала от нее вестей.
Мама задумчиво гоняет в бокале остатки мерло, не глядя на меня.
– Знаешь, дорогая, пожалуй, тебе стоит позвонить ей и узнать, требуются ли еще твои услуги.
Эти слова обжигают болью, резкой, колючей, как будто мама случайно опрокинула мне на колени стакан с кипятком. Она и впрямь меня не понимает – вернее, если уж называть вещи своими именами, попросту не желает понимать. Некоторые люди годами пишут и не добиваются даже половины того, чего удалось добиться мне.
Не дождавшись ответа, мама поднимает голову и сурово смотрит мне в глаза.
– Тебе всего двадцать восемь, Элоди, но все же стоит быть поаккуратнее. Иначе, когда перевалит за тридцать, ты однажды проснешься и поймешь, что совершила ошибку, которую уже не исправить. Что тебе уже под сорок, а похвастаться до сих пор нечем. Ни дома, ни мужа, ни карьеры, ни детей. Ради чего надо было влезать в долги, оплачивая учебу в университете, – чтобы ты потом в кофейне работала?
Мама еще никогда не говорила со мной настолько прямо. Мерло основательно развязало ей язык, и теперь она меня просто‐таки без ножа режет.
– Ты у нас всегда была умненькой, – мамины пальцы крепко стискивают мою руку, – и мы не сомневались, что именно тебе должны достаться все блага. Мы волнуемся за тебя, детка. Нам хочется, чтобы ты была так же счастлива, как твоя сестра, а не сидела возле разбитого корыта.
От сравнения с Адой стена между нами становится еще на пару слоев толще. Настойчивое «мы» ясно свидетельствует, что мама с папой уже поговорили – и сошлись на том, что у меня ничего не выйдет. Эти тревожные мысли гложут не только их, они и мне самой покоя не дают, копошатся в черепе по ночам, как жуки, мешая заснуть. Но сейчас, когда мама озвучивает их, меня накрывает паника – настолько сильная, что становится трудно дышать.
– Знаю, ты рассчитываешь на контракт с издательством, но это практически то же самое, что надеяться на выигрыш в лотерею. Никто не даст гарантий, так ведь? – Мама смотрит на меня с такой надеждой, словно я сейчас скажу, что она ошибается и выпустить книгу на самом деле проще простого. Но я не могу такого сказать. – Понимаешь, если бы была хоть какая‐то уверенность, мы бы… ну, не волновались так. Мы вовсе не хотели тебя расстраивать, Элоди. Ты ведь понимаешь, правда?
– Да. – Мой голос звучит как будто издалека. Мама явно мне не верит, и я повторяю: – Да, понимаю, – и, проглотив обиду, добавляю: – Спасибо, мам.
Как же меня бесит, что в двадцать восемь я все еще отчаянно нуждаюсь в похвале родителей.
Отголоски маминых слов до сих пор звучат в ушах, и наслаждаться вечеринкой совершенно невозможно. Я подумываю о том, чтобы уйти, но мама расстроится, а я не хочу портить вечер еще и ей, поэтому слоняюсь по лужайке, вежливо болтаю с троюродными сестрами, которых вижу только на семейных праздниках, с девушками, которых помню еще со школы, – они учились в одной параллели с Адой. Все они либо помолвлены, либо замужем и беременны, либо уже с детьми. Ада с мужем тоже пытаются завести ребенка. Итан обмолвился об этом на Рождество. Мама была на седьмом небе от счастья и на следующее же утро побежала покупать свежий выпуск журнала «Мать и дитя». Возможно, появление племянника или племянницы поможет мне снова сблизиться с Адой. Я оглядываюсь на сестру: та вместе с мужем пьет шампанское, и они дружно смеются над чем‐то – ни дать ни взять парочка из рекламы дорогих яхт.
В патио я встречаю дядю Грегори и от него узнаю, что Руби и Том недавно купили кабриолет в честь грядущего пополнения в семье. Я киваю и улыбаюсь – и тут дядя неожиданно спрашивает, как обстоят дела с моей книгой.
– Прекрасно, – откликаюсь я, обрадованная его интересом. – Рукопись сейчас у редакторов, ее отправили на ознакомление в «Харриерс». У меня как раз в понедельник встреча с агентом по этому поводу.
– В манерном Лондоне?
Я киваю, хотя внутренне меня корежит, когда дядюшка называет Лондон манерным.
– Ну, будем держать кулачки, – дядя салютует бокалом. – Как знать, может, ты у нас станешь новой Джоан Роулинг.
Я вежливо улыбаюсь в ответ – мне это уже миллион раз говорили.
В этот момент к нам подходят Ада и Руби.
– Элоди, – прохладно кивает моя сестра и, подавшись вперед, делает вид, что целует меня в обе щеки, словно шапочную знакомую с работы – как будто мы не плескались с ней в детстве в одной ванной, как будто это не я застукала ее над унитазом с пальцами во рту, когда на пятнадцатом дне рождения Катрина Харрисон обозвала Аду «жирухой», как будто это не Ада рыдала в три ручья в тот вечер, когда ее бросил Адам Личфилд.
Руби следует примеру Ады и тоже изображает пару поцелуев. Руби на год старше Ады, к тому же она единственный ребенок в семье, хотя всегда считала Аду своей сестрой, а меня – лишь досадной помехой.
– Вечеринка отличная, – говорю я сестре.
– Спасибо, пришлось потратить целую кучу сил и нервов, – отвечает она. – Нас чудовищно подвела компания, устанавливающая шатры, но в конечном итоге мы сумели решить проблему. Оно того стоило: хорошо, когда вся семья собирается вместе.
– Элоди мне как раз про свою книгу рассказывала, – вворачивает дядя Грегори.
– И как идут дела, все в порядке? – спрашивает Ада, и я медлю, пытаясь понять, насколько ей на самом деле интересно. Сестра выдерживает мой взгляд, ничуть не меняясь в лице, поэтому я отвечаю настолько честно, насколько это возможно, – опуская тот факт, что мне отказали девять издателей.
– В понедельник поеду в Лондон на встречу с агентом.
– В манерный Лондон, – повторяет дядя Грегори. – Толковая у тебя сестренка, Ада.
Она кивает, отхлебывая шампанского.
– А в кофейне как дела? – спрашивает Руби с гаденькой ехидцей.
– В кофейне? – хмурится дядя.
– Ага, Элоди работает в «Кружке» в центре, – радостно сообщает Руби. – Разве тетушка Мередит не говорила тебе?
– Ты же вроде в какой‐то престижной маркетинговой компании работала, разве нет? – укоризненно интересуется дядюшка, оборачиваясь ко мне, и я краснею.
– Работала, да… а теперь не работаю. Взяла перерыв, чтобы сосредоточиться на книге. Я бы физически не смогла соблюсти сроки сдачи рукописи, если бы продолжала заниматься карьерой, поэтому… – Я умолкаю, и повисает выразительная пауза: от меня явно ждут дальнейших объяснений. Приходится презентовать свою позицию, как раньше приходилось регулярно презентовать идеи маркетинговых стратегий клиентам. – Учеба в университете далась мне нелегко. Годичный перерыв после защиты диплома я, в отличие от многих моих друзей, тоже брать не стала – сразу с головой нырнула в работу и несколько лет оттрубила в Лондоне с его бешеным темпом жизни. – После «задушевных бесед» с мамой я рада возможности высказаться прямо. Дядюшку мои слова явно впечатляют, ухмылочка Руби хоть немного, но тускнеет, однако у Ады лицо остается совершенно непроницаемым. – И сейчас я хочу посвятить хоть немного времени делу, которое мне по-настоящему близко. – Я делаю глоток вина, довольная тем, как получилось сформулировать последнюю фразу, и слегка пожимаю плечами. – А кофейня – явление временное.
– Так ведь ты же там уже целый год работаешь? – Руби с наигранным недоумением приподнимает бровь.
Я открываю рот, чтобы ответить, но дядя Грегори меня опережает:
– Не переживай, Элоди, ты девица башковитая, так что преодолеешь любые трудности. – Он жмет мне руку, причем без всякой снисходительности.
Краем глаза я замечаю, как Руби ухмыляется. Дядюшка, извинившись, уходит, оставляя нас втроем. Пока мы молча пьем, я гадаю, о чем бы таком поговорить. Было бы куда проще, останься мы с Адой наедине. Пока Руби торчит рядом, я чувствую себя неловко; трое – это, как говорится, уже толпа, к тому же, хоть Ада и моя сестра, именно я чувствую себя третьей лишней.
– Дом выглядит превосходно, – говорю я Аде. У нее всегда был талант создавать шикарную обстановку. – Тебе стоило бы заняться дизайном интерьеров.
Вообще‐то я хотела сделать ей комплимент, но сестра едва заметно поджимает губы – видимо, углядев в моих словах издевку. Я уже набрала воздуха в грудь, чтобы объясниться, но тут встревает Руби:
– Да, Адалин, надо было пойти и получить диплом – сейчас бы работала вместе с Элоди в «Кружке».
Краем глаза я замечаю, как Ада закусывает губу, чтобы не рассмеяться, и краснею от стыда. Но торчать тут и препираться с ними я не собираюсь.
– Как бы там ни было, отличная вечеринка, Ада, – говорю я, повернувшись сначала к сестре, а затем перевожу взгляд на кузину: – Поздравляю с беременностью и с кабриолетом, Руби. Уж такая радость – и одно и другое.
И ухожу, не дожидаясь ответа.
Спустя бесчисленное количество бокалов вина и явно недостаточную порцию барбекю, не сумевшую впитать весь алкоголь, я стою возле шоколадного фонтана, заметно пошатываясь. Джек так и не приехал и на сообщения мои пока что не ответил.
Я совсем одна.
И выпила куда больше, чем стоило.
И меня мутит. Конкретно мутит.
Зайдя в дом, я отправляюсь прямиком наверх, в ванную комнату: не уверена, что сумею выстоять очередь в общий туалет на первом этаже. Хватаюсь за ободок унитаза и опускаюсь коленями на толстый серый коврик. Господи, мягкий‐то какой! На ощупь нежнее моих пододеяльников из супермаркета. Как же грустно осознавать, что у моей сестры коврик в туалете лучше, чем мое постельное белье…
Спустя пять минут спазмы еще продолжаются, но меня уже хотя бы не тошнит. Надо идти домой; больше всего мне хочется избавиться от каблуков и лифчика и улечься в кровать.
Но, выйдя из туалета, я слышу, как Ада спрашивает кого‐то: «А как насчет этого?»
Голос сестры заставляет меня задержаться возле двери гардеробной – может, удастся перехватить Аду вдали от посторонних глаз, и тогда я смогу объяснить, почему заговорила про дизайн интерьеров. Со стороны она, конечно, выглядит счастливой, но иногда я смотрю на нее и понимаю, что не все так радужно. Самая большая проблема сестренки – ее перфекционизм. Если она не уверена на сто процентов, что сразу достигнет успеха, то отступает, стремясь избежать провала. Но Ада обожает интерьеры и с ее талантом могла бы стать звездой. Может, ей просто нужна поддержка, пара теплых…
– Симпатичное, но фиолетовый мне не к лицу. – Второй голос принадлежит Руби, и все мои надежды побеседовать с сестрой наедине рассеиваются как дым. – Не пойму, как меня угораздило пролить на платье вино. Да еще красное. Спасибо, что согласилась одолжить мне наряд.
Привалившись к стене, я достаю из сумки телефон и начинаю набирать сообщение для Джека – нужно предупредить его, что я ухожу. Он собирался меня домой отвезти, но я и такси обойдусь.
– Все в порядке, мне не сложно.
В этот момент я вспоминаю, во сколько мне обойдется поездка на такси отсюда и до дома, и решаю пойти пешком. Погода хорошая, к тому же по дороге я, наверное, успею протрезветь.
– Ох, ну какая ж я неуклюжая. Честное слово, Адалин, если у меня и есть хоть одна общая черта с твоей самовлюбленной сестричкой, то это точно неуклюжесть.
Я замираю, не успев нажать на кнопку «Отправить». Ада хихикает, и я даже не знаю, что меня сильнее коробит: едкие слова кузины или реакция на них родной сестры. Затем слышится лязг вешалки.
– А это не подойдет?
– Сейчас попробую, но мое здоровенное пузо туда может и не влезть.
Слышится звук застегиваемой молнии, затем шелест ткани. Я надеюсь, что сеанс перемывания костей закончен, но Руби, судя по всему, уже понесло.
– Элоди думает, что она вся из себя особенная: типа, отучилась в университете, так, значит, она теперь круче всех. Круче нас, – Руби фыркает. – Слышала, как она распиналась? «Учеба давалась нелегко», «Мне нужно время на себя», а сама при этом в какой‐то паршивой кофейне работает.
Они обе смеются, а меня охватывает такой стыд, что горит не только лицо, но и шея. Меня саму воротит от собственного пафоса. Я так старательно сдерживалась во время разговора с мамой, что вывалила все накопившееся на дядю Грегори, Руби и Аду.
– Ты, кстати, в курсе, что ваша мама ходит и всем рассказывает, будто Элоди до сих пор маркетологом работает, только уже из дома?
Я мрачнею, не в силах поверить: мама ведь знает, что я уже не маркетолог.
– Я слышала, как она перед этим разговаривала с родителями Итана. Явно стеснялась. Посмотри на себя, Адалин, на то, что у тебя есть. А у Элоди? Еще чуть-чуть, и она пойдет в «Асду» товар по полкам раскладывать.
От этих слов у меня внутри все холодеет. Да, мама разочарована, да, она волнуется, но как же больно слышать, что ей настолько стыдно, что она готова врать другим.
– Когда тетушка Мередит сказала, что у Элоди появился агент, я забила фамилию в поисковик, и результаты, честно говоря, оказались удручающие. – В голосе Руби столько торжества, что хоть ложкой зачерпывай. – Так что не светит ей никакой договор на публикацию.
– В самом деле? – Может быть, мне всего лишь показалось, но Ада, похоже, несколько огорчилась.
– В самом деле. А я только рада. И тебе тоже стоит радоваться. Она такая воображала – неудивительно, что ее последний ухажер аж под машину бросился.
Я судорожно охаю, словно получив удар под дых. А следом за шоком накатывает ярость. Как она смеет приплетать сюда Ноа? Да как она смеет, мать ее?!
– Руби… – Тон Ады становится укоризненным, и, несмотря на обиду, я признательна ей.
– А что? – откликается кузина совершенно невинным голоском. – Он же и правда бросился.
– Это был несчастный случай.
– Но водителя ведь так и не нашли?
– Нет.
Как бы мне хотелось, чтобы сестренка вместо очередного платья выдала Руби хорошую затрещину! Ада ведь поддерживала меня после трагедии – пришла ко мне в тот же день, когда мать Ноа сообщила мне, что он умер. Сестра была рядом и в следующие дни, слившиеся для меня в одно сплошное пятно, состоящее из сочувственных шепотков, слез и бесчисленных литров темного виски, без которого я не могла уснуть по ночам. А в день похорон Ада подняла меня с пола спальни, отволокла в ванную и помогла принять душ и помыть голову. А потом накормила разогретой в микроволновке лазаньей и заставила переодеться в чистое белье, плотные колготки и костюм из черного бархата – недавно купленный ею же самой, судя по всему, потому что Ада вытащила завернутый в упаковочную бумагу комплект из блестящей коробки, обнаружившейся возле кровати. Прикосновения ласковых рук сестры ощущались как целебный бальзам – она словно собирала меня из осколков, чинила и чистила с той особой заботой, с какой возилась в детстве со своими куклами. А после похорон семь ночей спала со мной в одной кровати, пока наконец я не пришла в себя настолько, что уже могла сама одеваться и умываться. И на восьмой день, открыв утром глаза, я обнаружила, что Ады рядом нет, – и холодная отстраненность, возникшая между нами, вернулась. Я так и не поняла, в чем дело, но стена между нами явственно свидетельствовала, что объяснений мне не дождаться.
Глубоко расстроенная маминым враньем, ядовитыми словами Руби и тем, что Ада поддерживает их обеих, я разворачиваюсь и торопливо сбегаю вниз по лестнице. Оказавшись возле двери, я рывком распахиваю ее и сталкиваюсь нос к носу с Джеком, таким здоровенным, широкоплечим, и с поднятой рукой – он как раз собирался постучать. Несколько мгновений мы удивленно таращимся друг на друга, но затем Джек замечает мои слезы, мрачнеет и решительно шагает через порог.
– Что стряслось? – Он отмахивается от шампанского, предложенного официантом, встречающим гостей возле двери, и сгребает меня в объятия.
Я утыкаюсь в Джека носом, глубоко вдыхаю запах сандала и выделанной кожи, и буря у меня в душе слегка утихает. Джек отстраняется, чтобы заглянуть мне в лицо. Встревоженно нахмурившись, он большим пальцем стирает мне слезу со щеки.
– Расскажи, что случилось.
По всему коридору разносится смех, долетающий из сада, где продолжается вечеринка. Джек, коротко оглянувшись на дальнюю дверь, снова хмурится, а затем берет меня за руку и затаскивает в столовую, захлопывая за собой дверь. Мы остаемся вдвоем, и я некоторое время молчу, опасаясь, что снова разревусь, если начну что‐то говорить. Джек садится напротив меня, подавшись вперед. Он явно хочет помочь, но не знает как.
Несколько раз вдохнув и выдохнув, я рассказываю ему про сегодняшний вечер. Лицо Джека все это время остается непроницаемым, но его реакция видна по глазам. Темно-голубые, они напоминают моря Исландии, и сейчас в этих морях бушует шторм. Джек всегда стоял за меня горой.
– Да что эти две курицы могут знать, а? – Он нервно запускает пальцы в собственную шевелюру. – Господи Иисусе, ты, по крайней мере, хоть как‐то барахтаешься! Добиться договора с издательством – это не за богатенького выскочить.
– Не стоило на тебя все это вываливать. – Мне стыдно, что я его так разозлила.
– Они просто завидуют.
– Все так говорят, когда им надо чем‐то утешиться. Чему может завидовать Ада? А Руби?
– Ты талантливая, храбрая и амбициозная. У тебя есть все качества, которых нет у них, и…
– Джек.
– Я серьезно. – Он берет меня за руки. Ладони у него теплые, а длинные пальцы напоминают цепкие древесные корни. Именно эти руки придерживали мне волосы, пока я расставалась с лишними стаканами текилы, именно они сломали нос Крису Флинну, когда тот обозвал меня фригидной из-за того, что я ему не дала, и собирали мне книжный шкаф, когда я переехала обратно в Кроссхэвен, в маленький дом с единственной спальней. – Руби – это такая бюджетная версия Ады, и единственное значимое событие в ее жизни – беременность. Следующие несколько месяцев она будет раздуваться, как воздушный шарик, и ныть из-за отекающих лодыжек, пока наконец Тим…
– Том, – поправляю я.
– …Том не утомится от нее и не начнет трахать секретаршу.
– Джек! – укоризненно хмурюсь я, про себя покатываясь со смеху. Друг улыбается.
– А твоя сестрица завидует, потому что бросила школу в шестнадцать и моталась с одной бессмысленной работы на другую, пока не оказалась в нужное время в нужном месте и не встретила парня с нужным количеством бабок на счету. И чем она занята теперь? Устраивает посиделки с дамочками, ходит на йогу и без конца передвигает мебель.
– Не жизнь, а сказка.
– Не жизнь, а болото.
– Ну, хоть в этом мы с ней похожи.
– Ты‐то как раз не в болоте. – Джек крепче сжимает мне пальцы. – Ты знаешь, чего хочешь, ты идешь к цели, а они могут отправляться к черту, раз не желают уважать твой выбор. А твои родители… Я люблю и Мартина, и Мередит, но вся их жизнь катится по общепринятой траектории: работа, дом, свадьба, дети. Как по мне – скука смертная. А ты по этому пути не пошла, ты выбрала свой, вот они и всполошились. Но все поменяется, когда родители зайдут в книжный магазин и увидят твое имя на обложке.
Талантливая, храбрая и амбициозная – мне нравится, что он видит меня такой. Как будто мне всё по силам. Как будто я всё могу. Иногда я думаю, что Аде тоже не помешал бы такой Джек.
– Спасибо, – шепчу я.
– Так и будет, – говорит он так уверенно, словно явился из будущего и уже знает наверняка. И я улыбаюсь: Джек никогда не сомневается в собственной правоте.
– Этот день какой‐то бесконечный, – вздыхаю я устало. – Если честно, больше всего мне хочется домой, в кровать.
– Без проблем. Сейчас шампанского с твоей сестрой тяпнем и поедем.
– Не надо, оставайся. Я такси возьму, – вру я, не желая уточнять, что собиралась пойти пешком, ведь тогда Джек решит, что просто обязан меня подвезти.
– Нет уж, я все равно не в настроении веселиться. Пойдем, – он встает и подает мне руку. Я принимаю ее.
– А где твоя родительница? Она же вроде собиралась заглянуть?
– Не сегодня.
– Мама расстроится.
Наши матери, Кэтрин и Мередит, с детства были не разлей вода, и сейчас сложно поверить, что Джеффри, муж Кэтрин, сумел убедить ее надолго переехать в Америку, да еще перед самым рождением Джека.
– Ей нездоровится. Мигрени. Я задержался, потому что она никак не могла найти свои таблетки.
Кэтрин мается мигренями уже тринадцать лет, с тех самых пор, как Джеффри умер. Я до сих пор вздрагиваю, стоит вспомнить об отце Джека и о том чудовищном запахе, который ударил нам в ноздри сразу же, когда мы заглянули к ним домой по дороге из «Глицинии», таща с собой пляжные сумки и надувные матрасы, не успев толком отряхнуть со ступней морской песок.
– Ладненько, дай мне пять минуточек, и я отвезу тебя домой, – говорит Джек.
– А можно я тебя в машине подожду?
– Не будь трусихой, – друг укоризненно смотрит на меня, – попрощайся со всеми.
Я собираюсь возразить, но Джек уверенно тащит меня в коридор, на ходу успевая прихватить бутылку шампанского со столика возле двери.
Оказавшись в саду, Джек подходит поболтать то к одному гостю, то к другому, а я просто таскаюсь за ним хвостиком и надеюсь, что никто не заметит моих заплаканных глаз. Мой спутник вызывает восторг у всех, с кем разговаривает. В тусклом свете садовых фонариков он и впрямь прекрасен: точеные скулы, мужественный подбородок и все такое… Я вспоминаю, со сколькими девчонками он переспал, и никак не могу понять, почему ни одна из них не задержалась дольше чем на одну ночь. Джек ведь мог бы сделать свою избранницу совершенно счастливой, если бы захотел. И было бы у него сейчас все, что теперь есть у Ады: и дом, и роскошные вечеринки в саду, да вообще жизнь как с картинки.
Пальцы Джека на мгновение стискивают мою руку чуть крепче – значит, углядел Аду. Лицо у него каменеет, и я начинаю беспокоиться: сейчас точно ляпнет что‐нибудь эдакое.
– Джек, пожалуйста, – предупреждающе начинаю я, – только не надо…
– Ада! – окликает он, не обращая на меня внимания. Сестра оглядывается и, заметив нас, натягивает улыбку гостеприимной хозяйки. Ада с Джеком не ладят; он считает ее лицемерной пустышкой, а она его – самовлюбленным нахалом. Выпустив мои пальцы, Джек направляется к моей сестре, и я торопливо шагаю следом.
– Извини, припоздал, – говорит Джек, расцеловав Аду в обе щеки. – Матушке нездоровится. Просила ее извинить.
– Бедняжка, – воркует сестра. – А Чарли?
– Братишка в Вест-Энде: у Тобина сегодня торжественное открытие. Ладненько, вот, держи, – Джек протягивает Аде бутылку. – Это от нас всех.
– «Дом Периньон»? – округляет глаза сестрица. – Право же, не стоило…
– Так ведь с тех пор, как вы переехали в этот шикарный дом, уже почти год прошел. Вот мы и решили отметить такое событие.
Я в шампанском не разбираюсь, но, судя по лицу Ады, бутылка и впрямь очень дорогая. В отличие от моей сестры, Джек не женился на денежном мешке – он в нем родился.
– Спасибо. Итан будет рад. Мы обожаем «Дом Периньон».
Разговор сворачивает на виноградники во Франции, и мне остается лишь неловко переминаться с ноги на ногу. Впрочем, Джек хотя бы ничего лишнего не ляпнул, и это радует.
– Должен признать, сад потрясающе обставлен, – замечает он, и Ада гордо задирает подбородок.
– Благодарю!
– Ты отлично потрудилась. Слава яйцам, что есть Итан, правда? – Джек улыбается так широко и обезоруживающе, что смысл сказанного доходит до Ады не сразу, зато, дойдя, бьет наотмашь. – Ладненько, наслаждайся шампанским.
Не успеваю я открыть рот, как Джек хватает меня за руку и тащит прочь. Я с трудом поспеваю за ним, но, оглянувшись на Аду, замечаю, в какой она ярости. Сейчас моя прекрасная, безупречная сестрица выглядит истинной уродиной: рот перекошен, лоб сморщен.
Пока Джек деловито роется среди курток и пальто, я злюсь молча, но стоит нам выйти на улицу, как меня прорывает:
– Ну и зачем ты это устроил?
– Ты и впрямь думала, что я закрою глаза на то, как она с тобой сегодня обошлась? – Джека мой гнев ничуть не смущает.
– С Адой я сама разберусь.
– Да не надо уже, – пожимает плечами друг. – Я за тебя разобрался.
– Я тебя не просила.
– А тебе и не надо просить. – Он делает шаг ко мне, но я отступаю на такой же шаг; пусть видит, что я злюсь на него за вмешательство, но раздувать из этой мухи целого слона не собираюсь.
– У меня для тебя что‐то есть. – Джек демонстрирует ключи от машины.
Похоже, я еще не протрезвела, потому что совершенно не понимаю, что это значит.
– Слышал, у Руби новый кабриолет… – тянет он, и по позвоночнику у меня ползет холодок.
– Ты что, ключи у нее украл? – Я вспоминаю, как Джек копался в пальто и куртках, хотя сам туда ничего не вешал.
– Это, конечно, не «кадиллак» Джеффри, но тоже подойдет.
Когда я в свое время получила водительские права, два дня спустя мы взяли у Джеффри раритетный «кадиллак», чтобы просто покататься. Я вспоминаю, как Джек закрыл мне глаза руками, когда мы неслись по трассе, и сердце на пару секунд замирает: теперь ясно, куда он клонит.
– Ты собираешься угнать машину Руби?
– Мы ее вернем потом.
– Нет.
– Да она ничего не узнает.
– Нет.
– Почему ты каждый раз позволяешь о себя ноги вытирать?
Я хмуро отворачиваюсь – возразить мне нечего.
– По-моему, будет несправедливо, если мы поставим Аду на место, а Руби уйдет безнаказанной. Зачем же нарушать мировую гармонию, Элоди? – Он произносит мое имя с невероятной нежностью. Я поднимаю взгляд, и Джек оказывается так близко, что я чувствую исходящее от него тепло. – Как далеко ты зайдешь?
Эти слова – наш лозунг с детства, родившийся в тот день, когда мы познакомились неподалеку от коттеджа «Глициния». Джеку было девять, а мне – шесть. Мы сразу же подружились и, взявшись за руки, убежали на дальний берег, куда не долетали строгие крики родителей, запрещающих подходить близко к морю. И там, на маленьком пляжике, Джек подбил меня снять туфли и шагнуть в воду. И тоже спросил, как далеко я зайду. Не знаю, что имелось в виду: «в воду» или «чтобы впечатлить меня», – но я забрела по пояс, пока он шагал рядом. Это был маленький праздник непослушания. Только для нас двоих.
Потом, в летние каникулы перед моим поступлением в университет, мы с Джеком неожиданно сорвались в Амстердам, опять‐таки под тем же лозунгом, и несколько дней шатались по кофешопам, поглощая брауни с гашишем. А четыре года спустя, в двадцать четвертый день рождения Джека, мы вломились на свадьбу, где организатором подвизалась моя лучшая подруга Марго, – и, к ее вящему ужасу, Джек выдал такую роскошную поздравительную речь для счастливой пары, что никому и в голову не пришло, будто он впервые их видит. На таких безумных выходках наши отношения и строились.
Я вспоминаю яд, что лился изо рта Руби, – ее слова, ее суждения, – и в душе снова разгорается пламя обиды и злости. Именно она первой начала поливать меня помоями, хотя Ада, конечно, тоже хороша. И, решившись, я смотрю Джеку в глаза. Потому что не могу не ответить так, как отвечала всегда:
– Лучше спроси, как далеко я не зайду?
Спустя несколько минут мы уже несемся по извилистым сельским улочкам на новеньком кабриолете. И на этот раз уже я закрываю Джеку глаза.