Глава 6
Когда я говорила, что Судьба – вагончик скромный, я не шутила. Можно свесить ноги с крыльца и, привалившись к стенке, задрав голову, смотреть в чернильно-синее небо.
Здесь прохладно – нет ни костра, ни плотной скученности человеческих тел, и душная влажность последних дней лета немного спадает. Со стороны деревни веет ветерок, смывая с нас городские запахи. Мы жуем пирожные, и нам подмигивают далекие бриллиантовые звезды. Выпечка даже вкуснее, чем была до того, как помялась, – нежная, сладкая, чуть пряная.
Но это все равно не тот дом – не настоящий дом.
– Слушай, Силс…
Мне не нравится взгляд Исольды – почти черный, как намоченная дождем земля. Она откладывает вилку.
– Все в порядке?
Я и не заметила, что она за мной наблюдает. Кажется, моя маскировка сползла, обнажив трещины, сквозь которые просачиваются все слабости, когда я думаю о доме и обо всем, что мы потеряли. Я снова трогаю флакончик на кожаном шнуре и вытаскиваю его из-под воротника.
Делаю глубокий вдох, стараюсь, чтобы голос не дрогнул. Мне даже удается насмешливо-строгий взгляд.
– Нельзя сокращать уже сокращенную форму имени. Бессовестная.
Она расплывается в коварной улыбке.
– Но тебе же нравится. – Веселье сразу же сходит с ее лица, но глаз она не отводит. – Правда, что случилось? Я же вижу, что дело не только в сегодняшнем бардаке, так что не пытайся отмазаться.
Я скучаю по дому. Это не выразить словами. Я молча смотрю ей в глаза, взгляд которых нежнее, чем любых других во всем мире. Слова не нужны – моя сестра смотрит на меня и знает, о чем я думаю.
Да, я скучаю по дому. Скучаю так, как будто у меня живьем вырвали кусок сердца. Мы покидаем этот город, приютивший нас на большую часть весны и лето, но вернуться домой все еще не можем. Мне так не хватает знакомого размеренного ритма жизни с родителями. И еще я знаю, что они не будут – не смогут – скучать по мне так же.
Я сжимаю флакон так сильно, что пальцы белеют. Это из-за меня мы брошены на произвол судьбы. Из-за моей бесконтрольной, разрушительной, опасной магии, сделавшей меня преступницей еще до того, как Исольда впервые взглянула на отмычки.
Каждый день я отчаянно тоскую по дому. А в такие дни, как сегодняшний, – особенно.
Я почти непроизвольно приваливаюсь к плечу Исольды. Она покровительственно склоняет ко мне голову, кончики ее темных волос щекочут мне нос.
– Хочешь, расскажу тебе историю, как Мами и Папа тебя удочерили?
Еще одна традиция – каждый день рождения рассказывать об этом. В ее голосе слышится улыбка. Настоящая или вымученная?
– Ты все равно не свидетель тех событий. – Я разжевываю еще кусок пирожного. – В смысле, ну что ты можешь помнить? Тебе был от силы месяц.
– Откуда тебе знать?
– И сколько же тебе было?
– Столько, что уже и не вспомнить.
Я прыскаю.
– Ладно, рассказывай.
Пока она жует, повисает пауза.
– Так вот, – начинает она с набитым ртом, – если честно, то я, конечно, не помню. Но, как мне рассказывали, уже с самого начала, еще в младенчестве, было ясно, что ты подменыш. Мами, в конце концов, насмотрелась на младенцев. И не вздумай сказать, что у новорожденных еще не сформирована личность, потому что если так, то одной из нас здесь бы не было.
Я десятки раз помогала нашей матери, городской повитухе, принимать роды, пока люди не узнали, что я подменыш, и зареклись подпускать меня к детям ближе, чем на пушечный выстрел. До этого момента я уже успела стать в некотором роде экспертом.
– Даже не собиралась, – встреваю я.
Исольда хмыкает:
– Ну разумеется. – Она откладывает вилку и руками сует в рот пирожное. – Мами беспокоилась, что станет с ее второй дочерью, и потому решила самостоятельно меня найти. На поиски она отправилась ночью – зная, что иначе Папа постарается ее остановить. Она три дня шла по лесу, примотав тебя к своей груди.
Чертоги фейри вплетены в наш мир, они лежат слоями полотна, на которых гобеленовыми нитями переплетаются жизни. В определенных точках эти нити прошивают несколько миров сразу. Некоторые полотна изъедены дырами, позволяющими легко проскальзывать между мирами. Мами отправилась в лес, расположенный вдоль южной границы нашего города. В целом – довольно безопасный, если не сходить с тропы. Поговаривали, что в чаще леса можно было внезапно провалиться из мира человеческого в мир фейри, даже не заметив этого, пока не станет слишком поздно.
Каждый год мама рассказывала нам эту историю.
И каждый год она отказывалась признаваться, что именно увидела в том лесу.
– И три ночи, – добавляю я.
– Я как раз собиралась об этом упомянуть. Может, сама будешь рассказывать?
Я лениво болтаю ногами в воздухе. Ветерок доносит со стоянки запах горящего костра и отзвуки смеха. Я вроде бы успокаиваюсь.
– Нет, давай лучше ты.
– Она, наверное, шла с таким видом – ну, ты знаешь, какое лицо она умеет делать. – Лицо Исольды вытягивается в почти утрированной маминой гримасе «Ты сама отлично знаешь, что натворила».
Я смеюсь:
– Знаю, я же попадалась из-за твоих шалостей.
Исольда игнорирует мою ремарку.
– Значит, оказалось, что это одинаково действует и на пятилеток, и на двор фейри.
Улыбка медленно сползает с моего лица.
Технически, мир фейри делится на две части: одной правит Благой Двор, в этом мире царят радость, порядок и галантность, вечное лето и зелень дубрав; другая же подчинена Неблагому Двору, погрязшему в хаосе и борьбе за власть. Они – не добро и не зло, потому что все фейри сосредоточены в первую очередь на себе самих. Но те смертные, которым удалось выжить при Благом Дворе, хотя бы потом слагают о нем песни и стихи.
Как наша мама. Она никогда не говорила, куда именно попала, но похоже, что именно в Благой Двор. В конце концов, она не просто оттуда вернулась – она вернулась именно с тем, за чем туда пришла.
– Она проявила такую поразительную настойчивость, что это растрогало фейри, так что они пошли на небольшую уступку и предложили ей… – Исольда дошла до самой главной части рассказа. – …«Выбирай одного ребенка. Один – твой, один – от фейри. Ты уйдешь отсюда с тем, которого выберешь сама. Так что будь внимательна».
Я закрываю глаза, воображаю происходящее. Мами стоит перед толпой фейри, ее глаза горят праведным гневом, а они ждут ее решения.
И наша мама, ни секунды не колеблясь, достала нас обеих из сплетенных фейри колыбелек и нежно прижала к себе своих новорожденных дочерей.
– А потом она спокойно и тихо сказала: «Я пришла забрать у вас свою дочь. Но я не соглашалась отдать вам ту, которую удочерила». Отличное пирожное, Сили.
Исольда делает паузу, чтобы откусить еще кусочек. Я слегка ее бодаю.
– Да, да. Рассказывай дальше!
– Не командуй, – ворчит она, но продолжает: – Она не смотрела в их сияющие глаза, не ждала позволения. Она просто развернулась и пошла прочь, понимая, что лучше не оборачиваться. И принесла нас домой.
Я улыбаюсь.
– А Папа уже места себе не находил. Он настолько обрадовался, что она вернулась, что чуть не задушил нас всех в объятиях. – Голос Исольды смягчается. – Потом он подхватил тебя на руки, прижал к себе. Они осмотрели нас обеих и решили, что мы – идеал.
Я представила нас в младенчестве. Представила, что я – идеал. Нас двоих – со складочками, с пухлыми щечками, с папиными темными вихрами, на руках у родителей, рядом, вместе, в своем родном месте.
– Папа до этого момента не осознавал – потому что нехватка сна его измучила, – но, взяв тебя на руки, он понял, что нашей семье чего-то не хватало. И именно ты закрыла эту брешь.
У меня в горле собирается комок, мешает дышать, никак не проглатывается. В уголках глаз скапливаются слезы. Я разворачиваюсь и заглядываю сестре прямо в глаза.
– С днем рождения, Исольда.
Она смотрит на меня и отвечает:
– С днем рождения, Сили.
По моему лицу бежит слезинка. Я смущенно стираю ее.
– Прости, я…
Я просто так сильно по ним скучаю.
Слова снова застревают в горле.
– Знаю, – шепчет Исольда и обнимает меня. – Я тоже.
У меня ручьем выплескиваются слезы и течет из носа. Я всхлипываю.
– О! – Ее лицо расплывается в дурацкой ухмылке, как будто она придумала, чем высушить этот водопад – не знаю, образно или буквально. – На, вытри.
Она вытаскивает из кармана шелковый платочек, которого я у нее прежде не видела.
– Когда я его стащила, он точно был чистый.
Смеясь сквозь слезы, я принимаю платок и вытираю лицо.
– Исольда?
Она только что запихнула в рот последний кусок пирожного, отставила тарелку и теперь слизывает мед с пальцев.
– М‑м-м?
– Думаешь, у нас получится? Начать все сначала… семьей.
Исольда мгновенно преображается – сама собранность, решительность, строгость статуи, взгляд куда-то мимо меня.
– Да, – тихо говорит она и на этот раз не смотрит мне в глаза, потом тянет ко мне руку. – Дай посмотреть.
Я показываю ей ладонь. Стрелка компаса колышется в такт движению кисти. Исольда пробегает пальцами по рисунку, хмурит брови.
– Мы же все его трогали, – бормочет она. – Почему именно тебе досталось?
Я постукиваю ногой по ступеньке и молчу. Я знаю, что через мгновение до нее дойдет, чем я отличаюсь от остальных присутствовавших.
– Ах да. – Пауза. – С тобой точно все нормально?
– Да, – вру я. Мне не больно, мне просто очень неприятно, что во мне поселилось нечто постороннее. Я трясу головой, не доверяя словам, которые вот-вот сорвутся с моих губ. – Нет. То есть нет, мне не больно. Да, я в порядке. Все нормально. Мне не больно. Э… это волшебный компас, Исольда, – заикаюсь я. – Может, его притянула моя магия, но я не хотела. Я бы ни за что, ты же знаешь.
– Сили, – она почти смеется, – мы же пришли что-нибудь оттуда взять.
Я понимаю, что ною как ребенок, но это не нарочно. Не у нее же под кожей ползает магия. Я не просила.
– Я хотела положить его на место.
– Ты слышала, что сказал тот человек, та… сущность? Хранилище Смертных. Сокровища. А вдруг это оно, Сили? Вдруг это наш долгожданный шанс? Думаешь, я поверю, что ты хотела вернуть его на место?
– Да, потому что я знала, что ты начнешь вот это все.
– Вот это все? – повторяет она и как бы даже злится, но на самом деле нет, потому что она Исольда, и ей гораздо интереснее разобрать по ниточкам все мои аргументы, чем просто обидеться. Она отпускает мою руку, и я прислоняюсь к стенке вагончика. Она вдруг приподнимает брови и улыбается уголком рта.
О нет.
Я знаю этот взгляд. Я видела его сто раз – обычно сразу за ним следует очередная блестящая идея, которая всегда ввергает нас в неприятности: например, такой идеей было перебраться через мост на Гилт Роу. Или вот: в ночь побега из дома мы не просто исчезли – мы позаимствовали вагончик и поехали по проселочной дороге.
Я закатываю глаза.
– Ты знаешь, что я имею в виду. Вечно как начнешь придумывать…
Она теребит прядь волос, будто ей некуда девать руки.
– Стрелка указывает на север?
Я впиваюсь ногтями в свою ладонь.
– На запад, – выдыхаю я. – Там на карте были отмечены Западные горы. Наверное, до этого Лейра и сама додумалась.
И тут, подобно стрелке, влекущей меня к западу, мое воображение, которое я изо всех сил старалась сдерживать, внезапно устремляется вперед, заполняя все образами несметных богатств, не идущих ни в какое сравнение с той жалкой мелочью, которую мы по-тихому подворовываем.
Снова встречаясь взглядом с Исольдой, я понимаю, что она думает ровно о том же. Мне так хочется услышать от нее, что нас, возможно, ждет проклятие и что безопаснее будет не выяснять, что мы получим в конце пути.
Но она такого не скажет – а значит, скажу я.
– Н‑нет… – я запинаюсь, отступаю, борюсь с тем, чего я на самом деле хочу. – Ты же сама слышала, Сол. То, что там хранится, заперто не просто так. Мы понятия не имеем, что еще…
– Сили. – Ее лицо на секунду становится озабоченным. Она берет мою руку, разворачивает ее ладонью вверх. Очень мягко. Ласково. – Ты что, не поняла? Хранилище Смертных может стать билетом домой. Ты будешь так богата, что купишь Мами и Папе большой красивый дом в таком месте, где нас никто не знает. Ты будешь так богата, что сможешь сама откупиться от любой проблемы. И все закончится.
Ее слова искрятся мечтой. Искушают. Я только этого и хочу: купить себе выход из нынешней жизни, воссоединиться с семьей, не боясь того, что последствия моих действий падут на головы любимых людей, продолжить с того момента, где мы прервались.
Я предпринимаю последнюю жалкую попытку.
– Мы не знаем… – шепчу я.
– Может, стоит рискнуть? – Исольда сжимает мою руку. – Сили, мы должны или пойти туда, куда ведет эта штука, или найти способ избавиться от нее. Я, может, и не чародей, но в целом даже не представляю, куда обращаться за помощью в избавлении от волшебных татуировок, въевшихся в кожу. И кем бы ни были те люди, они наверняка хотели себе эту вещь. И наверняка ищут нас.
– Ох.
Я и сама знаю, но, когда она произнесла это прямым текстом, меня будто ударили.
– Мы должны попытаться.
Я хмурюсь. Мы ничего никому не должны, разве что выжить. То, где мы сейчас, – это не дом. Даже приблизительно. Но это максимально похоже на него в сложившихся обстоятельствах. Я всегда старалась жить в знакомой и понятной среде, цепляясь за нее, как за спасательный плот во время шторма. Может, часть меня (та часть, которую я стараюсь держать взаперти) все еще считает, что мое место – в бесконечном неизменном летнем мире фейри.
Исольда заставляет меня отпустить флакон на шее. Ничем теперь не прикрытые, в нем мерцают нежно-голубым светом крохотные незабудки. Сестра прикасается к флакону, приподнимает его, сосредоточенно морщит лоб, наверняка вспоминая первый – и последний – раз, когда я воспользовалась своей магией.
Последний раз, когда мы видели своих родителей.
У меня не было другого выбора, кроме как уйти, и Исольда, разумеется, уходила вместе со мной. Лишь так я могла уберечь родителей от боли, которая пришла в нашу семью только из-за их любви ко мне. Мы также знали, что, если исчезнем, они ни перед чем не остановятся, лишь бы отыскать нас. И наша мама будет упорствовать в том, что их задача – быть с нами, чего бы это ни стоило.
Так что я дождалась глубокой ночи и призвала свою магию, чтобы украсть у них память о дочерях – все те эмоциональные ниточки, которые связывали нас, – и вынуть эту память из их спящих сердец. Она клубилась прямо передо мной голубоватым туманом, я схватила один из маминых флаконов, которых было не счесть по всему дому, и запечатала ее внутри.
Меня тогда одолела такая головная боль, что потемнело в глазах. Я то теряла сознание, то приходила в себя, а Исольда продолжала тащить меня к нашему транспортному средству. Я ничего не помню – только как проснулась следующим утром с такой слабостью, что едва держалась на ногах. Я украла воспоминания родителей и спрятала их в бутылочке для надежности. Не знаю, вернутся ли они к Мами и Папе, если вылетят оттуда, или же попросту исчезнут. Туман во флаконе, который я все еще сжимала в кулаке, принял форму маленьких незабудок.
У магии жестокое чувство юмора.
По моей спине пробегает холодок.
Исольда прикасается кончиком своего мизинца к моему – скрепляет обещание. Я не сопротивляюсь, несмотря на то, что подушечки моих пальцев неприятно леденеют.
– Ладно, – огрызаюсь я, пока еще могу сдерживаться. – С утра выдвигаемся на запад.
Возможно, это иллюзия, но магия под кожей будто бы удовлетворенно вибрирует. Я покрепче сжимаю кулак, чтобы ногти впечатались в серебристые линии, словно это может остановить их ток по венам.