Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Микита Франко, Ольга Птицева, Александра Яковлева, Дарина Стрельченко, Евгения Некрасова, Александра Воробьёва, Александра Старк, Алена Петровски, Алиса Осипян, Анна Береговая, Дарья Трайден, Диана Шаматава, Екатерина Бордон, Ирина Родионова, Лия Раздольная, Людмила Жуковская, Марина Козинаки, Саша Карин, Стана Корунная, Яна Москаленко, Дональд Томас
4
(539)Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Микита Франко, Ольга Птицева, Александра Яковлева, Дарина Стрельченко, Евгения Некрасова, Александра Воробьёва, Александра Старк, Алена Петровски, Алиса Осипян, Анна Береговая, Дарья Трайден, Диана Шаматава, Екатерина Бордон, Ирина Родионова, Лия Раздольная, Людмила Жуковская, Марина Козинаки, Саша Карин, Стана Корунная, Яна Москаленко, Дональд Томас
4
(539)ИллюстрацияВиктории Лебедевой
© Москаленко Я. Н.
© ООО «Издательство АСТ»
Исигуро в «Не отпускай меня» рассказал нам о жизни доноров, которых растят для пересадки органов. В «Аукционе» мы словно читаем вторую часть истории: о тех, кто этим донорством пользуется. И, кажется, им тоже совсем не сладко.
За фантастическим сюжетом стоят философские вопросы – об этических границах использования новых технологий, о возможности искусственного интеллекта и его вечном состязании с человеческим разумом, но, быть может, еще в большей степени о пределах человечности, о том, где кончается и начинается человек.
«Аукцион», масштабный и мрачный, продуман до мелочей и, несмотря на то, что действие происходит в условном будущем, ты веришь в его приметы абсолютно. Мир убедителен, герои не выходят из головы. И – самое главное: любовь в романе Яны Москаленко все-таки побеждает.
Wer mit Ungeheuern kämpft, mag zusehn,
dass er nicht dabei zum Ungeheuer wird.
Кто сражается с чудовищами,
тому следует остерегаться,
чтобы самому при этом
не стать чудовищем.
Из докладной записки главы Банка Душ
от **.**.*189 г.
Довожу до Вашего сведения, что поступившие с Окраин новые экземпляры в количестве 15 штук полностью обследованы и переведены в промежуточное отделение.
В результате обследования были получены следующие результаты:
• Состояние душудовлетворительное. Патологии не выявлены.
• Типология душобыкновенная.
• По предварительным прогнозам извлечение душ приведет кудовлетворительной реакции: мгновенная смерть.
• Склонности к аллергической реакциине обнаружены.
• Результаты предварительного согласования с потенциальными реципиентамиудовлетворительные.
Настоящим подтверждаю, что за экземплярами закрепляется официальный статус доноров. Доноры будут содержаться в промежуточном отделении до окончания Аукциона и подведения итогов торгов.
Прилагаю также оригинал документа, подтверждающий исправность машины по извлечению душ.
• Продолжительность процедурыстандартная: 300 секунд.
• Плотность контакта всасывающей трубы с яремной ямкой донораудовлетворительная.
• Состояние собирающего кристалла стандартного размера (0,5 × 0,5 × 2 см)удовлетворительное.
• Холодильники для душ функционируютбез сбоев.
Прошу в кратчайшие сроки выслать Ваше согласие на проведение процедуры.
Также напоминаю о необходимости проведения инвентаризации в морге согласно установленному расписанию. Утилизация оболочек задерживается уже на сутки.
Варлам Кисловский, глава Банка Душ
P. S. Пришлите ящик шоколада. Вы же знаете, я не могу работать, когда сахар понижен. С орешками, пожалуйста.
А если эта дура из морга сейчас же не уберет своих жмуриков, я ее лично в этот чертов мешок засуну.
– Переделывать! Теперь все придется переделывать!
Тишина и порядок. Такие слова значились на красной табличке. Белые глянцевые буквы требовательно призывали к дисциплине. Таблички висели на входной двери (с внутренней стороны, с наружной тоже) в общем кабинете, у каждого сотрудника над столом, у рабочего стенда, две на заколоченных окнах, в увеличенном формате – у кулера. Варлам запрещал ассистентам шумно клацать по клавиатуре, слишком воодушевленно переговариваться или, что хуже всего, громко хлюпать чаем. Чай на второй этаж четыре раза в день привозила сама заведующая душевной столовой – Ида Плюшка. У Иды не было детей, зато были работники Аукционного Дома, поэтому она по-матерински настойчиво катала тележку с фарфоровым чайником и целой ордой чашечек, приговаривая деловитое «тудым-сюдым». Чай был заваристый, липовый и кипяточный, вот ассистенты и хлюпали, а Варлам ненавидел и их, и липовый чай, и Иду Плюшку. В нечайное время все старались вести себя тихо, чтобы слышалось лишь теплое и приглушенное жужжание компьютеров. Варлам придумал собственный алгоритм неожиданностей – так и выскакивал, неожиданно, из личного кабинета в общий, – и ассистенты волей-неволей за тишиной и порядком присматривали постоянно.
Варлам жил с мыслью, что каждый из его подчиненных мечтает взять и нарушить дисциплину, – отсюда кричащие таблички. На самом деле тишину и порядок нарушал только сам Варлам, ведь из себя он выходил часто и с разбегу. По правилам, инвентаризация в Банке Душ проводилась раз в два месяца. Но Варлам стабильно разбивал о компьютеры и сотрудников клавиатуры, переворачивал столы, а раскрошенных пробирок и капсул хватало на целую инсталляцию в углу лаборатории – в виде сверкающей и царапающейся кучи стекла, – поэтому фактическую инвентаризацию проводили раз в три недели.
Ассистенты в Банке Душ не знали, как работает алгоритм неожиданностей Варлама, но они выучили распорядок перепадов его настроения. Когда близилась доставка новых доноров, Варлам бросал пить лекарства. Говорил, они притупляют сознание, а он решительно (Варлам практически каждое свое действие сопровождал хлестким «решительно») не мог работать в подобном состоянии. Несколько дней медикаментозной трезвости делали его нервным, дерганым. Затем Варлам начинал обследования доноров, подготовку к изъятию душ, проверку холодильника и прочих технических приспособлений. С Умницей-616, которую в безмятежные дни Варлам любил и уважал больше, чем какое-либо живое существо, он ругался и выяснял отношения. Железная машина, как ей и полагалось, молчала – с немым укором.
– Нет, я решительно не понимаю, как ты можешь быть такой неисправной дурой! – Варлама молчание Умницы-616 бесило еще сильнее.
Сотрудникам он не прощал ни обеденные перерывы, ни проволочки, ни «явно подозрительное выражение физиономии». В эти дни, в эти болезненно текущие месяцы перед началом Аукциона угодить Варламу было невозможно. Далее операции, складирование образцов, подготовка душ, торги и сами операции, после чего на Варлама опускался железный занавес затяжной депрессии. В его будни возвращались медикаменты, подгрызало ощущение опустошенности, все повторялось из раза в раз. Вот человек к чему-то стремился, наконец ухватил, а оно оказалось не таким уж триумфальным. После торгов и операций Варлама отправляли в принудительный отпуск, откуда он выплывал покладисто аморфным, и жизнь в Банке Душ возвращалась в более или менее размеренное русло ровно до объявления новой даты Аукциона.
Вот опять Варлам вдруг влетел в общий кабинет в скроенном не по тощей фигуре свободном лиловом костюме, поверх которого был натянут слишком тесный белый халат, потряс увесистой папкой и бросил ее на стол перед Номером 2. Варлам всем ассистентам присвоил номера, удивительно деликатно прикрылся историей о конфиденциальности личных данных и успокоился. Папка выроняла листы, а Варлам вцепился в Номера 2 и принялся тыкать его в опечатки, как котенка в обоссанные тапки. Стало ясно: день Аукциона уже назначен.
Варлам страшно вращал глазами, которые из-за очков с толстенными линзами казались в два раза больше и в три – безумней, катался от места Номера 2 к рабочему стенду, заваленному бумагами, и истерил. Тик-тук-тук.
Раз. Пощелкал мышкой: клац-клац на экране. Два. Колесики стула вжухнули по полу. Три. Варлам подтянулся к стенду – разглядывать столбцы цифр в папках, целом ворохе папок, невкусно пожевывая губы. Он повторял одну и ту же фразу:
– Переделывать! Теперь все придется переделывать!
Ассистенты сидели строго в числовой последовательности, ждали, когда Варлам объяснит, что пошло не так на этот раз, но он беззастенчиво нарушал предписания красных табличек, цокал языком и похихикивал. Тик-тук-тук. В общем кабинете не было окон. Их замуровали много лет назад, когда здание научного Прогрессивного Центра только-только перешло Аукционному Дому, и с тех пор оно стояло, подпоясанное заколоченными ставнями. На втором этаже искусственный свет отливал голубизной, поэтому и без того бледное лицо Варлама выглядело не живее переработанных оболочек.
– Я решительно не понимаю, что с этим делать! Номер два, скажи, откуда ты взял, что в графе «Аллергические реакции» следует писать, цитирую: «Предположительно арахис, пыль и кошачья шерсть»?! Я просто дал тебе кучу собранных лично мной данных… – Варлам растянуто повторил: – Ли-и-и-ично мно-о-ой. Значит, данные полностью верны. Все, что оставалось сделать тебе, – это внести параметры в таблицу. Остальное – дело компьютера. У него мозгов побольше! Лучшие умы Города! Лучшие умы! Смешно, решительно оборжаться.
Тик-тук-тук. Варлам все катался на стуле с колесиками по кабинету, то вращаясь вокруг своей оси, то разгоняясь прямо на скукожившегося Номера 2. Варлам раскидывал длиннющие ноги, как потягивающаяся гуара, отталкивался и бросался вперед. Он шугал ассистентов без разбору, потому что они, лучшие выпускники Городского университета, в глазах Варлама оставались сплошь тупой посредственностью. Все служащие Банка Душ об операциях по пересадке знали необходимый минимум для адекватной работы с материалами. В свое время Н.Ч., душевный первооткрыватель и хозяин Аукционного Дома, выбрал Варлама, чтобы тот возглавил Банк Душ, и посвятил его, единственного, в душевные тонкости и принципы работы Умницы-616, которая до появления Варлама звалась согласно техническому паспорту – Машина-616. Варлам по природе был параноидально подозрителен, из-за чего скромный штат его подчиненных, Номера 1, 2, 3 и 4, знали даже меньше, чем дозволял Устав. В перечень несложных, особенно для уровня квалификации подобранных кадров, обязанностей в основном входила систематизация той информации, которую предоставлял им глава Банка, а также изучение подноготной участников предстоящих торгов. С этими задачами действительно мог справиться кто угодно; возможно, по этой причине Варлам и впадал не просто в несдержанную, но в праведную ярость. Несмотря на уровень его интеллекта, стремящийся к запредельно выдающемуся, простые вещи ускользали от Варлама. Он не догадывался, что заключенные в бессолнечную стерильную голубизну общего кабинета сотрудники оставались людьми. Иногда они подшучивали над деспотичным начальником, гаденько мстили за унижения, старались разнообразить скучные будни, не дотягивающие до их дарований. Поигрывали в карты. Номеру 2 не везло всю предыдущую неделю. За пределами Банка Душ его звали Ирман: каждый День Города он участвовал в подготовке платформ для парада, варил лучший в офисе кофе, не читал новостей и собирался сделать предложение своей девушке. Но здесь он терялся, бледнел, превращался в Номер 2 и сидел, вжавшись в кресло, тупо глядел в угол, чуть повыше кулера.
– Я не слышу осуждения! Что за тупость и бардак в аллергических графах?! – Варлам ткнул пальцем в оставшиеся три Номера. Ему показалось, что лица ассистентов чуть перекосились, будто от судороги или нервного тика. Он прищурился: – Удумали издеваться надо мной? Прямо-таки саботаж, обреченный на провал бунт! – Варлам расхохотался, довольный остроумным замечанием, которое больше никого не рассмешило. Тишина в кабинете переплюнула порядок, осязаемая, она вдруг запахла страхом. Страх, в свою очередь, пах по́том сотрудников. Варлам перестал хохотать, потянулся и добавил пренебрежительно: – Номер два, ко мне в кабинет.
Ботинки Варлам носил обязательно на молнии, никаких шнурков, никаких тонких подошв, никаких нечерных цветов. И на полтора размера больше нужного: когда обувь сидела плотно, Варламу казалось, что стопы сжимают металлические тиски, хотелось вырваться. Великоватые ботинки шлепали по полу, Варлам шел пружинисто, сильно приподнимаясь на мысках. Номер 2 шел следом, по-прежнему сжавшись.
– Улыбайся, Номер два! И садись. Сегодня твой счастливый день. – Варлам неопределенно ткнул пальцем то ли в стол, то ли в кресло, скрестил руки на груди – обнял сам себя – и начал неторопливо мерить шагами периметр кабинета. Тик-тук-тук.
Личный кабинет Варлама сильно отличался от общего. Он был меньше раза в три, с зелеными стенами и желтыми лампами, с мебелью из темного дерева. Сочетание зеленых и коричневых оттенков вкупе с теплым приглушенным светом напоминало о лесе, потому что Варлам где-то вычитал, что прогулки по лесу успокаивают нервы. На настоящие прогулки времени не было, зато по кабинету Варлам нарезал круги постоянно. Здесь и пахло так же, нет, буквально несло хвоей – Варлам распихал ароматизированные палочки по углам. Окон, как и в общем кабинете, не было. У Номера 2 сразу заслезились глаза и потек нос, но он изо всех сил старался не шмыгать.
– Тебе известно, зачем мы проводим оценку души?
Кивок.
– Правильно, нам требуется установить ее основные характеристики, чтобы в дальнейшем было проще провести пробы на соответствие с потенциальным реципиентом. Так?
Еще один кивок. Номер 2 задышал тяжело, сдавленно, жидкие сопли забили нос, стекали вниз, и он чувствовал, как они липко ползут к верхней губе.
– А аллергическая реакция – это несовместимость пересаживаемой души и организма реципиента. Как думаешь, при чем здесь орехи?
Номер 2 мотнул головой. Он чувствовал, что сопля вот-вот коснется рта; если он высунет язык, точно достанет ее – склизкую, солоноватую.
– Вот именно. Ни при чем. Орехи ни при чем. – Варлам разочарованно вздохнул. – Я скажу тебе кое-что… Кое-что по секрету, ладно?
Номер 2 мелко задрожал. Сопля миновала первый рубеж, медленно затекала в прорезь рта. Ему не нужен был секрет, только не секреты! Но Варлам продолжал говорить:
– Мы понятия не имеем, почему наступает аллергическая реакция.
Номер 2 тоже ничего не знал об особенностях аллергических реакций при пересадке душ, зато с ужасом осознавал происходящее.
– Представляешь? Оценка, прогнозы – это все наибольшая вероятность, но не гарантия. Отсюда тебе и стремительное поглощение. Уникальное. Непредсказуемое. – Варлам присел на краешек стола, откинулся назад. Одна штанина задралась, и высунулись красные носки с котятами. Он выдвинул верхний ящик и закопошился. – Где же, где же… Ах вот! Невероятно, правда? Настолько мы беспомощны перед аллергией.
Номер 2 смотрел на Варлама ошалелыми глазами. Он чувствовал вкус собственных соплей, обреченно пережевывал их губами. Жаль лишь, что осознание происходящего – самое бесполезное знание, которое может быть даровано человеку в безвыходной ситуации.
И Варлам выстрелил.
Тем вечером Мила вернулась с работы поздно. Из Города, где она безуспешно работала в отделе по защите художественных книг, Мила добралась до спальных районов, и здесь суету немного приглушали высаженные ровными рядками мохнатые ели, пахло хвоей. Дорога на электробусе занимала не больше часа. Мила открыла дверь с дежурным «я дома», увернулась от лобового столкновения с лающим Чарликом и, бросив туфли прямо у входной двери, прошла на кухню. В квартире было тихо, Ирман еще не вернулся. Перед Аукционом их задерживали почти каждый день, и Мила привыкла ужинать одна, разве что в компании мертвого писателя, за чьи книги она столько лет боролась, несмотря на запрет Власти. Никаких переизданий, допечаток, свежепечаток не дозволялось, поэтому пытались сохранить хотя бы остатки тиражей.
Первым делом Мила включила домашний монитор, и искусственный голос стал перечислять все важные события их жизни за прошедший день. Мила собрала волосы в пучок, сунула в рот ложку в засохшем сахаре и полезла в холодильник.Счета за квартиру требуется оплатить до конца этой недели, подтверждена запись к стоматологу на завтра. Она достала кроличью колбасу, бутылку вина, помидоры, огурцы, немного сыра. Если овощи с сыром порубить, залить кремовым бальзамическим соусом, вприкуску с кроличьей колбасой будет отлично. Субъект Чарлик испражнился на ковер, но робот-уборщик уже устранил проблему, пришла рассылка со списком мероприятий в следующем квартале. Еще кетчуп достать, Мила не ест кроличью колбасу без кетчупа. Ирман, конечно, говорит, это вредно. Но какая разница? Крышка присохла и не поддавалась. Ирман переведен в новый рабочий статус – уволен по пункту 3.3 Устава. Банка с кетчупом упала на пол и разбилась. Чарлик залаял, Мила посмотрела на монитор. Ее красное от диатеза лицо вдруг побледнело. Сегодня состоялась премьера новой серии сериала «Город: жизнь до». Желаете воспроизвести? Мила перевела взгляд на лужицу кетчупа, потянулась к ней мыском и заплакала, размазывая перемешанный со стеклом соус по полу. Ирман всегда говорил, это вредно.
УСТАВ
Общества с безграничной ответственностью
БАНК ДУШ
Фрагмент
3. Штрафные санкции за невыполнение общих положений для прочих сотрудников Банка Душ
3.1. За разглашение информации о деятельности Банка Душ допускается следующая форма наказания:стандартная смертная казнь.
3.2. За присвоение информации, объектов исследования и прочего имущества, принадлежащего Банку Душ, допускается следующая форма наказания:стандартная смертная казнь.
3.3. За попытку присвоения конфиденциальной информации в объеме, превышающем предусмотренные Уставом нормы, допускается следующая форма наказания:стандартная смертная казнь.
3.4. За привлечение к деятельности Банка Душ третьих лиц допускается следующая форма наказания:стандартная смертная казнь. Наказание распространяется как на привлеченного к ответственности сотрудника, так и на третье лицо без дальнейшего разбирательства.
3.5. За порчу любого имущества, принадлежащего Банку Душ, допускается следующая форма наказания:стандартная смертная казнь.
3.6. За попытки препятствования работе любого отдела Банка Душ допускается следующая форма наказания:стандартная смертная казнь.
Примечание: стандартная смертная казнь осуществляется в следующей форме – эвтаназия.
Формынестандартной смертной казни определяются исполнителем по предварительному согласованию с Властью и не должны влечь за собой порчу любого имущества Города.
В Кварталах воздух отдавал копотью и кровью. Мясистые крысы размером с кошку копошились в баках, от которых кисло несло помойкой. Они рыскали по изгаженным переулкам, где маслянистый запах жареных шкварок смешивался со стойкой вонью ссанья. Они осторожно бежали в тени, когда улицы надрывались от смеха и криков. Прятались в дырах домов от собак, обходили ловушки, пахнущие химией и смертью, плодили крохотных лысых крысят где-то в канализационных тоннелях. Старались уравновесить крысиную жизнь со смертью. Они косились на витрины кафе «Крыса-сносно». Там на вертелах кружились их менее удачливые собратья, и они сочувствовали им. Смерть все же чаще выигрывает. Но крысы знали, что безнадежно вязнущие в собственной грязи Кварталы принадлежат лишь грызунам.
Город отгородился от Кварталов высокой Стеной. Если сильно запрокинуть голову, взглядом за край Стены все равно было не ухватиться. Гладкая поверхность Стены светилась пейзажами: джунглями, головокружительными горами и гладкими полями, всем, чего практически никто из горожан никогда не видел. Зато у них получалось делать вид, что кроме Города ничего нет, и только периодически раскрывающиеся пасти пограничных постов напоминали: за Стеной тоже есть жизнь. Невозможно избавиться от собственной тени, но полдень в Кварталах не наступал. Плотные рыжеватые облака давили на крыши домов своей тяжестью. Казалось, что солнце от них отвернулось. На Кварталы никто не смотрел. Даже с неба. И если Бог был, то он давно закрыл глаза.
Варлам разочарованно вздохнул и покачал головой. Да, сколько ни пялься наверх, ни неба, ни солнца не видно. Шея больно гудела, Варлама передернуло, и гигантские очки, соразмерные большой голове, но несоразмерные возрасту, съехали на кончик носа. Варлам впечатал их обратно в лицо, упершись ладошкой в правую линзу. Теперь школьный двор с одной стороны размыло, но Варлама это не беспокоило, он как настоящий очкарик видел его слишком ясно.
– Оно решительно есть. Время одиннадцать, а значит, солнце вон там, над башней. Больше ему деваться некуда. – Варлам вжал голову в плечи, огляделся по сторонам испуганным зверенышем, чтобы проверить, не слышал ли кто его бурчание.
Не мямли, говори громко и четко! Уверенно. Так его учил папа. Звучало логично. Но если говорить громко и четко, когда сидишь один, называют чудилой. А если говорить так с кем-то, обычно бьют. Такие причинно-следственные связи Варламу не нравились. Вот он и шептал что-то едва слышно, и собственное дыхание било струей горячего воздуха под вечно простуженный нос. Только украдкой. Адриан, например, больше всех не любил, когда Варлам «чудил», а ему недавно отец кастет подарил. Тяжелый, золотой. Такие у тех, кто из Свиты. У Варлама до сих пор на ребрах пара сливово-бурых печатей.
– Шуруйте хавать, бандиты! – Голос учительницы Татьяны всегда гремел и ухал, сливался в сплошной китовий вой.
из китов самый громкий – синий кит. интенсивность издаваемых им звуков равняется 188 децибелам.
Учительница Татьяна была не синей, скорее бордовой, но рев был похожий. Варлам по интонации понял, что настало время обеда.
Он встал, и набитый книгами рюкзачок попытался перетянуть его обратно на землю. Варлам побежал туда же, куда и все, – к большому деревянному столу, который стоял у входа в здание школы. Столовую выселили из кирпичной трехэтажки во двор после того, как крысы сожрали там проводку. Варлам залез на свое место на краю длинной скамьи, перетянул рюкзачок на колени, достал коробку для завтраков. Другие дети тоже вываливали на стол, демонстративно и с вызовом, съестное добро. Особенно те, кто мог им похвастаться. Бесплатной едой (клейстерной кашей и заледенелыми кошачьими котлетками) кормили совсем неимущих, а неимущими быть не круто. Их били чаще других. Несмотря на повсеместную разруху и разложение, бедность в Кварталах не любили. Варлама лупили примерно столько же, сколько и неимущих, пускай он точно знал, что неимущим не был, поэтому разницы, в общем-то, никакой.
Адриан с дружками сидел напротив. Он был высоченный и тощий, с острыми локтями и коленями, а еще – с узкими хищными зубами, и ел Адриан много и жадно. Еду он носил в большой бамбуковой коробке – штукенция явно попахивала Городом. Варлам вылупился на Адриана с его коробкой. Он даже не знал, как так получилось.
– Бамбук за сутки может вырасти больше чем на двадцать сантиметров.
– Чё мяукнул?
Варлам замер и воткнул глаза в рюкзак, ладошки, контейнер для завтраков. Адриан подтянул под себя ноги, явно намереваясь перелезть через стол. Кастет гулко ударил по столу, и Варлам вздрогнул в ответ. Сидящий рядом с Адрианом Влад поднял белую голову и нахмурился, глядя на Варлама. Влад выглядел скорее раздосадованным – он уже прикинул, во что выльется их единственный за весь день обед.
– Ша, Адрюша! – Учительница Татьяна, сидящая во главе стола, не стала подниматься: ее надутая фигура с разрумяненными варикозом лодыжками и увесистыми грудями лишь колыхнулась в сторону Адриана, и тот в ту же секунду спрятал коленки обратно под стол. – Нех драться, пока не жравшие. Оставь мальца в покое.
Влад одобрительно хмыкнул, за что получил тычок острым локтем в бок. Вообще-то Варлам учительницу Татьяну недолюбливал. От нее пахло столовой и местными сигаретами «Раковка», у нее были потные ладони и толстые пальцы, от которых на тетрадях оставались влажные вонючие пятна. Под домашней работой Варлама она всегда писала «Отлично», хотя он был уверен, что половину его писанины учительница Татьяна не разбирает. Но сейчас Варлам смотрел на нее с теплой благодарностью, какая может появиться во взгляде всякого спасенного от очередной раздачи люлей.
Варлам снова обратился к своей коробке, и в желудке сжалось от трепетного предвкушения. Весь день не ели, и вот!
Сверху помятый клочок бумаги. Надломленные, косящие буквы.
ты мой умница. люблю, мама.
На этот раз – степлер и шнурки от кроссовок. Варлам вытащил степлер, покрутил его в руках – тяжелый и несъедобный.
– Опять твоя мамаша двинулась?
Варлам знал, что глянул на Адриана слишком поспешно, слишком возмущенно. Эти «слишком» он себе не мог позволить. Адриан прищурился и тут же стал похож на поганую бешеную собаку, которая раздумывает, кинуться на тебя или нет. Кинется, потому что природа такая. Сучья.
Все дружно покосились на учительницу Татьяну. Ее грозное присутствие изо всех сил удерживало ситуацию под контролем. Варлам молчал.
– Грызи, чё сидишь. Или ты и пожрать без мамаши не можешь?
– …
– Эй, харэ.
– Отъебись, Влад. Варлам-Хер-Вам. Ну, ты хоть маякни.
– Меня не так зовут.
– Чё сказал?
– Не так! Не так! Не так меня зовут!
Варлам подскочил на месте, словно собственный визг приподнял его над лавкой. Голоса вокруг тут же стихли. Даже крысы, бегающие туда-сюда по своим крысиным делам, остановились и принюхались. Варлам все верещал:
– Не так! Не так! Не так меня зовут!
Противный крик рвал ему легкие, но он кричал без слез. Визжал от злости, обиды, чужой тупости. Адриан застыл; правда, изумление парализовало его лишь на секунду.
– Иди сюда, психичка! – Адриан ринулся вперед так стремительно, что даже тучная учительницына рука не смогла вовремя его перехватить.
Адриан врезался в Варлама, и они оба кубарем покатились вниз с лавки. Варлам старался быстрее свернуться калачиком. Все равно ударят, все равно больно. Можно попытаться прикрыть очки и голову. Дети вокруг скакали и истошно вопили, поддерживая драку. Они больше всего на свете хотели, чтобы Адриан проломил Варламу череп. Один Влад остался сидеть на лавке: пускай очередная драчка была ему не по душе, но, если Адриан все-таки срывался, он никогда его не останавливал. Учительница Татьяна одной рукой приподняла Адриана за шкварник, такая она была могучая, и понесла в школу, как барахтающуюся рыбину. Влад недовольно закатил глаза, спрыгнул на землю и зашагал следом, запихивая за щеку бутерброд. Золотой кастет остался валяться на земле. Ветер обметет его пылью, но кастет никто не тронет, потому что золотой, потому что это для тех, кто из Свиты.
Варлам шел домой быстро. Нужно перейти через пустырь к жилым многоэтажкам, пока учительница Татьяна не спустила Адриана с привязи. Она проводила с зачинщиками драк воспитательные беседы каждый раз, когда ситуация выходила из-под контроля. Якобы для порядка, но по факту – чтобы дать фору тем, кто слабее. Это был шанс убежать, ведь за пределами школьного двора учительница Татьяна уже ничего не могла сделать. Вот Варлам и бежал хромающей рысцой, а вместе с ним бежал и страх. Страх вцепился ему в плечи и повис. Страх был тяжелее рюкзачка, тяжелее всего. Варлам спотыкался о камни, хрустел разбитыми бутылками, но продолжал бежать. На пустыре все казалось высохшим, ломким, приправленным заброшенностью. Варлам на каждом вздохе давился пылью. Пыль липла и к стеклам очков, но Варламу не нужно было видеть пустырь, чтобы добраться до дома. Он двигался по давно выученной дорожке: прямо, взять чуть правее, чтобы затеряться среди мусорных куч и гаражных развалин, прямо, срезать угол наискосок, дальше до первой серой многоэтажки.
Там Варлам остановился. Оглянулся. Адриан наверняка успел позабыть об обеденном инциденте, шел домой во Дворец и не думал ни о Варламе, ни о других задохликах, которых он поколачивал от скуки и природной неугомонности. Но его жертвы жили с оглядкой через плечо, с навязчивой мыслью, что их найдут по горячим следам. Адриан ни разу не гнался за Варламом через пустырь, но тот на всякий случай придерживался выбранного маршрута, потому что так он чувствовал себя в безопасности. В нескончаемом топоте ног – здесь располагалось большинство магазинов района, в свете витрин всюду шумели люди и бродячие животные. Варлам знал, что его не замечают, и ему становилось обидно и спокойно одновременно.
Пахло хлебом и специями. Пекарню держала семья, которая по совместительству готовила самое острое в Кварталах мясо «Жгучий котик» по тайному семейному рецепту. Небольшая комнатушка с пятью столами, где подавали «Жгучий котик», давно превратилась в полноценную столовую и по праву соревновалась с «Крыса-сносно», ведь местная публика неизменно делилась на фанатов кошатины и фанатов крысятины. Старая как мир игра в кошки-мышки. У столовой при пекарне всегда болталось две очереди: за хлебом и за мясом, причем вторая была побольше, столов не хватало, и некоторые держали мисочки с густым красным варевом в руках и ели стоя.
– Варламчик, домой торопишься?
Варлам остановился у входной двери одного из магазинов справа от пекарни. Облокотившись о косяк, там стоял мужчина и курил «Раковку». Мужчина был большой и длинный, и борода у него тоже была большая и длинная, грязно-серая, но удивительно ухоженная. Мужчина болтал в руке массивные часы, и те послушно брякали, перекатываясь в грубых пальцах, и в такт этому движению поскрипывала под мышкой кожаная куртка. Мужчину звали Арсений. Арсений днем чинил байки, единственный вид транспорта, доступный в Кварталах. На машинах, городских разумеется, передвигались только Король и верхушка Свиты. К байкам же относилось практически все: и городские мотоциклы, на которых гоняла Свита, и хромоногие скутеры, и таратайки торговцев с прицепами, и даже детские велосипеды с гудком или без. Арсений никому не отказывал, часто чинил байки в долг, с одиноких матерей вообще ничего не брал, слишком уж сентиментальным делала его тайна деторождения. Раз в несколько месяцев Арсений устраивал в Кварталах байковые гонки. Хороший мужик был Арсений, все так считали. Варлам – тоже, и без разницы, что по ночам Арсений работал на Свиту, помогал зачищать улицы. Убивал он так же легко, как и чинил байки. Широкой души человек был. Разносторонний.
– Именно так. – Варлам крутанулся на пятках, задрал голову и уставился в то место, где, по его предположениям, была Арсениева борода. Заляпанные линзы очков превращали собеседника в брякающее и скрипящее пятно, и Варлам ему улыбался.
– Как там? Дома-то? – Голос Арсения звучал задумчиво и внимательно, но без жалости, которую Варлам терпеть не мог.
– Папа работает. Я дочитал книгу про белого кита. Энциклопедию про китов тоже. Мне кажется, на этом китовый вопрос можно считать закрытым. Кашалот – крупнейший из зубатых китов, и у них ярко выражен половой диморфизм, а это редкость для китообразных. – Короткая запнувшаяся пауза. – На обед были степлер и шнурки.
Арсений кивнул, не сдержав задумчивого вздоха, открыл дверь мастерской и скрылся внутри. Пахнуло машинным маслом, раздался шум – он что-то искал. Скоро Арсений вышел и протянул Варламу пакет с рыбой. Пакет вонял, и не чем-нибудь, а дохлой рыбиной. Душный и скользкий запашок, который и сравнить ни с чем нельзя, разве что с болотом и мертвечиной. Варлам ни разу в жизни не нюхал ни то ни другое, но представлялось именно так.
– Не надо мне, спасибо.
– Рыба полезна для мозгов. Мне-то зачем, а тебе нужнее.
– Я когда-то слышал, что жирные виды рыб действительно положительно влияют на функционирование мозга, – пробубнил Варлам, сквозь муть в очках недоверчиво разглядывая пакет. Он ел рыбу. Даже несколько раз. Гадость. Но теперь он о рыбе еще больше прочитал, поэтому слова Арсения показались логичными. Варлам любил все логичное.
– Во-о-от, а я о чем! Помажешь майонезиком, хряпнешь сырку, и будет заебок!
– Сыр? Твердая или полутвердая масса, которая получается в результате особого способа заквашивания молока, которое, в свою очередь, является питательной жидкостью, вырабатываемой молочными железами самок млекопитающих, чаще всего коров или коз. А корова и коза, в свою очередь…
– Да-да! То самое!
– Нет, сыра у нас нет.
Арсений впихнул пакет мальчику в руки, затем залез во внутренний карман куртки и достал крохотную книжечку. Варлама тут же притянуло обратно – он даже протер очки рукавом, чтобы лучше было видно такой малюсенький, наверняка бархатный на ощупь переплет.
– Это даю тебе на неделю. Я сам не дочитал, но мне некогда.
– Вы опять кого-то убивать ходили?
– Варламчик, брось ты это, не перебивай. Взрослые дела тебя не касаются. Есть и стихи. И некоторые ваще смак. Про любовь. Выучи парочку, потом как-нибудь расскажешь.
– Убивать ходили или байки разбирали?
– Топай домой, засранец. Пусть отец рыбу пожарит. Или сам пожарь. Пристанешь тоже, хрен отцепишь. Про стихи не забудь.
Варлам одной рукой прижал книжечку к груди, и она отозвалась теплом, а другую, с рыбьим пакетом, вытянул подальше от лица. Арсений приложил на прощание два пальца к виску, достал из пачки «Раковки» новую сигарету.
– Хорошего дня! – Варлам всегда прощался, хотя в Кварталах это было не принято. Здесь хорошие дни выдавались редко, а если и случались, то вслух о них старались не говорить, чтобы не спугнуть. Варлам не верил в приметы, как не верил во все, что было нелогично. В Кварталах люди цеплялись за суеверия, как за то единственное, чем можно было объяснить уклад квартальной жизни. Но иногда Варламу казалось, всего на несколько мгновений мерещилось, будто он, раз за разом повторяя «хорошего дня», делал все, чтобы от этого дня избавиться.
В хорошие дни дома пахло жареной картошкой и мамиными духами. Зажаристый запах раскаленного масла и древесный уд. В хорошие дни посуда гремела по-доброму и мирно, становилось теплее из-за без конца свистящего чайника и желтее из-за старых занавесок, которые ни Варлам, ни папа не опускали. В хорошие дни Варламу хотелось отложить книги, чтобы немного посидеть, подышать картошкой и паром от чая – такими моментами. Но все это – только в хорошие дни.
Ключ во входной двери нехотя повернулся, раздался щелчок. Варлам потянул дверь и выпустил на лестничную клетку сквозняк. Внутри тишина, стук и редкие, но громкие возгласы мешались друг с другом. Слышалась переполненная трехдневная мусорка. Варлам торопливо прилип к стене, когда мимо него, топая, на кухню прошла мама.
– Спасибо за обед. – От звука его голоса, пускай совсем тихого, мама резко обернулась.
Она не сразу заметила Варлама. Сначала ее взгляд, отчаянный, взбудораженный, споткнулся об одну стену, другую, дверной косяк, пока наконец не остановился на Варламе. Мамино лицо перекосило в улыбке, она подпрыгнула на месте:
– Понравилось? Тебе понравилось? Я положила сыр.
– Очень вкусно, мама, спасибо.
Она уже не слушала, но откуда-то знала про сыр. Может, мама его пробовала, может, даже отличала коровий от козьего. Мама многое вспоминала невпопад, и Варлам путался. Мамина темная голова покачивалась в такт музыке, которая в квартире не играла. Мама разложила на столе кастрюли, тарелки. Она стояла и перекладывала их с места на место: вывалила из шкафа вилки, накрыла их крышкой, почесала шелушащийся локоть, замерла, подумала, не переставая покачиваться (волосы красиво вились у лица), убрала крышку, отложила ее в сторону, накрыла вилки сковородкой, достала ножи. Ножи сложила ровным рядком на краю стола.
В плохие дни у мамы появлялись ритуалы. Ритуал мог быть каким угодно, но чаще всего она что-то складывала или перебирала. Раньше мама работала фасовщицей крыс в «Крыса-сносно», целые тушки – на гриль, лапки и хвостики – отдельно для панировки. Ей нравилась системность, иногда она даже разделяла крыс по цветам до того, как их обривали. Мама работала очень хорошо и на праздники приносила королевскую мышу – огромную и жирную, ее запекали с картошкой и редькой. Варлам так и не попробовал королевскую мышу, потому что мама начала болеть до беременности, лет в двадцать шесть.
– Мы успели прожить пять счастливых лет и три нормальных. Дальше сам знаешь, – рассказывал папа Варламу.
Папа, в отличие от мамы, говорил всегда по делу. Такая у него была профдеформация. Варламу это нравилось, потому что папа рассуждал логично. Но маму Варлам любил чуточку больше: она была беззащитной и крепко обнималась.
Когда мама болела, она не могла работать, и папе приходилось закрывать ее в квартире, пока он был на ринге, уже тогда солидный стаж рефери крепко привязал его к боям. У мамы случались ремиссии, и папа какое-то время не запирал дверь, в дом возвращались ножи и другие потенциально опасные предметы, которые отец обычно носил с собой в коробке. Оставить в подъезде нельзя было – воровали, а вот с рук не сдерут. Весь ринг, особенно рефери, в Кварталах ходил в почете. Причастных к боям крышевал Даниил, отщепенец, добровольно покинувший Город. Когда-то профи среди бойцов, вот уже без малого сорок один год он в кругах Свиты. Даниил пережил восемь Королей не только из-за того, что те дохли друг за другом, но и потому, что был единственным в Кварталах с пересаженными душами. Души продлевали молодость и заодно на потом откладывали смерть Даниила. Местные звали его Данте.
– Давай я помогу. – Варлам попытался подлезть маме под руку, дотянуться до тупых ржавых ножей, но она больно ударила его по запястью.
– Не лезь! – Маме тут же стало стыдно, она скуксилась, отчего ее гладкое сероватое лицо вдруг состарилось. Смотреть на нее было неприятно. – Варламчик, умница мой, отойди.
Варлам не отошел. Он двигался машинально, безразлично, по старой привычке, все пытался дотянуться до ножей. Не обращать внимания на мамины возмущенные возгласы было тяжело, но нужно, поэтому Варлам упрямей хмурился, пытаясь справиться с ее отрывистыми попытками ему помешать. Почему папа не забрал ножи? День, что ли, хороший?
– Да свали!
Он шлепнулся на пол и тут же заерзал, пытаясь отползти еще дальше. Мамин силуэт шагнул к нему. Варлам почувствовал, как в кишках что-то скручивается в узел. Хотя чисто физически это было невозможно и нелогично, Варлам все равно ощущал его – плотный, упругий комок из гладких кишок. Он заерзал активнее, перевалился на колени и пополз к своей комнате. Ему удалось захлопнуть дверь, прежде чем грохот, доносившийся с кухни, успел догнать его. Мама тоже не успела.
После рождения Варлама дни развалились на хорошие и плохие. Нормально не бывало. Варлам ждал хорошие дни больше, чем официальные праздники: День независимости Кварталов, Новый год, летний бойцовский чемпионат и свой день рождения, зарегистрированный, разумеется, в тетради у единственной акушерской семьи Докторов и разве что в переписи населения Кварталов, которую ведут или не ведут чистильщики, присланные из Города. За рождаемостью и смертностью в Кварталах тяжело уследить, одна то и дело обгоняла другую, не одни крысы плодятся и дохнут круглый год. Каждый раз, открывая дверь, Варлам надеялся, что на этот раз день точно хороший. Это звучало нелогично, но верить, что удивительно, получалось. С мамами вообще все удивительно, так уж они устроены.
Мама билась о стену, о дверь и давилась проклятиями.
– Пусти! Пусти, говорю! – На секунду она замолкла и завыла тоскливо: – Мой умни-и-и-ца-а-а-а.
Комната ее не пускала. Зря Варлам пожелал Арсению хорошего дня, все-таки спугнул. Он забился в дальний угол и свернулся улиткой. Покосился на заляпанное окно, на рыжеватое небо без солнца. Нет, на Кварталы никто не смотрел, только мама кричала.
Рада, как просила, сделал памятку для совсем неодаренных. Вот черновик, дальше как-нибудь сама. Нет, клянусь, если в Банк поступит еще хоть одна жалоба от этих дебилов, я брошу это все! Брошу! И не думай, что не брошу! Я решительно недоволен!
Памятка для потенциальных реципиентов душ
1. Душа НЕ может излечить вас от прогрессирующего тяжелого заболевания, зависимостей, вредных привычек, врожденных дефектов, серьезных ранений.
2. Душа НЕ наделяет вас бессмертием. Душа замедляет процессы старения, как следствие, значительно продлевает вам годы жизни. Максимальный зарегистрированный на сегодняшний день порог – 150 лет. Однако изначально присутствующие факторы из пункта 1 могут привести к скорому изнашиванию ведущей души, несовместимости, аллергической реакции, в том числе к летальному исходу.
3. Вы НЕ можете извлечь душу «на дому». Аналогов оборудования, требующегося для процедуры изъятия (Душелокатор, машина Умница-616, холодильник для душ, собирающие кристаллы и пр.), кроме как в Банке Душ Аукционного Дома, не существует. После проведения первой пересадки процедуру необходимо повторять раз в два года или по мере изнашивания ведущей души, если того требуют индивидуальные показания.
4. Стартовая цена души НЕ подлежит оспариванию.
По всем прочим интересующим вас
Варлам Кисловский,
глава Банка Душ
Рабочая смена закончилась несколько часов назад, а в голове до сих пор звенел выстрел. Звуки выстрелов к Варламу быстро прилипали. Урчали очистительные системы воздуха, шелестели щеточками роботы-пылесосы. Все пропитывалось едкой стерильностью моющих средств. Помещение будто превратилось в жирную кошку, день которой всегда заканчивается умыванием. Варлам все еще был здесь. Он закинул белый халат в стирку, оповестил технический отдел о том, что его кабинету требуется генеральная уборка, и отправился к лифтам. По ночам в Банке Душ любой человек выглядел неестественно, техника самостоятельно справлялась с гигиеническими процедурами. Но к Варламу это не относилось. Он казался частью интерьера – моторчиком, разгоняющим кровь по артериям всего Банка. Варлам знал каждый миллиметр этих комнат, в которых был практически полноправным властителем. Все знакомо, правильно и предсказуемо. Варлам считал, что именно таким должно быть совершенство. Банк Душ был совершенен. Конечно, приходилось терпеть ассистентов, Иду Плюшку, липовый чай, тупые ошибки, но с наступлением вечера они с Умницей-616 снова оставались вдвоем. Варламу не хотелось выходить в Город: он создан для лаборатории, не для людей.
Банк Душ занимал три этажа Аукционного Дома. На нижнем, в подвалах, располагались морг, крематорий и технические помещения. Первый этаж (с парадным холлом, приемными и переговорными) отхватила Рада Рымская. На этом же этаже хозяйничала Ида Плюшка со своей столовой, но на фоне Рады, распорядительницы Аукциона, ближайшей помощницы Н.Ч., сложно было не провалиться в тень. Рада, неизменно затянутая в черное, подчер-р-ркнуто очар-р-ровательно требовала к себе слишком много внимания.
Уже на втором этаже Банк Душ получал свое. Тот самый безоконный, невидимый этаж с общим кабинетом, личным кабинетом Варлама, санузлами и раздевалками для персонала. Еще выше – этаж Н. Ч. Под крышей, под застекленными потолками, прозрачными с внутренней стороны, находились операционная, основная лаборатория и хранилище. Варламу нравилось, когда на операциях потолок оставался открытым и доноры перед смертью видели голубое небо, солнце или, может, звезды. Ему казалось, что в этом и заключалась главная романтика процесса пересадки. Доступ к верхним этажам, кроме Н.Ч., был еще у Варлама и Рады. Чаще всего Варлам работал в одиночестве, поэтому считал, что роднее его у Банка Душ никого нет, разве что вся эта техника, что вылизывала стены и окна-потолки. А уж у Умницы-616 – нет точно. Пускай Н. Ч. был ее создателем, их отношения Варламу виделись довольно болезненными. Такое часто случается в семьях, проблемы отцов и детей. Связь Варлама и Умницы-616 была исключительна.
Она стояла там же, где и всегда. Большие металлические машины обычно не разбегаются. Варлам смотрел, как отливает серебром ее массивный корпус. В выключенном режиме Умница-616 напоминала спящего зверя – неподвижного, но опасного даже в таком безмятежном состоянии. Ее клешня-рукоять была спрятана в механической утробе, но датчики движения среагировали двумя короткими желтыми вспышками на приближение Варлама. У Умницы-616 ушло меньше секунды, чтобы опознать его, и датчики загорелись мягким белым светом, а затем погасли. Зверь погрузился в сон. Варлам погладил блестящую поверхность корпуса, идеально чистую, без единой пылинки. Сердце сжалось, нежный трепет добрался до кончиков пальцев. Варлам нахмурился: без лекарств тремор усиливался, что мешало в работе. Он сел на пол, облокотившись о серый Умницын бок, и вздохнул. Человеку свойственно наделять вещи сакральным значением, личной важностью, а иногда – душой, хотя вряд ли у Умницы-616 внутри, среди шестеренок, клубилось дымчатое вещество, похожее на человеческую душу. Кто-то привязывается к вещам от одиночества, кто-то – по воле болезненного сознания. Причины могут быть разными, и привязанности тоже разные. Некоторым так проще. Предметы в большинстве своем не меняют структуры, формы, политических взглядов и симпатий, в отличие от людей, они не предают, не лгут и не уходят. Если предметы не ломать, они никогда не умрут. Умница-616 оставалась неподвижна, но ее прохладная поверхность приятно остужала Варламу затылок.
– Голова действительно побаливает, – согласился он, снял очки и протер глаза.
Пульсация в висках ощущалась навязчиво. Умница-616 не ответила, и чужие шаги зазвучали в гулком пространстве помещения особенно отчетливо. Тик-тук-тук. Стук в голове перемешался с этим размеренным цокотом. Варлам пытался вглядеться в расплывшийся мир, но маячившее в полумраке пятно так и оставалось мутным. Пришлось напялить очки обратно.
– Ва’лам! Непо’ядочная ты скотина!
Варлам сморщился якобы непроизвольно. Рот превратился в плотную вредную линию и чуть перекосился на одну сторону. Голос был глубокий и хриплый, будто проводишь ладонью по наждачке, из-за него у Варлама сразу противно чесались руки. Еще больше ему не нравилось, когда горожане смешно обходили запрет на обсценную лексику, хотя разве распорядительнице Аукциона переживать о штрафах?
– Рада, что бы там ни было – отстань.
Она остановилась прямо над ним. В рабочие дни Рада носила черные брючные костюмы: зут, если в сезоне модны широкий крой и узкие лодыжки; итонский, если вернулись полоска и укороченные жилеты. Сегодня зут. У нее была смуглая кожа, темные глаза, волосы, а самое главное – беспросветно, безнадежно, по мнению Варлама, чернющая натура, несмотря на то неприличное количество душ, которые Рада без конца себе подсаживала. Варлам доказал, что при пересадке души реципиент перенимает некоторые ее свойства, но, очевидно, в некоторых случаях даже такая система давала сбой. Или Рада не была человеком. Нельзя же быть такой стопроцентной сукой.
– Ничего не хочешь мне объяснить? – Рада не спрашивала, она требовала, безапелляционно т’ебовала и не привыкла к отказам.
– Ответ всегда отчасти кроется в вопросе. А в этом случае – даже на все сто процентов.
– Тебе самому не надоела эта вечная п’етенциозная псевдоинтеллектуальная п’иду’ь?
– Нет.
– А мне вот – по’ядком.
– Значит, я все делаю правильно.
Они переругивались по привычке, почти беззлобно, иначе общаться они не умели.
– Ты же понимаешь, почему я здесь?
– И ты говоришь о претенциозности? Вечно припрется, вопросы странные задает. Рада, мой интеллект равен твоему, если твой возвести в пятую степень. Конечно, я знаю, зачем ты здесь. Или я похож на дебила? – Даже сквозь толстые стекла очков Варлам не мог разглядеть выражение ее лица, но чувствовал, что Рада ухмыляется этой своей гаденькой ухмылочкой.
– Выдающийся, выдающийся… – устало протянула Рада. – Все ’авно похож на дебила.
Варлам вздохнул, распластавшись по полу уже в позе звездочки. Такие люди, как Рада, его нервировали. Рада была распорядительницей Аукциона, через нее проходило большинство сделок. Она устраивала мероприятия, контролировала организацию Аукциона, словом, занималась всем, для чего требовались впечатляющая внешность и подвешенный, в меру наглый язык. Она знала все о горожанах, их текущих любовях и нелюбовях. В Аукционный Дом Рада попала гораздо раньше Варлама, а еще она раньше многих получила первую душу. Рада обожала напоминать Варламу, что с Н.Ч. у них дела давние. Сам Н. Ч., человек скрытный и немногословный, позволял Раде травить историю их знакомства как старую байку. «Я ей должен. Прогресс его знает сколько», – объяснял он.
Байка была следующая. Н.Ч. с Радой вместе учились на медицинском, общались тесно: Рада воровала конспекты Н.Ч. и не давала ему прохода, уж больно глаза голубые. После окончания университета Н.Ч. то исчезал, то появлялся, уследить за ним у Рады не получалось, но однажды он обратился к ней с просьбой разобраться с делами Аукциона в обмен на безлимитные пересадки душ: «Это вопрос смерти и бессмертия».
Рада наслаждалась каждым мгновением своих недосказанностей, и умолкала. Ясно, что с той поры, семьдесят с чем-то лет, Рада от хозяина Аукционного Дома ни на шаг. Рада застала время, когда Прогрессивный Центр выселили с главной площади и отправили в приземистый особняк на другом берегу реки, участвовала в первых торгах и видела всё-всё. У Варлама этого не было, но он верил, что впереди еще больше и он стал частью этого «больше», куда более важной, чем Рада.
Раду несложно было вывести из себя: как и у всех, кто сидит на душах, ее эмоциональный фон оставлял желать лучшего. Варлам и сам был таким же, только он – от природы, а она – наркоманка.
Однажды подселив душу, реципиент обязан раз в два года (срок приблизителен и уточняется индивидуально) повторять процедуру, иначе дело кончится неприятностями: выпадение волос, ногтей, неконтролируемые дефекация и мочеиспускание, наконец смерть. Последняя всегда наступала. В своих ранних исследованиях Н.Ч. писал, что после одной пересадки для реципиента жизненно необходимо обновлять содержимое собирающего кристалла. Простыми словами (с людьми нужно говорить проще и проще), с внедрением новой души в организме происходили необратимые изменения. Вмешательство в естественные процессы активировало внутреннюю бомбу замедленного действия. Как следствие, адекватное функционирование организма без новых пересадок было невозможно. Жизнь превращалась в борьбу с хронической потребностью в душах.
Некоторым сносило башню. Душевные наркоманы в Городе не то чтобы редкость, но торчать на душах дорого. Впрочем, души изначально рассчитаны на тех, кто мог себе их позволить. Люди, ведущие «разгульный образ жизни» (критерий разгульности определялся одним из важнейших законов Города, Законом о непристойностях), очень быстро истрачивали ресурсы пересаженной души. Им становилось мало. Ощущения притуплялись, побочные эффекты, которые обычно возникали сразу после операции, возвращались при душевной ломке. Варлам видел, как это бывало с Радой. Она не стеснялась вламываться в его кабинет посреди рабочего дня, во время обеда или после смены. Рада стояла в дверях и дрожала так, что лацканы пиджака ходили ходуном, и, когда она говорила, было видно, как болтало челюсти, будто винтики раскрутили.
– Ты можешь… Можешь… Достать мне? Нужно. Сейчас нужно.
Ломка делала Раду вежливой, она беспомощно скребла голые ключицы, запястья. Несколько раз ее рвало прямо у Варлама в кабинете. В такие моменты Варламу становилось чуточку ее жаль, и он соглашался, выдергивал донора из списков. На операции Варлам держал Раду за руку, и она сжимала его ладонь колотящейся хваткой, пока не наступало облегчение, блаженная эйфория свежей души.
– Спасибо, – шептала Рада и добавляла через несколько секунд: – Тепе’ь отвали.
И все по-старому. Рада делала пересадки по восемь раз в год. Сколько Варлам ни подбирал доноров, сильных, качественных, ведущая избалованная душа Рады быстро высасывала все. То была не прихоть – досадная необходимость. Варлам засекал время между ее ломками: промежутки сокращались, тело, пребывая в постоянном стрессе, изнашивалось, и каждый раз Варлам думал, что Рада не то что до ста пятидесяти лет – до следующей операции не доживет. И когда она смотрела на него с такой насмешкой, Варлам очень на это рассчитывал.
– Ну и что?
– Мне звонили из технического отдела. Сообщили, что отмыли к’овь и утилизи’овали т’уп, но в мо’ге жалуются. Ты знаешь, они те’петь не могут зайцев.
Зайцами в морге называли оболочки или трупы, которые поступали к ним незапланированно. Незапланированные оболочки – возмутительная редкость, трупы – производственные излишки. И если к зайцам со стандартной смертной казнью относились терпимо – с эвтаназией разбираться несложно, то нестандартная – это всегда сюрприз, содержание которого напрямую зависело от настроения Н.Ч.
Варлам знал, что не имел права, но не сдержался:
– Эта тетка из морга вечно задерживает все на свете! Ей и зайцы не помогут ускориться.
– Ага. Ва’лам, ты какого че’та ассистента заст’елил? Опять.
– Он нарушил пункт третий, подпункт третий Устава. Я не мог иначе. Решительно не мог.
– Н.Ч. тебе не пове’ит. – Недовольство Рады нарастало, и Варлам громко цокнул языком, чтобы еще позлить ее.
– Ему нет дела до какого-то ассистента. Пальнул немножко. Стандартная смертная казнь иногда слишком стандартная… Эвтаназия – скука.
Рада закатила глаза:
– Нет, Ва’лам, Н.Ч. волнует твое состояние. С тех по’ как ты узнал о п’едстоящем Аукционе, это уже т’етий ассистент. Т’етий, неугомонный ты паскудник, мне что, отоб’ать у тебя пушку?
– Когда ты сделала это в прошлый раз, пришлось одолжить у технического отдела топор.
Повисла короткая пауза. Неловкость раздулась, превратилась в шар, а затем лопнула. Такие люди, как Рада и Варлам, не сильно от нее страдали.
– Н.Ч. поп’осил пе’едать. Еще одна подобная выходка, и он отст’анит тебя от Аукциона.
Варлам тут же собрался, подскочил и подошел к Раде почти вплотную. Теперь он гораздо лучше видел ее точеное лицо с морщинками в уголках глаз, слышал затхловатый запах парфюма, от которого подташнивало, но едва ли Варлам заметил все это за бешеными толчками, которые выдавало его тахикардическое сердце. Пять лет назад Н.Ч. забрал Варлама из Кварталов, уже четыре года он возглавлял Банк Душ, и только один раз его в самом деле отстранили от Аукциона. Тогда Варлам совсем выключился, все твердил, что у самцов бобра секрет желтого цвета, а у самок – серого, и не узнавал Умницу-616.
– Я знаю, где я. Кто я, – процедил Варлам, едва сдерживаясь.
– Так будет лучше. Для тебя п’ежде всего.
Н.Ч. тогда тоже так сказал и приставил к квартире Варлама вооруженных ударников, чтобы наверняка. Варлам несколько дней провел запертым в четырех стенах и собственной голове. Возможно, он впервые почувствовал, каково было маме, когда они ее оставляли вот так – запертую. Это кажется безопасным, человечным, но клетка остается клеткой. С тех пор Варлам не пренебрегал лекарствами, разве что перед Аукционом, хотя осечки все равно случались. Один маленький выстрел, подумаешь.
– Он не сделает…
– Ага, сделает. – Рада перебила его быстро и решительно.
Н.Ч. не бросался угрозами, которые не мог воплотить в жизнь. Варлам замолчал, потом дернулся. Тик-тук-тук. Оглянулся на Умницу-616, хотел попросить о помощи. Тик-тук-тук. Ненадолго он снова оказался там. Дверь, которая не откроется. За большими окнами – движущийся мир, собственные мысли едва за ним поспевали, а внутри его тюрьмы – неподвижность за желтыми занавесками. Или это что-то из другого измерения? Нет, занавесок давно не было.
– Де’жи себя в ‘уках. И вот еще. – Рада протянула Варламу записку. – Н.Ч. п’инял ’ешение. Твоя сцена на пе’егово’ах никого не убедила.
Варлам нехотя взял бумажку. Н.Ч. передавал личные сообщения из рук в руки, в этом отношении он по-прежнему не доверял виртуальным системам. У Варлама затряслись коленки. Тик-тук-тук. Листочек со строгим прямым почерком.
Главе Банка Душ Варламу Кисловскому
Я всегда говорил, что твои заигрывания с лекарствами – блажь. Ремиссия для тебя возможна при строгом соблюдении врачебных рекомендаций. Но ты и так об этом прекрасно знаешь.
Твои выходки доставляют мне все больше неудобств. Предупреждаю: это была последняя замена ассистента в текущем сезоне торгов. Городской университет их выпускать не успевает, как ты их стреляешь.
И еще. Отнесись спокойно. То, что ты устроил на пересмотре договора, – ни в какие ворота, слышишь? Я напоминаю, что все решения по душам – за мной. Твое довольство или недовольство меня мало волнует.
Решение принято. Вот оно.
Сообщаю, что требуется подготовить одну душу в особом порядке (условие Короля меня вполне устроило). Хотел сказать тебе, прежде чем придет официальное распоряжение. Никаких протоколов, письменных отчетов. Одна душа для нового Короля Кварталов – Адриана, сына Бульдога. Конечно, теперь не так: Адриан Градовский. Одним Королям в Кварталах дозволены фамилии. Любопытнейшие люди.
P.S. Я все понимаю, Варлам. Но это было давно. Прошлое должно оставаться в прошлом.
Попасть в Город можно через четыре главных поста – западный, восточный, северный и южный. Пост – это огромные распашные ворота в Стене, пункты досмотра и усиленная охрана из штурмового отряда ударников. Ударники работают с про-псами. Черные про-псы обнюхивают грузовые машины, обходят очереди желающих попасть на другую сторону жизни, бросаются на всякого, кто осмелится нарушить протокол проверки. У про-псов узкие морды и чешуйчатые головы, длинная клочковатая шерсть растет только на загривке. У про-псов профиль, как у рептилий, и массивные когтистые лапы.
Южный и восточный посты служат для транспортировки различных грузов между Окраинами и Городом. Именно эти посты имеют ключевое значение для всех логистических операций, они обеспечивают выживание Города. Все производства еще на этапе формирования Города были вынесены в Окраины, обширные районы за линией Кварталов, чтобы снизить экологический ущерб для Города, а также локализировать технологические мощности в пределах одной территории. Все жители Окраин работают на заводах, фабриках, комбинатах, фермах, в теплицах. Материальное вознаграждение редко превышает когда-то установленный прожиточный минимум, еще работники получают процент производимой продукции. Внутри Окраин налажена система: кусок мяса можно обменять на несколько буханок хлеба, литр молока и немного овощей. Точные расценки известны лишь местным жителям, всем остальным сформировавшаяся система выживания неинтересна. Единственная возможность сорвать куш – стать донором, пожертвовать свою душу, тогда семье донора будет выплачена крупная компенсация, и на эти деньги семья сможет существовать довольно долго. Доноров в Окраинах считают героями, но это скорее безысходность, попытка украсить ореолом благородства банальное жертвоприношение.
Раньше на южном и восточном постах постоянно происходили столкновения между ударниками и местными из Кварталов. Сообщение то и дело прерывалось, перебои в поставке продовольствия и других товаров нервировали Власть Города, состоящую из Совета (его члены придумывали законы) и Управленцев (следили за исполнением законов). Тогда и был заключен первый Договор между Советом и Королем Кварталов. Поскольку власть в Кварталах менялась часто, Договор постоянно пересматривался, но его существование все же сократило до минимума количество набегов на южные и восточные ворота.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
ИллюстрацияВиктории Лебедевой
© Москаленко Я. Н.
© ООО «Издательство АСТ»
Исигуро в «Не отпускай меня» рассказал нам о жизни доноров, которых растят для пересадки органов. В «Аукционе» мы словно читаем вторую часть истории: о тех, кто этим донорством пользуется. И, кажется, им тоже совсем не сладко.
За фантастическим сюжетом стоят философские вопросы – об этических границах использования новых технологий, о возможности искусственного интеллекта и его вечном состязании с человеческим разумом, но, быть может, еще в большей степени о пределах человечности, о том, где кончается и начинается человек.
«Аукцион», масштабный и мрачный, продуман до мелочей и, несмотря на то, что действие происходит в условном будущем, ты веришь в его приметы абсолютно. Мир убедителен, герои не выходят из головы. И – самое главное: любовь в романе Яны Москаленко все-таки побеждает.
Wer mit Ungeheuern kämpft, mag zusehn,
dass er nicht dabei zum Ungeheuer wird.
Кто сражается с чудовищами,
тому следует остерегаться,
чтобы самому при этом
не стать чудовищем.
Из докладной записки главы Банка Душ
от **.**.*189 г.
Довожу до Вашего сведения, что поступившие с Окраин новые экземпляры в количестве 15 штук полностью обследованы и переведены в промежуточное отделение.
В результате обследования были получены следующие результаты:
• Состояние душудовлетворительное. Патологии не выявлены.
• Типология душобыкновенная.
• По предварительным прогнозам извлечение душ приведет кудовлетворительной реакции: мгновенная смерть.
• Склонности к аллергической реакциине обнаружены.
• Результаты предварительного согласования с потенциальными реципиентамиудовлетворительные.
Настоящим подтверждаю, что за экземплярами закрепляется официальный статус доноров. Доноры будут содержаться в промежуточном отделении до окончания Аукциона и подведения итогов торгов.
Прилагаю также оригинал документа, подтверждающий исправность машины по извлечению душ.
• Продолжительность процедурыстандартная: 300 секунд.
• Плотность контакта всасывающей трубы с яремной ямкой донораудовлетворительная.
• Состояние собирающего кристалла стандартного размера (0,5 × 0,5 × 2 см)удовлетворительное.
• Холодильники для душ функционируютбез сбоев.
Прошу в кратчайшие сроки выслать Ваше согласие на проведение процедуры.
Также напоминаю о необходимости проведения инвентаризации в морге согласно установленному расписанию. Утилизация оболочек задерживается уже на сутки.
Варлам Кисловский, глава Банка Душ
P. S. Пришлите ящик шоколада. Вы же знаете, я не могу работать, когда сахар понижен. С орешками, пожалуйста.
А если эта дура из морга сейчас же не уберет своих жмуриков, я ее лично в этот чертов мешок засуну.
– Переделывать! Теперь все придется переделывать!
Тишина и порядок. Такие слова значились на красной табличке. Белые глянцевые буквы требовательно призывали к дисциплине. Таблички висели на входной двери (с внутренней стороны, с наружной тоже) в общем кабинете, у каждого сотрудника над столом, у рабочего стенда, две на заколоченных окнах, в увеличенном формате – у кулера. Варлам запрещал ассистентам шумно клацать по клавиатуре, слишком воодушевленно переговариваться или, что хуже всего, громко хлюпать чаем. Чай на второй этаж четыре раза в день привозила сама заведующая душевной столовой – Ида Плюшка. У Иды не было детей, зато были работники Аукционного Дома, поэтому она по-матерински настойчиво катала тележку с фарфоровым чайником и целой ордой чашечек, приговаривая деловитое «тудым-сюдым». Чай был заваристый, липовый и кипяточный, вот ассистенты и хлюпали, а Варлам ненавидел и их, и липовый чай, и Иду Плюшку. В нечайное время все старались вести себя тихо, чтобы слышалось лишь теплое и приглушенное жужжание компьютеров. Варлам придумал собственный алгоритм неожиданностей – так и выскакивал, неожиданно, из личного кабинета в общий, – и ассистенты волей-неволей за тишиной и порядком присматривали постоянно.
Варлам жил с мыслью, что каждый из его подчиненных мечтает взять и нарушить дисциплину, – отсюда кричащие таблички. На самом деле тишину и порядок нарушал только сам Варлам, ведь из себя он выходил часто и с разбегу. По правилам, инвентаризация в Банке Душ проводилась раз в два месяца. Но Варлам стабильно разбивал о компьютеры и сотрудников клавиатуры, переворачивал столы, а раскрошенных пробирок и капсул хватало на целую инсталляцию в углу лаборатории – в виде сверкающей и царапающейся кучи стекла, – поэтому фактическую инвентаризацию проводили раз в три недели.
Ассистенты в Банке Душ не знали, как работает алгоритм неожиданностей Варлама, но они выучили распорядок перепадов его настроения. Когда близилась доставка новых доноров, Варлам бросал пить лекарства. Говорил, они притупляют сознание, а он решительно (Варлам практически каждое свое действие сопровождал хлестким «решительно») не мог работать в подобном состоянии. Несколько дней медикаментозной трезвости делали его нервным, дерганым. Затем Варлам начинал обследования доноров, подготовку к изъятию душ, проверку холодильника и прочих технических приспособлений. С Умницей-616, которую в безмятежные дни Варлам любил и уважал больше, чем какое-либо живое существо, он ругался и выяснял отношения. Железная машина, как ей и полагалось, молчала – с немым укором.
– Нет, я решительно не понимаю, как ты можешь быть такой неисправной дурой! – Варлама молчание Умницы-616 бесило еще сильнее.
Сотрудникам он не прощал ни обеденные перерывы, ни проволочки, ни «явно подозрительное выражение физиономии». В эти дни, в эти болезненно текущие месяцы перед началом Аукциона угодить Варламу было невозможно. Далее операции, складирование образцов, подготовка душ, торги и сами операции, после чего на Варлама опускался железный занавес затяжной депрессии. В его будни возвращались медикаменты, подгрызало ощущение опустошенности, все повторялось из раза в раз. Вот человек к чему-то стремился, наконец ухватил, а оно оказалось не таким уж триумфальным. После торгов и операций Варлама отправляли в принудительный отпуск, откуда он выплывал покладисто аморфным, и жизнь в Банке Душ возвращалась в более или менее размеренное русло ровно до объявления новой даты Аукциона.
Вот опять Варлам вдруг влетел в общий кабинет в скроенном не по тощей фигуре свободном лиловом костюме, поверх которого был натянут слишком тесный белый халат, потряс увесистой папкой и бросил ее на стол перед Номером 2. Варлам всем ассистентам присвоил номера, удивительно деликатно прикрылся историей о конфиденциальности личных данных и успокоился. Папка выроняла листы, а Варлам вцепился в Номера 2 и принялся тыкать его в опечатки, как котенка в обоссанные тапки. Стало ясно: день Аукциона уже назначен.
Варлам страшно вращал глазами, которые из-за очков с толстенными линзами казались в два раза больше и в три – безумней, катался от места Номера 2 к рабочему стенду, заваленному бумагами, и истерил. Тик-тук-тук.
Раз. Пощелкал мышкой: клац-клац на экране. Два. Колесики стула вжухнули по полу. Три. Варлам подтянулся к стенду – разглядывать столбцы цифр в папках, целом ворохе папок, невкусно пожевывая губы. Он повторял одну и ту же фразу:
– Переделывать! Теперь все придется переделывать!
Ассистенты сидели строго в числовой последовательности, ждали, когда Варлам объяснит, что пошло не так на этот раз, но он беззастенчиво нарушал предписания красных табличек, цокал языком и похихикивал. Тик-тук-тук. В общем кабинете не было окон. Их замуровали много лет назад, когда здание научного Прогрессивного Центра только-только перешло Аукционному Дому, и с тех пор оно стояло, подпоясанное заколоченными ставнями. На втором этаже искусственный свет отливал голубизной, поэтому и без того бледное лицо Варлама выглядело не живее переработанных оболочек.
– Я решительно не понимаю, что с этим делать! Номер два, скажи, откуда ты взял, что в графе «Аллергические реакции» следует писать, цитирую: «Предположительно арахис, пыль и кошачья шерсть»?! Я просто дал тебе кучу собранных лично мной данных… – Варлам растянуто повторил: – Ли-и-и-ично мно-о-ой. Значит, данные полностью верны. Все, что оставалось сделать тебе, – это внести параметры в таблицу. Остальное – дело компьютера. У него мозгов побольше! Лучшие умы Города! Лучшие умы! Смешно, решительно оборжаться.
Тик-тук-тук. Варлам все катался на стуле с колесиками по кабинету, то вращаясь вокруг своей оси, то разгоняясь прямо на скукожившегося Номера 2. Варлам раскидывал длиннющие ноги, как потягивающаяся гуара, отталкивался и бросался вперед. Он шугал ассистентов без разбору, потому что они, лучшие выпускники Городского университета, в глазах Варлама оставались сплошь тупой посредственностью. Все служащие Банка Душ об операциях по пересадке знали необходимый минимум для адекватной работы с материалами. В свое время Н.Ч., душевный первооткрыватель и хозяин Аукционного Дома, выбрал Варлама, чтобы тот возглавил Банк Душ, и посвятил его, единственного, в душевные тонкости и принципы работы Умницы-616, которая до появления Варлама звалась согласно техническому паспорту – Машина-616. Варлам по природе был параноидально подозрителен, из-за чего скромный штат его подчиненных, Номера 1, 2, 3 и 4, знали даже меньше, чем дозволял Устав. В перечень несложных, особенно для уровня квалификации подобранных кадров, обязанностей в основном входила систематизация той информации, которую предоставлял им глава Банка, а также изучение подноготной участников предстоящих торгов. С этими задачами действительно мог справиться кто угодно; возможно, по этой причине Варлам и впадал не просто в несдержанную, но в праведную ярость. Несмотря на уровень его интеллекта, стремящийся к запредельно выдающемуся, простые вещи ускользали от Варлама. Он не догадывался, что заключенные в бессолнечную стерильную голубизну общего кабинета сотрудники оставались людьми. Иногда они подшучивали над деспотичным начальником, гаденько мстили за унижения, старались разнообразить скучные будни, не дотягивающие до их дарований. Поигрывали в карты. Номеру 2 не везло всю предыдущую неделю. За пределами Банка Душ его звали Ирман: каждый День Города он участвовал в подготовке платформ для парада, варил лучший в офисе кофе, не читал новостей и собирался сделать предложение своей девушке. Но здесь он терялся, бледнел, превращался в Номер 2 и сидел, вжавшись в кресло, тупо глядел в угол, чуть повыше кулера.
– Я не слышу осуждения! Что за тупость и бардак в аллергических графах?! – Варлам ткнул пальцем в оставшиеся три Номера. Ему показалось, что лица ассистентов чуть перекосились, будто от судороги или нервного тика. Он прищурился: – Удумали издеваться надо мной? Прямо-таки саботаж, обреченный на провал бунт! – Варлам расхохотался, довольный остроумным замечанием, которое больше никого не рассмешило. Тишина в кабинете переплюнула порядок, осязаемая, она вдруг запахла страхом. Страх, в свою очередь, пах по́том сотрудников. Варлам перестал хохотать, потянулся и добавил пренебрежительно: – Номер два, ко мне в кабинет.
Ботинки Варлам носил обязательно на молнии, никаких шнурков, никаких тонких подошв, никаких нечерных цветов. И на полтора размера больше нужного: когда обувь сидела плотно, Варламу казалось, что стопы сжимают металлические тиски, хотелось вырваться. Великоватые ботинки шлепали по полу, Варлам шел пружинисто, сильно приподнимаясь на мысках. Номер 2 шел следом, по-прежнему сжавшись.
– Улыбайся, Номер два! И садись. Сегодня твой счастливый день. – Варлам неопределенно ткнул пальцем то ли в стол, то ли в кресло, скрестил руки на груди – обнял сам себя – и начал неторопливо мерить шагами периметр кабинета. Тик-тук-тук.
Личный кабинет Варлама сильно отличался от общего. Он был меньше раза в три, с зелеными стенами и желтыми лампами, с мебелью из темного дерева. Сочетание зеленых и коричневых оттенков вкупе с теплым приглушенным светом напоминало о лесе, потому что Варлам где-то вычитал, что прогулки по лесу успокаивают нервы. На настоящие прогулки времени не было, зато по кабинету Варлам нарезал круги постоянно. Здесь и пахло так же, нет, буквально несло хвоей – Варлам распихал ароматизированные палочки по углам. Окон, как и в общем кабинете, не было. У Номера 2 сразу заслезились глаза и потек нос, но он изо всех сил старался не шмыгать.
– Тебе известно, зачем мы проводим оценку души?
Кивок.
– Правильно, нам требуется установить ее основные характеристики, чтобы в дальнейшем было проще провести пробы на соответствие с потенциальным реципиентом. Так?
Еще один кивок. Номер 2 задышал тяжело, сдавленно, жидкие сопли забили нос, стекали вниз, и он чувствовал, как они липко ползут к верхней губе.
– А аллергическая реакция – это несовместимость пересаживаемой души и организма реципиента. Как думаешь, при чем здесь орехи?
Номер 2 мотнул головой. Он чувствовал, что сопля вот-вот коснется рта; если он высунет язык, точно достанет ее – склизкую, солоноватую.
– Вот именно. Ни при чем. Орехи ни при чем. – Варлам разочарованно вздохнул. – Я скажу тебе кое-что… Кое-что по секрету, ладно?
Номер 2 мелко задрожал. Сопля миновала первый рубеж, медленно затекала в прорезь рта. Ему не нужен был секрет, только не секреты! Но Варлам продолжал говорить:
– Мы понятия не имеем, почему наступает аллергическая реакция.
Номер 2 тоже ничего не знал об особенностях аллергических реакций при пересадке душ, зато с ужасом осознавал происходящее.
– Представляешь? Оценка, прогнозы – это все наибольшая вероятность, но не гарантия. Отсюда тебе и стремительное поглощение. Уникальное. Непредсказуемое. – Варлам присел на краешек стола, откинулся назад. Одна штанина задралась, и высунулись красные носки с котятами. Он выдвинул верхний ящик и закопошился. – Где же, где же… Ах вот! Невероятно, правда? Настолько мы беспомощны перед аллергией.
Номер 2 смотрел на Варлама ошалелыми глазами. Он чувствовал вкус собственных соплей, обреченно пережевывал их губами. Жаль лишь, что осознание происходящего – самое бесполезное знание, которое может быть даровано человеку в безвыходной ситуации.
И Варлам выстрелил.
Тем вечером Мила вернулась с работы поздно. Из Города, где она безуспешно работала в отделе по защите художественных книг, Мила добралась до спальных районов, и здесь суету немного приглушали высаженные ровными рядками мохнатые ели, пахло хвоей. Дорога на электробусе занимала не больше часа. Мила открыла дверь с дежурным «я дома», увернулась от лобового столкновения с лающим Чарликом и, бросив туфли прямо у входной двери, прошла на кухню. В квартире было тихо, Ирман еще не вернулся. Перед Аукционом их задерживали почти каждый день, и Мила привыкла ужинать одна, разве что в компании мертвого писателя, за чьи книги она столько лет боролась, несмотря на запрет Власти. Никаких переизданий, допечаток, свежепечаток не дозволялось, поэтому пытались сохранить хотя бы остатки тиражей.
Первым делом Мила включила домашний монитор, и искусственный голос стал перечислять все важные события их жизни за прошедший день. Мила собрала волосы в пучок, сунула в рот ложку в засохшем сахаре и полезла в холодильник.Счета за квартиру требуется оплатить до конца этой недели, подтверждена запись к стоматологу на завтра. Она достала кроличью колбасу, бутылку вина, помидоры, огурцы, немного сыра. Если овощи с сыром порубить, залить кремовым бальзамическим соусом, вприкуску с кроличьей колбасой будет отлично. Субъект Чарлик испражнился на ковер, но робот-уборщик уже устранил проблему, пришла рассылка со списком мероприятий в следующем квартале. Еще кетчуп достать, Мила не ест кроличью колбасу без кетчупа. Ирман, конечно, говорит, это вредно. Но какая разница? Крышка присохла и не поддавалась. Ирман переведен в новый рабочий статус – уволен по пункту 3.3 Устава. Банка с кетчупом упала на пол и разбилась. Чарлик залаял, Мила посмотрела на монитор. Ее красное от диатеза лицо вдруг побледнело. Сегодня состоялась премьера новой серии сериала «Город: жизнь до». Желаете воспроизвести? Мила перевела взгляд на лужицу кетчупа, потянулась к ней мыском и заплакала, размазывая перемешанный со стеклом соус по полу. Ирман всегда говорил, это вредно.
УСТАВ
Общества с безграничной ответственностью
БАНК ДУШ
Фрагмент
3. Штрафные санкции за невыполнение общих положений для прочих сотрудников Банка Душ
3.1. За разглашение информации о деятельности Банка Душ допускается следующая форма наказания:стандартная смертная казнь.
3.2. За присвоение информации, объектов исследования и прочего имущества, принадлежащего Банку Душ, допускается следующая форма наказания:стандартная смертная казнь.
3.3. За попытку присвоения конфиденциальной информации в объеме, превышающем предусмотренные Уставом нормы, допускается следующая форма наказания:стандартная смертная казнь.
3.4. За привлечение к деятельности Банка Душ третьих лиц допускается следующая форма наказания:стандартная смертная казнь. Наказание распространяется как на привлеченного к ответственности сотрудника, так и на третье лицо без дальнейшего разбирательства.
3.5. За порчу любого имущества, принадлежащего Банку Душ, допускается следующая форма наказания:стандартная смертная казнь.
3.6. За попытки препятствования работе любого отдела Банка Душ допускается следующая форма наказания:стандартная смертная казнь.
Примечание: стандартная смертная казнь осуществляется в следующей форме – эвтаназия.
Формынестандартной смертной казни определяются исполнителем по предварительному согласованию с Властью и не должны влечь за собой порчу любого имущества Города.
В Кварталах воздух отдавал копотью и кровью. Мясистые крысы размером с кошку копошились в баках, от которых кисло несло помойкой. Они рыскали по изгаженным переулкам, где маслянистый запах жареных шкварок смешивался со стойкой вонью ссанья. Они осторожно бежали в тени, когда улицы надрывались от смеха и криков. Прятались в дырах домов от собак, обходили ловушки, пахнущие химией и смертью, плодили крохотных лысых крысят где-то в канализационных тоннелях. Старались уравновесить крысиную жизнь со смертью. Они косились на витрины кафе «Крыса-сносно». Там на вертелах кружились их менее удачливые собратья, и они сочувствовали им. Смерть все же чаще выигрывает. Но крысы знали, что безнадежно вязнущие в собственной грязи Кварталы принадлежат лишь грызунам.
Город отгородился от Кварталов высокой Стеной. Если сильно запрокинуть голову, взглядом за край Стены все равно было не ухватиться. Гладкая поверхность Стены светилась пейзажами: джунглями, головокружительными горами и гладкими полями, всем, чего практически никто из горожан никогда не видел. Зато у них получалось делать вид, что кроме Города ничего нет, и только периодически раскрывающиеся пасти пограничных постов напоминали: за Стеной тоже есть жизнь. Невозможно избавиться от собственной тени, но полдень в Кварталах не наступал. Плотные рыжеватые облака давили на крыши домов своей тяжестью. Казалось, что солнце от них отвернулось. На Кварталы никто не смотрел. Даже с неба. И если Бог был, то он давно закрыл глаза.
Варлам разочарованно вздохнул и покачал головой. Да, сколько ни пялься наверх, ни неба, ни солнца не видно. Шея больно гудела, Варлама передернуло, и гигантские очки, соразмерные большой голове, но несоразмерные возрасту, съехали на кончик носа. Варлам впечатал их обратно в лицо, упершись ладошкой в правую линзу. Теперь школьный двор с одной стороны размыло, но Варлама это не беспокоило, он как настоящий очкарик видел его слишком ясно.
– Оно решительно есть. Время одиннадцать, а значит, солнце вон там, над башней. Больше ему деваться некуда. – Варлам вжал голову в плечи, огляделся по сторонам испуганным зверенышем, чтобы проверить, не слышал ли кто его бурчание.
Не мямли, говори громко и четко! Уверенно. Так его учил папа. Звучало логично. Но если говорить громко и четко, когда сидишь один, называют чудилой. А если говорить так с кем-то, обычно бьют. Такие причинно-следственные связи Варламу не нравились. Вот он и шептал что-то едва слышно, и собственное дыхание било струей горячего воздуха под вечно простуженный нос. Только украдкой. Адриан, например, больше всех не любил, когда Варлам «чудил», а ему недавно отец кастет подарил. Тяжелый, золотой. Такие у тех, кто из Свиты. У Варлама до сих пор на ребрах пара сливово-бурых печатей.
– Шуруйте хавать, бандиты! – Голос учительницы Татьяны всегда гремел и ухал, сливался в сплошной китовий вой.
из китов самый громкий – синий кит. интенсивность издаваемых им звуков равняется 188 децибелам.
Учительница Татьяна была не синей, скорее бордовой, но рев был похожий. Варлам по интонации понял, что настало время обеда.
Он встал, и набитый книгами рюкзачок попытался перетянуть его обратно на землю. Варлам побежал туда же, куда и все, – к большому деревянному столу, который стоял у входа в здание школы. Столовую выселили из кирпичной трехэтажки во двор после того, как крысы сожрали там проводку. Варлам залез на свое место на краю длинной скамьи, перетянул рюкзачок на колени, достал коробку для завтраков. Другие дети тоже вываливали на стол, демонстративно и с вызовом, съестное добро. Особенно те, кто мог им похвастаться. Бесплатной едой (клейстерной кашей и заледенелыми кошачьими котлетками) кормили совсем неимущих, а неимущими быть не круто. Их били чаще других. Несмотря на повсеместную разруху и разложение, бедность в Кварталах не любили. Варлама лупили примерно столько же, сколько и неимущих, пускай он точно знал, что неимущим не был, поэтому разницы, в общем-то, никакой.
Адриан с дружками сидел напротив. Он был высоченный и тощий, с острыми локтями и коленями, а еще – с узкими хищными зубами, и ел Адриан много и жадно. Еду он носил в большой бамбуковой коробке – штукенция явно попахивала Городом. Варлам вылупился на Адриана с его коробкой. Он даже не знал, как так получилось.
– Бамбук за сутки может вырасти больше чем на двадцать сантиметров.
– Чё мяукнул?
Варлам замер и воткнул глаза в рюкзак, ладошки, контейнер для завтраков. Адриан подтянул под себя ноги, явно намереваясь перелезть через стол. Кастет гулко ударил по столу, и Варлам вздрогнул в ответ. Сидящий рядом с Адрианом Влад поднял белую голову и нахмурился, глядя на Варлама. Влад выглядел скорее раздосадованным – он уже прикинул, во что выльется их единственный за весь день обед.
– Ша, Адрюша! – Учительница Татьяна, сидящая во главе стола, не стала подниматься: ее надутая фигура с разрумяненными варикозом лодыжками и увесистыми грудями лишь колыхнулась в сторону Адриана, и тот в ту же секунду спрятал коленки обратно под стол. – Нех драться, пока не жравшие. Оставь мальца в покое.
Влад одобрительно хмыкнул, за что получил тычок острым локтем в бок. Вообще-то Варлам учительницу Татьяну недолюбливал. От нее пахло столовой и местными сигаретами «Раковка», у нее были потные ладони и толстые пальцы, от которых на тетрадях оставались влажные вонючие пятна. Под домашней работой Варлама она всегда писала «Отлично», хотя он был уверен, что половину его писанины учительница Татьяна не разбирает. Но сейчас Варлам смотрел на нее с теплой благодарностью, какая может появиться во взгляде всякого спасенного от очередной раздачи люлей.
Варлам снова обратился к своей коробке, и в желудке сжалось от трепетного предвкушения. Весь день не ели, и вот!
Сверху помятый клочок бумаги. Надломленные, косящие буквы.
ты мой умница. люблю, мама.
На этот раз – степлер и шнурки от кроссовок. Варлам вытащил степлер, покрутил его в руках – тяжелый и несъедобный.
– Опять твоя мамаша двинулась?
Варлам знал, что глянул на Адриана слишком поспешно, слишком возмущенно. Эти «слишком» он себе не мог позволить. Адриан прищурился и тут же стал похож на поганую бешеную собаку, которая раздумывает, кинуться на тебя или нет. Кинется, потому что природа такая. Сучья.
Все дружно покосились на учительницу Татьяну. Ее грозное присутствие изо всех сил удерживало ситуацию под контролем. Варлам молчал.
– Грызи, чё сидишь. Или ты и пожрать без мамаши не можешь?
– …
– Эй, харэ.
– Отъебись, Влад. Варлам-Хер-Вам. Ну, ты хоть маякни.
– Меня не так зовут.
– Чё сказал?
– Не так! Не так! Не так меня зовут!
Варлам подскочил на месте, словно собственный визг приподнял его над лавкой. Голоса вокруг тут же стихли. Даже крысы, бегающие туда-сюда по своим крысиным делам, остановились и принюхались. Варлам все верещал:
– Не так! Не так! Не так меня зовут!
Противный крик рвал ему легкие, но он кричал без слез. Визжал от злости, обиды, чужой тупости. Адриан застыл; правда, изумление парализовало его лишь на секунду.
– Иди сюда, психичка! – Адриан ринулся вперед так стремительно, что даже тучная учительницына рука не смогла вовремя его перехватить.
Адриан врезался в Варлама, и они оба кубарем покатились вниз с лавки. Варлам старался быстрее свернуться калачиком. Все равно ударят, все равно больно. Можно попытаться прикрыть очки и голову. Дети вокруг скакали и истошно вопили, поддерживая драку. Они больше всего на свете хотели, чтобы Адриан проломил Варламу череп. Один Влад остался сидеть на лавке: пускай очередная драчка была ему не по душе, но, если Адриан все-таки срывался, он никогда его не останавливал. Учительница Татьяна одной рукой приподняла Адриана за шкварник, такая она была могучая, и понесла в школу, как барахтающуюся рыбину. Влад недовольно закатил глаза, спрыгнул на землю и зашагал следом, запихивая за щеку бутерброд. Золотой кастет остался валяться на земле. Ветер обметет его пылью, но кастет никто не тронет, потому что золотой, потому что это для тех, кто из Свиты.
Варлам шел домой быстро. Нужно перейти через пустырь к жилым многоэтажкам, пока учительница Татьяна не спустила Адриана с привязи. Она проводила с зачинщиками драк воспитательные беседы каждый раз, когда ситуация выходила из-под контроля. Якобы для порядка, но по факту – чтобы дать фору тем, кто слабее. Это был шанс убежать, ведь за пределами школьного двора учительница Татьяна уже ничего не могла сделать. Вот Варлам и бежал хромающей рысцой, а вместе с ним бежал и страх. Страх вцепился ему в плечи и повис. Страх был тяжелее рюкзачка, тяжелее всего. Варлам спотыкался о камни, хрустел разбитыми бутылками, но продолжал бежать. На пустыре все казалось высохшим, ломким, приправленным заброшенностью. Варлам на каждом вздохе давился пылью. Пыль липла и к стеклам очков, но Варламу не нужно было видеть пустырь, чтобы добраться до дома. Он двигался по давно выученной дорожке: прямо, взять чуть правее, чтобы затеряться среди мусорных куч и гаражных развалин, прямо, срезать угол наискосок, дальше до первой серой многоэтажки.
Там Варлам остановился. Оглянулся. Адриан наверняка успел позабыть об обеденном инциденте, шел домой во Дворец и не думал ни о Варламе, ни о других задохликах, которых он поколачивал от скуки и природной неугомонности. Но его жертвы жили с оглядкой через плечо, с навязчивой мыслью, что их найдут по горячим следам. Адриан ни разу не гнался за Варламом через пустырь, но тот на всякий случай придерживался выбранного маршрута, потому что так он чувствовал себя в безопасности. В нескончаемом топоте ног – здесь располагалось большинство магазинов района, в свете витрин всюду шумели люди и бродячие животные. Варлам знал, что его не замечают, и ему становилось обидно и спокойно одновременно.
Пахло хлебом и специями. Пекарню держала семья, которая по совместительству готовила самое острое в Кварталах мясо «Жгучий котик» по тайному семейному рецепту. Небольшая комнатушка с пятью столами, где подавали «Жгучий котик», давно превратилась в полноценную столовую и по праву соревновалась с «Крыса-сносно», ведь местная публика неизменно делилась на фанатов кошатины и фанатов крысятины. Старая как мир игра в кошки-мышки. У столовой при пекарне всегда болталось две очереди: за хлебом и за мясом, причем вторая была побольше, столов не хватало, и некоторые держали мисочки с густым красным варевом в руках и ели стоя.
– Варламчик, домой торопишься?
Варлам остановился у входной двери одного из магазинов справа от пекарни. Облокотившись о косяк, там стоял мужчина и курил «Раковку». Мужчина был большой и длинный, и борода у него тоже была большая и длинная, грязно-серая, но удивительно ухоженная. Мужчина болтал в руке массивные часы, и те послушно брякали, перекатываясь в грубых пальцах, и в такт этому движению поскрипывала под мышкой кожаная куртка. Мужчину звали Арсений. Арсений днем чинил байки, единственный вид транспорта, доступный в Кварталах. На машинах, городских разумеется, передвигались только Король и верхушка Свиты. К байкам же относилось практически все: и городские мотоциклы, на которых гоняла Свита, и хромоногие скутеры, и таратайки торговцев с прицепами, и даже детские велосипеды с гудком или без. Арсений никому не отказывал, часто чинил байки в долг, с одиноких матерей вообще ничего не брал, слишком уж сентиментальным делала его тайна деторождения. Раз в несколько месяцев Арсений устраивал в Кварталах байковые гонки. Хороший мужик был Арсений, все так считали. Варлам – тоже, и без разницы, что по ночам Арсений работал на Свиту, помогал зачищать улицы. Убивал он так же легко, как и чинил байки. Широкой души человек был. Разносторонний.
– Именно так. – Варлам крутанулся на пятках, задрал голову и уставился в то место, где, по его предположениям, была Арсениева борода. Заляпанные линзы очков превращали собеседника в брякающее и скрипящее пятно, и Варлам ему улыбался.
– Как там? Дома-то? – Голос Арсения звучал задумчиво и внимательно, но без жалости, которую Варлам терпеть не мог.
– Папа работает. Я дочитал книгу про белого кита. Энциклопедию про китов тоже. Мне кажется, на этом китовый вопрос можно считать закрытым. Кашалот – крупнейший из зубатых китов, и у них ярко выражен половой диморфизм, а это редкость для китообразных. – Короткая запнувшаяся пауза. – На обед были степлер и шнурки.
Арсений кивнул, не сдержав задумчивого вздоха, открыл дверь мастерской и скрылся внутри. Пахнуло машинным маслом, раздался шум – он что-то искал. Скоро Арсений вышел и протянул Варламу пакет с рыбой. Пакет вонял, и не чем-нибудь, а дохлой рыбиной. Душный и скользкий запашок, который и сравнить ни с чем нельзя, разве что с болотом и мертвечиной. Варлам ни разу в жизни не нюхал ни то ни другое, но представлялось именно так.
– Не надо мне, спасибо.
– Рыба полезна для мозгов. Мне-то зачем, а тебе нужнее.
– Я когда-то слышал, что жирные виды рыб действительно положительно влияют на функционирование мозга, – пробубнил Варлам, сквозь муть в очках недоверчиво разглядывая пакет. Он ел рыбу. Даже несколько раз. Гадость. Но теперь он о рыбе еще больше прочитал, поэтому слова Арсения показались логичными. Варлам любил все логичное.
– Во-о-от, а я о чем! Помажешь майонезиком, хряпнешь сырку, и будет заебок!
– Сыр? Твердая или полутвердая масса, которая получается в результате особого способа заквашивания молока, которое, в свою очередь, является питательной жидкостью, вырабатываемой молочными железами самок млекопитающих, чаще всего коров или коз. А корова и коза, в свою очередь…
– Да-да! То самое!
– Нет, сыра у нас нет.
Арсений впихнул пакет мальчику в руки, затем залез во внутренний карман куртки и достал крохотную книжечку. Варлама тут же притянуло обратно – он даже протер очки рукавом, чтобы лучше было видно такой малюсенький, наверняка бархатный на ощупь переплет.
– Это даю тебе на неделю. Я сам не дочитал, но мне некогда.
– Вы опять кого-то убивать ходили?
– Варламчик, брось ты это, не перебивай. Взрослые дела тебя не касаются. Есть и стихи. И некоторые ваще смак. Про любовь. Выучи парочку, потом как-нибудь расскажешь.
– Убивать ходили или байки разбирали?
– Топай домой, засранец. Пусть отец рыбу пожарит. Или сам пожарь. Пристанешь тоже, хрен отцепишь. Про стихи не забудь.
Варлам одной рукой прижал книжечку к груди, и она отозвалась теплом, а другую, с рыбьим пакетом, вытянул подальше от лица. Арсений приложил на прощание два пальца к виску, достал из пачки «Раковки» новую сигарету.
– Хорошего дня! – Варлам всегда прощался, хотя в Кварталах это было не принято. Здесь хорошие дни выдавались редко, а если и случались, то вслух о них старались не говорить, чтобы не спугнуть. Варлам не верил в приметы, как не верил во все, что было нелогично. В Кварталах люди цеплялись за суеверия, как за то единственное, чем можно было объяснить уклад квартальной жизни. Но иногда Варламу казалось, всего на несколько мгновений мерещилось, будто он, раз за разом повторяя «хорошего дня», делал все, чтобы от этого дня избавиться.
В хорошие дни дома пахло жареной картошкой и мамиными духами. Зажаристый запах раскаленного масла и древесный уд. В хорошие дни посуда гремела по-доброму и мирно, становилось теплее из-за без конца свистящего чайника и желтее из-за старых занавесок, которые ни Варлам, ни папа не опускали. В хорошие дни Варламу хотелось отложить книги, чтобы немного посидеть, подышать картошкой и паром от чая – такими моментами. Но все это – только в хорошие дни.
Ключ во входной двери нехотя повернулся, раздался щелчок. Варлам потянул дверь и выпустил на лестничную клетку сквозняк. Внутри тишина, стук и редкие, но громкие возгласы мешались друг с другом. Слышалась переполненная трехдневная мусорка. Варлам торопливо прилип к стене, когда мимо него, топая, на кухню прошла мама.
– Спасибо за обед. – От звука его голоса, пускай совсем тихого, мама резко обернулась.
Она не сразу заметила Варлама. Сначала ее взгляд, отчаянный, взбудораженный, споткнулся об одну стену, другую, дверной косяк, пока наконец не остановился на Варламе. Мамино лицо перекосило в улыбке, она подпрыгнула на месте:
– Понравилось? Тебе понравилось? Я положила сыр.
– Очень вкусно, мама, спасибо.
Она уже не слушала, но откуда-то знала про сыр. Может, мама его пробовала, может, даже отличала коровий от козьего. Мама многое вспоминала невпопад, и Варлам путался. Мамина темная голова покачивалась в такт музыке, которая в квартире не играла. Мама разложила на столе кастрюли, тарелки. Она стояла и перекладывала их с места на место: вывалила из шкафа вилки, накрыла их крышкой, почесала шелушащийся локоть, замерла, подумала, не переставая покачиваться (волосы красиво вились у лица), убрала крышку, отложила ее в сторону, накрыла вилки сковородкой, достала ножи. Ножи сложила ровным рядком на краю стола.
В плохие дни у мамы появлялись ритуалы. Ритуал мог быть каким угодно, но чаще всего она что-то складывала или перебирала. Раньше мама работала фасовщицей крыс в «Крыса-сносно», целые тушки – на гриль, лапки и хвостики – отдельно для панировки. Ей нравилась системность, иногда она даже разделяла крыс по цветам до того, как их обривали. Мама работала очень хорошо и на праздники приносила королевскую мышу – огромную и жирную, ее запекали с картошкой и редькой. Варлам так и не попробовал королевскую мышу, потому что мама начала болеть до беременности, лет в двадцать шесть.
– Мы успели прожить пять счастливых лет и три нормальных. Дальше сам знаешь, – рассказывал папа Варламу.
Папа, в отличие от мамы, говорил всегда по делу. Такая у него была профдеформация. Варламу это нравилось, потому что папа рассуждал логично. Но маму Варлам любил чуточку больше: она была беззащитной и крепко обнималась.
Когда мама болела, она не могла работать, и папе приходилось закрывать ее в квартире, пока он был на ринге, уже тогда солидный стаж рефери крепко привязал его к боям. У мамы случались ремиссии, и папа какое-то время не запирал дверь, в дом возвращались ножи и другие потенциально опасные предметы, которые отец обычно носил с собой в коробке. Оставить в подъезде нельзя было – воровали, а вот с рук не сдерут. Весь ринг, особенно рефери, в Кварталах ходил в почете. Причастных к боям крышевал Даниил, отщепенец, добровольно покинувший Город. Когда-то профи среди бойцов, вот уже без малого сорок один год он в кругах Свиты. Даниил пережил восемь Королей не только из-за того, что те дохли друг за другом, но и потому, что был единственным в Кварталах с пересаженными душами. Души продлевали молодость и заодно на потом откладывали смерть Даниила. Местные звали его Данте.
– Давай я помогу. – Варлам попытался подлезть маме под руку, дотянуться до тупых ржавых ножей, но она больно ударила его по запястью.
– Не лезь! – Маме тут же стало стыдно, она скуксилась, отчего ее гладкое сероватое лицо вдруг состарилось. Смотреть на нее было неприятно. – Варламчик, умница мой, отойди.
Варлам не отошел. Он двигался машинально, безразлично, по старой привычке, все пытался дотянуться до ножей. Не обращать внимания на мамины возмущенные возгласы было тяжело, но нужно, поэтому Варлам упрямей хмурился, пытаясь справиться с ее отрывистыми попытками ему помешать. Почему папа не забрал ножи? День, что ли, хороший?
– Да свали!
Он шлепнулся на пол и тут же заерзал, пытаясь отползти еще дальше. Мамин силуэт шагнул к нему. Варлам почувствовал, как в кишках что-то скручивается в узел. Хотя чисто физически это было невозможно и нелогично, Варлам все равно ощущал его – плотный, упругий комок из гладких кишок. Он заерзал активнее, перевалился на колени и пополз к своей комнате. Ему удалось захлопнуть дверь, прежде чем грохот, доносившийся с кухни, успел догнать его. Мама тоже не успела.
После рождения Варлама дни развалились на хорошие и плохие. Нормально не бывало. Варлам ждал хорошие дни больше, чем официальные праздники: День независимости Кварталов, Новый год, летний бойцовский чемпионат и свой день рождения, зарегистрированный, разумеется, в тетради у единственной акушерской семьи Докторов и разве что в переписи населения Кварталов, которую ведут или не ведут чистильщики, присланные из Города. За рождаемостью и смертностью в Кварталах тяжело уследить, одна то и дело обгоняла другую, не одни крысы плодятся и дохнут круглый год. Каждый раз, открывая дверь, Варлам надеялся, что на этот раз день точно хороший. Это звучало нелогично, но верить, что удивительно, получалось. С мамами вообще все удивительно, так уж они устроены.
Мама билась о стену, о дверь и давилась проклятиями.
– Пусти! Пусти, говорю! – На секунду она замолкла и завыла тоскливо: – Мой умни-и-и-ца-а-а-а.
Комната ее не пускала. Зря Варлам пожелал Арсению хорошего дня, все-таки спугнул. Он забился в дальний угол и свернулся улиткой. Покосился на заляпанное окно, на рыжеватое небо без солнца. Нет, на Кварталы никто не смотрел, только мама кричала.
Рада, как просила, сделал памятку для совсем неодаренных. Вот черновик, дальше как-нибудь сама. Нет, клянусь, если в Банк поступит еще хоть одна жалоба от этих дебилов, я брошу это все! Брошу! И не думай, что не брошу! Я решительно недоволен!
Памятка для потенциальных реципиентов душ
1. Душа НЕ может излечить вас от прогрессирующего тяжелого заболевания, зависимостей, вредных привычек, врожденных дефектов, серьезных ранений.
2. Душа НЕ наделяет вас бессмертием. Душа замедляет процессы старения, как следствие, значительно продлевает вам годы жизни. Максимальный зарегистрированный на сегодняшний день порог – 150 лет. Однако изначально присутствующие факторы из пункта 1 могут привести к скорому изнашиванию ведущей души, несовместимости, аллергической реакции, в том числе к летальному исходу.
3. Вы НЕ можете извлечь душу «на дому». Аналогов оборудования, требующегося для процедуры изъятия (Душелокатор, машина Умница-616, холодильник для душ, собирающие кристаллы и пр.), кроме как в Банке Душ Аукционного Дома, не существует. После проведения первой пересадки процедуру необходимо повторять раз в два года или по мере изнашивания ведущей души, если того требуют индивидуальные показания.
4. Стартовая цена души НЕ подлежит оспариванию.
По всем прочим интересующим вас
Варлам Кисловский,
глава Банка Душ
Рабочая смена закончилась несколько часов назад, а в голове до сих пор звенел выстрел. Звуки выстрелов к Варламу быстро прилипали. Урчали очистительные системы воздуха, шелестели щеточками роботы-пылесосы. Все пропитывалось едкой стерильностью моющих средств. Помещение будто превратилось в жирную кошку, день которой всегда заканчивается умыванием. Варлам все еще был здесь. Он закинул белый халат в стирку, оповестил технический отдел о том, что его кабинету требуется генеральная уборка, и отправился к лифтам. По ночам в Банке Душ любой человек выглядел неестественно, техника самостоятельно справлялась с гигиеническими процедурами. Но к Варламу это не относилось. Он казался частью интерьера – моторчиком, разгоняющим кровь по артериям всего Банка. Варлам знал каждый миллиметр этих комнат, в которых был практически полноправным властителем. Все знакомо, правильно и предсказуемо. Варлам считал, что именно таким должно быть совершенство. Банк Душ был совершенен. Конечно, приходилось терпеть ассистентов, Иду Плюшку, липовый чай, тупые ошибки, но с наступлением вечера они с Умницей-616 снова оставались вдвоем. Варламу не хотелось выходить в Город: он создан для лаборатории, не для людей.
Банк Душ занимал три этажа Аукционного Дома. На нижнем, в подвалах, располагались морг, крематорий и технические помещения. Первый этаж (с парадным холлом, приемными и переговорными) отхватила Рада Рымская. На этом же этаже хозяйничала Ида Плюшка со своей столовой, но на фоне Рады, распорядительницы Аукциона, ближайшей помощницы Н.Ч., сложно было не провалиться в тень. Рада, неизменно затянутая в черное, подчер-р-ркнуто очар-р-ровательно требовала к себе слишком много внимания.
Уже на втором этаже Банк Душ получал свое. Тот самый безоконный, невидимый этаж с общим кабинетом, личным кабинетом Варлама, санузлами и раздевалками для персонала. Еще выше – этаж Н. Ч. Под крышей, под застекленными потолками, прозрачными с внутренней стороны, находились операционная, основная лаборатория и хранилище. Варламу нравилось, когда на операциях потолок оставался открытым и доноры перед смертью видели голубое небо, солнце или, может, звезды. Ему казалось, что в этом и заключалась главная романтика процесса пересадки. Доступ к верхним этажам, кроме Н.Ч., был еще у Варлама и Рады. Чаще всего Варлам работал в одиночестве, поэтому считал, что роднее его у Банка Душ никого нет, разве что вся эта техника, что вылизывала стены и окна-потолки. А уж у Умницы-616 – нет точно. Пускай Н. Ч. был ее создателем, их отношения Варламу виделись довольно болезненными. Такое часто случается в семьях, проблемы отцов и детей. Связь Варлама и Умницы-616 была исключительна.
Она стояла там же, где и всегда. Большие металлические машины обычно не разбегаются. Варлам смотрел, как отливает серебром ее массивный корпус. В выключенном режиме Умница-616 напоминала спящего зверя – неподвижного, но опасного даже в таком безмятежном состоянии. Ее клешня-рукоять была спрятана в механической утробе, но датчики движения среагировали двумя короткими желтыми вспышками на приближение Варлама. У Умницы-616 ушло меньше секунды, чтобы опознать его, и датчики загорелись мягким белым светом, а затем погасли. Зверь погрузился в сон. Варлам погладил блестящую поверхность корпуса, идеально чистую, без единой пылинки. Сердце сжалось, нежный трепет добрался до кончиков пальцев. Варлам нахмурился: без лекарств тремор усиливался, что мешало в работе. Он сел на пол, облокотившись о серый Умницын бок, и вздохнул. Человеку свойственно наделять вещи сакральным значением, личной важностью, а иногда – душой, хотя вряд ли у Умницы-616 внутри, среди шестеренок, клубилось дымчатое вещество, похожее на человеческую душу. Кто-то привязывается к вещам от одиночества, кто-то – по воле болезненного сознания. Причины могут быть разными, и привязанности тоже разные. Некоторым так проще. Предметы в большинстве своем не меняют структуры, формы, политических взглядов и симпатий, в отличие от людей, они не предают, не лгут и не уходят. Если предметы не ломать, они никогда не умрут. Умница-616 оставалась неподвижна, но ее прохладная поверхность приятно остужала Варламу затылок.
– Голова действительно побаливает, – согласился он, снял очки и протер глаза.
Пульсация в висках ощущалась навязчиво. Умница-616 не ответила, и чужие шаги зазвучали в гулком пространстве помещения особенно отчетливо. Тик-тук-тук. Стук в голове перемешался с этим размеренным цокотом. Варлам пытался вглядеться в расплывшийся мир, но маячившее в полумраке пятно так и оставалось мутным. Пришлось напялить очки обратно.
– Ва’лам! Непо’ядочная ты скотина!
Варлам сморщился якобы непроизвольно. Рот превратился в плотную вредную линию и чуть перекосился на одну сторону. Голос был глубокий и хриплый, будто проводишь ладонью по наждачке, из-за него у Варлама сразу противно чесались руки. Еще больше ему не нравилось, когда горожане смешно обходили запрет на обсценную лексику, хотя разве распорядительнице Аукциона переживать о штрафах?
– Рада, что бы там ни было – отстань.
Она остановилась прямо над ним. В рабочие дни Рада носила черные брючные костюмы: зут, если в сезоне модны широкий крой и узкие лодыжки; итонский, если вернулись полоска и укороченные жилеты. Сегодня зут. У нее была смуглая кожа, темные глаза, волосы, а самое главное – беспросветно, безнадежно, по мнению Варлама, чернющая натура, несмотря на то неприличное количество душ, которые Рада без конца себе подсаживала. Варлам доказал, что при пересадке души реципиент перенимает некоторые ее свойства, но, очевидно, в некоторых случаях даже такая система давала сбой. Или Рада не была человеком. Нельзя же быть такой стопроцентной сукой.
– Ничего не хочешь мне объяснить? – Рада не спрашивала, она требовала, безапелляционно т’ебовала и не привыкла к отказам.
– Ответ всегда отчасти кроется в вопросе. А в этом случае – даже на все сто процентов.
– Тебе самому не надоела эта вечная п’етенциозная псевдоинтеллектуальная п’иду’ь?
– Нет.
– А мне вот – по’ядком.
– Значит, я все делаю правильно.
Они переругивались по привычке, почти беззлобно, иначе общаться они не умели.
– Ты же понимаешь, почему я здесь?
– И ты говоришь о претенциозности? Вечно припрется, вопросы странные задает. Рада, мой интеллект равен твоему, если твой возвести в пятую степень. Конечно, я знаю, зачем ты здесь. Или я похож на дебила? – Даже сквозь толстые стекла очков Варлам не мог разглядеть выражение ее лица, но чувствовал, что Рада ухмыляется этой своей гаденькой ухмылочкой.
– Выдающийся, выдающийся… – устало протянула Рада. – Все ’авно похож на дебила.
Варлам вздохнул, распластавшись по полу уже в позе звездочки. Такие люди, как Рада, его нервировали. Рада была распорядительницей Аукциона, через нее проходило большинство сделок. Она устраивала мероприятия, контролировала организацию Аукциона, словом, занималась всем, для чего требовались впечатляющая внешность и подвешенный, в меру наглый язык. Она знала все о горожанах, их текущих любовях и нелюбовях. В Аукционный Дом Рада попала гораздо раньше Варлама, а еще она раньше многих получила первую душу. Рада обожала напоминать Варламу, что с Н.Ч. у них дела давние. Сам Н. Ч., человек скрытный и немногословный, позволял Раде травить историю их знакомства как старую байку. «Я ей должен. Прогресс его знает сколько», – объяснял он.
Байка была следующая. Н.Ч. с Радой вместе учились на медицинском, общались тесно: Рада воровала конспекты Н.Ч. и не давала ему прохода, уж больно глаза голубые. После окончания университета Н.Ч. то исчезал, то появлялся, уследить за ним у Рады не получалось, но однажды он обратился к ней с просьбой разобраться с делами Аукциона в обмен на безлимитные пересадки душ: «Это вопрос смерти и бессмертия».
Рада наслаждалась каждым мгновением своих недосказанностей, и умолкала. Ясно, что с той поры, семьдесят с чем-то лет, Рада от хозяина Аукционного Дома ни на шаг. Рада застала время, когда Прогрессивный Центр выселили с главной площади и отправили в приземистый особняк на другом берегу реки, участвовала в первых торгах и видела всё-всё. У Варлама этого не было, но он верил, что впереди еще больше и он стал частью этого «больше», куда более важной, чем Рада.
Раду несложно было вывести из себя: как и у всех, кто сидит на душах, ее эмоциональный фон оставлял желать лучшего. Варлам и сам был таким же, только он – от природы, а она – наркоманка.
Однажды подселив душу, реципиент обязан раз в два года (срок приблизителен и уточняется индивидуально) повторять процедуру, иначе дело кончится неприятностями: выпадение волос, ногтей, неконтролируемые дефекация и мочеиспускание, наконец смерть. Последняя всегда наступала. В своих ранних исследованиях Н.Ч. писал, что после одной пересадки для реципиента жизненно необходимо обновлять содержимое собирающего кристалла. Простыми словами (с людьми нужно говорить проще и проще), с внедрением новой души в организме происходили необратимые изменения. Вмешательство в естественные процессы активировало внутреннюю бомбу замедленного действия. Как следствие, адекватное функционирование организма без новых пересадок было невозможно. Жизнь превращалась в борьбу с хронической потребностью в душах.
Некоторым сносило башню. Душевные наркоманы в Городе не то чтобы редкость, но торчать на душах дорого. Впрочем, души изначально рассчитаны на тех, кто мог себе их позволить. Люди, ведущие «разгульный образ жизни» (критерий разгульности определялся одним из важнейших законов Города, Законом о непристойностях), очень быстро истрачивали ресурсы пересаженной души. Им становилось мало. Ощущения притуплялись, побочные эффекты, которые обычно возникали сразу после операции, возвращались при душевной ломке. Варлам видел, как это бывало с Радой. Она не стеснялась вламываться в его кабинет посреди рабочего дня, во время обеда или после смены. Рада стояла в дверях и дрожала так, что лацканы пиджака ходили ходуном, и, когда она говорила, было видно, как болтало челюсти, будто винтики раскрутили.
– Ты можешь… Можешь… Достать мне? Нужно. Сейчас нужно.
Ломка делала Раду вежливой, она беспомощно скребла голые ключицы, запястья. Несколько раз ее рвало прямо у Варлама в кабинете. В такие моменты Варламу становилось чуточку ее жаль, и он соглашался, выдергивал донора из списков. На операции Варлам держал Раду за руку, и она сжимала его ладонь колотящейся хваткой, пока не наступало облегчение, блаженная эйфория свежей души.
– Спасибо, – шептала Рада и добавляла через несколько секунд: – Тепе’ь отвали.
И все по-старому. Рада делала пересадки по восемь раз в год. Сколько Варлам ни подбирал доноров, сильных, качественных, ведущая избалованная душа Рады быстро высасывала все. То была не прихоть – досадная необходимость. Варлам засекал время между ее ломками: промежутки сокращались, тело, пребывая в постоянном стрессе, изнашивалось, и каждый раз Варлам думал, что Рада не то что до ста пятидесяти лет – до следующей операции не доживет. И когда она смотрела на него с такой насмешкой, Варлам очень на это рассчитывал.
– Ну и что?
– Мне звонили из технического отдела. Сообщили, что отмыли к’овь и утилизи’овали т’уп, но в мо’ге жалуются. Ты знаешь, они те’петь не могут зайцев.
Зайцами в морге называли оболочки или трупы, которые поступали к ним незапланированно. Незапланированные оболочки – возмутительная редкость, трупы – производственные излишки. И если к зайцам со стандартной смертной казнью относились терпимо – с эвтаназией разбираться несложно, то нестандартная – это всегда сюрприз, содержание которого напрямую зависело от настроения Н.Ч.
Варлам знал, что не имел права, но не сдержался:
– Эта тетка из морга вечно задерживает все на свете! Ей и зайцы не помогут ускориться.
– Ага. Ва’лам, ты какого че’та ассистента заст’елил? Опять.
– Он нарушил пункт третий, подпункт третий Устава. Я не мог иначе. Решительно не мог.
– Н.Ч. тебе не пове’ит. – Недовольство Рады нарастало, и Варлам громко цокнул языком, чтобы еще позлить ее.
– Ему нет дела до какого-то ассистента. Пальнул немножко. Стандартная смертная казнь иногда слишком стандартная… Эвтаназия – скука.
Рада закатила глаза:
– Нет, Ва’лам, Н.Ч. волнует твое состояние. С тех по’ как ты узнал о п’едстоящем Аукционе, это уже т’етий ассистент. Т’етий, неугомонный ты паскудник, мне что, отоб’ать у тебя пушку?
– Когда ты сделала это в прошлый раз, пришлось одолжить у технического отдела топор.
Повисла короткая пауза. Неловкость раздулась, превратилась в шар, а затем лопнула. Такие люди, как Рада и Варлам, не сильно от нее страдали.
– Н.Ч. поп’осил пе’едать. Еще одна подобная выходка, и он отст’анит тебя от Аукциона.
Варлам тут же собрался, подскочил и подошел к Раде почти вплотную. Теперь он гораздо лучше видел ее точеное лицо с морщинками в уголках глаз, слышал затхловатый запах парфюма, от которого подташнивало, но едва ли Варлам заметил все это за бешеными толчками, которые выдавало его тахикардическое сердце. Пять лет назад Н.Ч. забрал Варлама из Кварталов, уже четыре года он возглавлял Банк Душ, и только один раз его в самом деле отстранили от Аукциона. Тогда Варлам совсем выключился, все твердил, что у самцов бобра секрет желтого цвета, а у самок – серого, и не узнавал Умницу-616.
– Я знаю, где я. Кто я, – процедил Варлам, едва сдерживаясь.
– Так будет лучше. Для тебя п’ежде всего.
Н.Ч. тогда тоже так сказал и приставил к квартире Варлама вооруженных ударников, чтобы наверняка. Варлам несколько дней провел запертым в четырех стенах и собственной голове. Возможно, он впервые почувствовал, каково было маме, когда они ее оставляли вот так – запертую. Это кажется безопасным, человечным, но клетка остается клеткой. С тех пор Варлам не пренебрегал лекарствами, разве что перед Аукционом, хотя осечки все равно случались. Один маленький выстрел, подумаешь.
– Он не сделает…
– Ага, сделает. – Рада перебила его быстро и решительно.
Н.Ч. не бросался угрозами, которые не мог воплотить в жизнь. Варлам замолчал, потом дернулся. Тик-тук-тук. Оглянулся на Умницу-616, хотел попросить о помощи. Тик-тук-тук. Ненадолго он снова оказался там. Дверь, которая не откроется. За большими окнами – движущийся мир, собственные мысли едва за ним поспевали, а внутри его тюрьмы – неподвижность за желтыми занавесками. Или это что-то из другого измерения? Нет, занавесок давно не было.
– Де’жи себя в ‘уках. И вот еще. – Рада протянула Варламу записку. – Н.Ч. п’инял ’ешение. Твоя сцена на пе’егово’ах никого не убедила.
Варлам нехотя взял бумажку. Н.Ч. передавал личные сообщения из рук в руки, в этом отношении он по-прежнему не доверял виртуальным системам. У Варлама затряслись коленки. Тик-тук-тук. Листочек со строгим прямым почерком.
Главе Банка Душ Варламу Кисловскому
Я всегда говорил, что твои заигрывания с лекарствами – блажь. Ремиссия для тебя возможна при строгом соблюдении врачебных рекомендаций. Но ты и так об этом прекрасно знаешь.
Твои выходки доставляют мне все больше неудобств. Предупреждаю: это была последняя замена ассистента в текущем сезоне торгов. Городской университет их выпускать не успевает, как ты их стреляешь.
И еще. Отнесись спокойно. То, что ты устроил на пересмотре договора, – ни в какие ворота, слышишь? Я напоминаю, что все решения по душам – за мной. Твое довольство или недовольство меня мало волнует.
Решение принято. Вот оно.
Сообщаю, что требуется подготовить одну душу в особом порядке (условие Короля меня вполне устроило). Хотел сказать тебе, прежде чем придет официальное распоряжение. Никаких протоколов, письменных отчетов. Одна душа для нового Короля Кварталов – Адриана, сына Бульдога. Конечно, теперь не так: Адриан Градовский. Одним Королям в Кварталах дозволены фамилии. Любопытнейшие люди.
P.S. Я все понимаю, Варлам. Но это было давно. Прошлое должно оставаться в прошлом.
Попасть в Город можно через четыре главных поста – западный, восточный, северный и южный. Пост – это огромные распашные ворота в Стене, пункты досмотра и усиленная охрана из штурмового отряда ударников. Ударники работают с про-псами. Черные про-псы обнюхивают грузовые машины, обходят очереди желающих попасть на другую сторону жизни, бросаются на всякого, кто осмелится нарушить протокол проверки. У про-псов узкие морды и чешуйчатые головы, длинная клочковатая шерсть растет только на загривке. У про-псов профиль, как у рептилий, и массивные когтистые лапы.
Южный и восточный посты служат для транспортировки различных грузов между Окраинами и Городом. Именно эти посты имеют ключевое значение для всех логистических операций, они обеспечивают выживание Города. Все производства еще на этапе формирования Города были вынесены в Окраины, обширные районы за линией Кварталов, чтобы снизить экологический ущерб для Города, а также локализировать технологические мощности в пределах одной территории. Все жители Окраин работают на заводах, фабриках, комбинатах, фермах, в теплицах. Материальное вознаграждение редко превышает когда-то установленный прожиточный минимум, еще работники получают процент производимой продукции. Внутри Окраин налажена система: кусок мяса можно обменять на несколько буханок хлеба, литр молока и немного овощей. Точные расценки известны лишь местным жителям, всем остальным сформировавшаяся система выживания неинтересна. Единственная возможность сорвать куш – стать донором, пожертвовать свою душу, тогда семье донора будет выплачена крупная компенсация, и на эти деньги семья сможет существовать довольно долго. Доноров в Окраинах считают героями, но это скорее безысходность, попытка украсить ореолом благородства банальное жертвоприношение.
Раньше на южном и восточном постах постоянно происходили столкновения между ударниками и местными из Кварталов. Сообщение то и дело прерывалось, перебои в поставке продовольствия и других товаров нервировали Власть Города, состоящую из Совета (его члены придумывали законы) и Управленцев (следили за исполнением законов). Тогда и был заключен первый Договор между Советом и Королем Кварталов. Поскольку власть в Кварталах менялась часто, Договор постоянно пересматривался, но его существование все же сократило до минимума количество набегов на южные и восточные ворота.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
