Наследница оливковой рощи

Глава 1

В доме Солона в этот час царило затишье. Умолк шумный гинекей (прим. автора – женские комнаты) – для симпосиев хозяина в андроне (прим. автора – зал для мужских собраний) было ещё рано. На кухне готовился ужин, рабы убирали многочисленные помещения богатого господского дома.

Солон нажил своё состояние на торговле скотом; под старость он сделался сластолюбив и охоч до разного рода увеселений. За домом, на большом участке, велел выстроить отдельный дом со своим внутренним двором для гладиаторов и развлекался тем, что ставил своих рабов на бои. Выигрыши не были так уж важны, скорее – азарт, разгоняющий кровь в его стареющем сердце, зажигающий прежний юношеский задор в глазах.

Слуги жили в задних комнатах дома, рядом с кухней. Молодые служанки старались не попадаться на глаза Солону, к старости питавшему слабость к юным телам. Не одна девица плакала в комнате для прислуги после его грубых ласк.

Жена Солона, когда-то первая красавица семивратных Фив, Иантина, знала о пристрастиях мужа и не раз глотала злые слёзы, когда престарелый супруг устраивал себе очередное развлечение.

Кто мог спорить с богатым Солоном, входящим в правящую верхушку славного города, обласканного богами и людьми? Чьи плодородные долины воспевались во всей Элладе.

Я сидела на заднем дворе, очищая песком хитру, кухонный горшок. Мысли витали вокруг моего хозяина и этого дома. И немудрено. Я не родилась в Фивах, не переехала и не была продана на невольничьем рынке. Я обычная девушка из маленького городка, Семёнова Юлия Владимировна, типичная жительница двадцать первого века. Как и все мои сверстницы: окончила школу, поступила в институт, и после практики мне повезло устроиться технологом пищевого производства. Работу свою любила, следила за всем начиная от качества сырья, заканчивая дизайном упаковки. Директор этим бессовестно пользовался, при каждой возможности, заваливая меня новыми обязанностями, но жаловаться не приходилось. Во-первых, занятость отвлекала меня от неустроенной личной жизни, во-вторых, платила наша Аделаида Эдуардовна исправно, не скупясь. Так что, в скором времени я смогла купить себе в ипотеку небольшую двушку и обзавестись недорогим подержанным автомобилем. На нём-то я и угодила в эту странную историю.

Поздним вечером, после работы я спокойно ехала по трассе в сторону дома, когда на перекрёстке мне навстречу вылетел грузовик. Последнее, что помню: обезумевшие от страха лицо водителя и слепящий свет.

Очнулась я в комнатах для слуг. Голова была забинтована, правая рука сломана, как и несколько рёбер. Надо ли говорить о том ужасе, что настиг меня, когда осознала, что не помню ни людей, ни места, ни языка, на котором со мной говорят?

Мучительные боли в разбитой черепушке сказывались на зрении. Какое-то время не могла даже чётко разглядеть лица ухаживающих за мной. И от этого обстоятельства приходила в ещё больший ужас при каждом своём пробуждении.

Как мне потом удалось выяснить, меня, то есть предыдущую хозяйку, теперь уже моего тела, не так давно купили в помощь старой Класо, главной служанке и бывшей кормилице госпожи. На второй день моего пребывания в этом доме я попала под копыта разъярённому жеребцу хозяина, которого укусил овод. Коня от меня отогнали, но саму еле выходили.

Это, наверное, меня и спасло от расспросов и подозрений. Несколько недель я восстанавливалась и не разговаривала с остальными, слушала и привыкала к чужой речи. А потом заново училась ходить. Моё элементарное незнание быта списали на травму головы и махнули рукой, отправив на самую простую и грязную работу.

Повезло, что хозяйка, госпожа Иантина, никогда не скупилась на врачей для слуг и вообще обращалась с нами ласково. Лекарь вылечил переломы и от них не осталось даже воспоминаний.

И вот теперь, я Семёнова Юлия Владимировна, сидела на земле в древнем городе Фивы и тёрла горшок. Здесь меня знали под именем Мелисса.

Замечтавшись, не заметила, как ко мне подкралась злая, как кобра, Фрона:

– Опять витаешь в облаках, дрянная девчонка! – она схватила меня за ухо, рывком развернув голову к себе, – долго я буду ждать свою хитру?

От боли слёзы выступили на глазах:

– Уже готово, Фрона, сейчас, только сполосну.

– Сейчас, – передразнила она, скривив полное лицо, вечно сальное, с расширенными порами, – что я хозяину скажу, если не успею приготовить вовремя ужин? Утащит ещё в свою спальню.

Фрона заправила за ухо прядь светлых волос, блеклых и редких. Я не сдержала смешок, представив, что Солон позарился на оплывшую от непомерной еды кухарку. И тут же получила оплеуху.

– Чего скалишься, дитя змеи?

Молча ополоснув горшок, подала его Фроне. Та, напоследок наградив меня ещё более «лестными» прозвищами, ушла на кухню, бросив:

– Отнеси еды гладиаторам.

Я поморщилась. Ходить в казармы к бойцам не любила. Сами такие же бесправные, как и простые рабы, они никогда не обижали прислугу. В отличие от их ланисты, надсмотрщика за гладиаторами.

Зен славился своим жестоким нравом, и если гладиаторов – товар хозяина, он берёг, то с нами не церемонился. Мог зажать в укромном уголке, и это не самое худшее. Рано постаревший от изнурительных боёв, весь покрытый уродливыми шрамами, с отсечённым кончиком носа, так что ноздри были почти не прикрыты – всё это делало его похожим на мерзкого борова. От смрада гнилых зубов из его рта можно было с лёгкостью шлепнуться в обморок. К тому же он любил приложиться к дешёвому вину, отчего лицо Зена было одутловатым в красных прожилках, с пожелтевшими белками глаз. Брился он по старой привычке наголо, ещё больше усиливая сходство со свиньёй.

Носить пищу входило в обязанность трёх служанок, но чаще всего выпадало мне. Зайдя на кухню я подхватила корзину с хлебом и отправилась в казармы.

Устроены они были так же, как и хозяйский дом, только не в пример скромнее. Все комнаты выходили во внутренний двор, где и проводились тренировки. За большой столовой располагались спальни ланисты и лекаря, он у бойцов был свой. Далее шли каморки воинов. В конце располагались клетушки без окон, куда запирали провинившихся гладиаторов.

Выглянув из-за угла, осмотрела площадку, Зена видно не было. В этот час бойцы мылись перед ужином на задворках. Двор оказался почти пуст. Я быстро прошла в столовую, оставила на столе корзину с хлебами и вернулась на кухню. Подхватила хитру с кашей, вторую взяла сама Фрона:

– Помогу тебе, а то будешь тут весь вечер ходить, – злобно бросила она, скрываясь за дверью.

Я облегчённо вздохнула: лучше уж компания Фроны, чем вечные щипки Зена. Мы отнесли кашу, осталось только подать варёные овощи. Очередной мой рейд не был таким удачным. Тяжёлое блюдо всё норовило выскользнуть из рук, шла осторожно, боясь опрокинуть снедь. В дверях столовой стоял Зен.

– Ну, ну. Наконец, наша Мелисса соизволила принести еду, – он постукивал коротким хлыстом по ладони, – отрядили нам убогую.

Я молча переступила порог, когда почувствовала подставленную подножку, и улетела бы вместе с блюдом, если бы в этот момент не подоспел Атрей, один из гладиаторов. Он поймал меня вместе с тарой, придержал овощи. Помог дотащить всё до стола и бросил на Зена неприязненный взгляд. Перечить ланисте бойцы не могли. Это жестоко каралось плетью. Здесь, в казармах, Зен был царём и богом.

– Ты цела? – взглянул на меня серыми глазами Атрей.

– Да, спасибо, – я оправила короткую эксомиду (прим. автора – туника, оставлявшая открытыми правое плечо и руку, одежда рабов и трудового люда).

Ланиста не посмел преследовать меня при Атрейе и, воспользовавшись неожиданной защитой, я бегом умчалась назад. Мне ещё кормить наших элитных бойцов. Тройка лучших гладиаторов жила при доме, неслыханная щедрость от хозяина. Комнаты их были рядом с нашими, но и это отличало бойцов от других. Иногда Солон звал их на симпосий, хвастаясь перед гостями силой и красотой атлетов.

Впрочем, рацион элиты составляли те же хлеб, каша и овощи. Мясо гладиаторам давали только перед боем. Единственное послабление – вино и женщины, последних к ним приводили раз в неделю.

Справившись с делами, присела на заднем крыльце. Непонятная жизнь, непонятные нравы. Я постепенно привыкала к другому укладу в новом теле. Но до слёз тосковала по своей прошлой жизни. Чего мне не хватало? Любви? Пф-ф. Вот уж мелочи, по сравнению с участью рабыни. Если бы мне сейчас кто-нибудь предложил вернуться и жить, как прежде, я бы душу продала, вместе с почкой.

Глава 2

По ночам чаще всего не спалось. Потом весь день я ходила разбитая, отчаянно зевая. Но стоило мне остаться в своей каморке одной, как воспоминания о прошлой жизни и события прошедшего дня захватывали меня, не давая иной раз сомкнуть глаз.

Я, кажется, уже привыкла к этому дому и его обитателям. Но было ещё много вопросов. В каком времени очутилась? Что ждёт впереди: войны, голод, смена власти? Моих знаний хватило только на то, чтобы определить страну – Греция.

Стараясь слушать всё, о чём говорят вокруг, поняла, что угодила в тот исторический период, когда страна делилась на города-полисы, с более-менее автономным управлением. Так и в Фивах – главном городе Беотии, одной из провинций страны, властвовали беотархи. Что-то наподобие нашего президента, сроком на один год. В помощь им избирали совет, состоящий из четырёх коллегий. Надо ли говорить, что власть принадлежала самым богатым и знатным горожанам? Куда входил и Солон.

От него я узнала политическое устройство города, об экономической жизни, хотя и не всё ещё было доступно моему пониманию. Греческий, язык непростой. К тому же в Фивах разговаривали на нескольких диалектах, порой заметно отличавшихся друг от друга: эолийский, ионийский, аттический, но больше говорили на койне – своеобразный общеупотребительный язык. И всё это ветви одного греческого! Порой я не могла понять того или иного гостя, если он обращался ко мне с просьбой. Поначалу у меня мозги к вечеру пухли от новых слов и понятий. Но судя по всему, моё тело запомнило не только физические реакции, но и сохранило хоть толику памяти языковой. Речь казалась интуитивно понятной и училась разговаривать я быстро. Через неделю проживания в доме уже могла сносно объясняться с людьми.

В самом городе я бывала мало, но меня впечатлила монументальная архитектура, внушительная крепостная стена, которой по кругу были обнесены Фивы. Мне довелось за это время лишь раз покинуть жилище, сопровождая старую Класо до ближайшего рынка.

Но и сам дом поражал воображение. Ворота вели в обширный перистиль – внутренний двор с колоннами; посреди него располагался большой, но неглубокий бассейн, дно которого выложили цветной мозаикой, изображавшей каких-то морских дев. Назначение его было не только эстетическим: в знойные дни вода давала прохладу, спасая от жары.

Сам дом выстроили так, что все комнаты выходили во внутренний двор, за исключением крыла, где жили слуги.

Насколько можно было судить по одежде горожан и обустройству особняка, мне «повезло» попасть в Древнюю Грецию, может, эпохи самого Платона или Аристотеля. Судить трудно, поскольку счёт времени здесь свой, и понять, с каким годом нашего летоисчисления он совпадает, мне не удалось.

Что ещё удивило и обрадовало меня – развитая система канализации. Вода свободно поступала в дом, в купальни хозяев, бассейны и даже на кухню. Драить горшки во дворе Фрона посылала меня скорее из вредности. По рассказам слуг, я поняла: даже в небогатых домах есть водопровод, проложенный от двух рек – Исмены и Дирки.

Купальни господ располагались в глубине дома: у каждого своя, одна на женской, другая на мужской половине. Для слуг устроили отдельную ванную комнату.

Мыла не было, как и горячей воды, перед омовением её (воду) следовало нагреть, потом намазаться оливковым маслом, подождать немного и смыть водой с мелким песком. У господ для смывания использовался бронзовый или серебряный скребок. И в средство для купания им добавляли драгоценный мирт, жасмин, кедр и другие эфирные масла.

Местные модницы благоухали так, словно только что вышли от парфюмера. Служанки ежедневно растирали их тела смесью драгоценных масел.

Наш дом часто посещали самые высокопоставленные гости, и поначалу меня поражали одеяния мужчин и женщин. Тончайшие ткани, плотные или лёгкие, как паутинка. Обилие драгоценностей: перстни, фибулы, диадемы, изумительной работы, кулоны и подвески, серьги. Ни одна женщина не останется равнодушной к прекрасным украшениям, а мне, так и подавно, приходилось придерживать челюсть при виде оправленных в золото рубинов, сапфиров, гранатов и прочих драгоценных камней в изящных ожерельях, браслетах, поясах и даже сандалиях.

Роскошь буквально коснулась всего: серебряной посуды, цветной мозаики полов, росписи на стенах, тончайших занавесей на окнах и дверях. Солон не жалел денег на убранство. Но всё было исполнено с тончайшим вкусом, чувствовалась рука хозяйки. Безо всякой излишней вычурности или помпезности.

Госпожа Иантина лично выбирала всё для дома, включая посуду и предметы самой обыденной утвари. Следила она и за слугами. Как я поняла из разговоров, не везде хозяева были так ласковы с рабами, кем мы, по сути, и являлись. Нас хорошо одевали и кормили, не морили на чёрной работе, не издевались. У каждого имелась пусть и крохотная, но своя комната. Да, хозяин был не прочь провести иной раз ночь со служанкой, но в других домах обращались куда как хуже. Рабы не считались за людей, скорее за предмет мебели, способный говорить и двигаться.

Украдкой я иногда смотрелась в большое бронзовое зеркало, стоявшее в спальне госпожи. Увидев себя впервые – испугалась: запавшие глаза с чёрными кругами, тощее нескладное тело, жидкие волосы. Постепенно жизненных сил прибавилось, что не могло не отразиться и на внешнем облике. Локоны отросли и приобрели шелковистый блеск; лицо округлилось, перестали выпирать скулы, как у скелета; фигура приобрела приятные очертания. И хотя я всё ещё была очень субтильной, моё сложение напоминало тело совсем юной девушки, лет семнадцати, когда спящая женская красота только готовится к своему пробуждению.

Я перевернулась на другой бок, вздохнула. Опять не получится поспать. Мозг тщательно обдумывал и раскладывал по полкам всю полученную за день информацию. Сегодня был большой симпосий, закончившийся далеко за полночь. Солон пригласил танцовщиц, певцов, поэтов и музыкантов для увеселения гостей. Спрятавшись за занавеской, я слушала и смотрела на все эти представления для богатой публики.

В андроне ярок горели треногие светильники, столы ломились от яств, стульев не было, гости принимали пищу полулёжа, на панелях, устроенных вдоль стен, что-то похожее на длинные лежанки.

В центре зала установили импровизированную сцену. Здесь танцевали молодые девушки, воспитанницы храма Афродиты, почти обнажённые, не считая цветных лоскутов на бёдрах. После них, когда гости немного утомились, вышли певцы и поэты, по очереди услаждая слух приглашённых.

– Почему я не вижу твоих любимчиков? – усмехнулся один из гостей, обернувшись к Солону, – где же гладиаторы, которыми ты так гордишься?

– Не время сегодня хвастаться их мускулами, Власис, – чуть скривившись, ответил Солон, – завтра важный бой, они отдыхают перед сражением.

– Как же я мог забыть? – шутливо ударил себя по лбу гость, – говорят, Динасий привёз нового бойца из далёкой страны, страшного варвара, чья кожа темнее ночи. Ходят слухи, что он не проиграл ни одного боя. До этих пор.

– Если боги будут милостивы, завтра мои гладиаторы это исправят, – уголком рта холодно улыбнулся хозяин.

– Кого ты поставишь против него? Быстрого Креона или отважного Линоса? А может, своего неукротимого Олкимоса?

Солон нахмурился:

– Я не видел, на что способен воин Динасия. Решу завтра на месте, когда гладиатора представят к бою.

– Динасий, ставит на него талант (прим. автора – 26 килограммов) серебром, – ехидно заметил Власис, устроитель и распорядитель гладиаторских сражений.

Солон чванливо поджал губы:

– Бывало, мои гладиаторы приносили мне талант золотом. Тебе ли не знать, эдил (прим. автора – устроитель боёв)? Ведь ни один золотой не прошёл мимо тебя, пополняя и твою казну.

Власис хитро улыбнулся:

– Удача переменчива, Солон.

Я слушала, стараясь вникнуть в каждое слово, когда почувствовала, как в моё ухо вцепилась крепкая мужская рука:

– Подслушивать вздумала, мерзавка? – надо мной, словно коршун над цыплёнком, стоял Хорус, смотритель над слугами.

Не в добрый час дёрнуло меня наблюдать за пиршеством. Хорус не спускал провинностей, и если госпожа Иантина снисходительно относилась к нашим промахам, то он не прощал даже мелкого огреха, устраивая персональный ад.

– Мне так хотелось посмотреть на танцовщиц, господин, – пропищала я.

– Прячешься, как воришка, чтобы наблюдать за блудницами. Наверное, воображаешь, что их жизнь легка? Внимание мужчин, деньги, драгоценности. Только все они заканчивают свои дни в канаве. Впрочем, тебе там самое место.

Он больно ущипнул меня за руку и волоком потащил к комнатам слуг.

– Иди к себе и до утра не показывайся.

Лицо старого Хоруса “украшала” бородавка на брови, отчего чудилось, будто его взгляд всегда преисполнен злобы. Смотритель ещё долго ворчал мне вслед, потрясая в гневе худыми руками, с обвисшей пергаментной кожей. Я же быстро добежала до каморки, нырнула под лёгкое, старенькое покрывало, и до рассвета грезила о чём-то своём.