III
Мотька вернулся къ мѣсту, гдѣ кололи ледъ, и, устроившись подлѣ Егорушки, принялся за работу.
– Гепъ, гепъ, гепъ! – передразнивалъ его Митричъ, суетливо и неуклюже раскачиваясь всѣмъ тѣломъ. – Гепъ… дохлая морда…
– Ты, мальчонка, не такъ, – училъ Мотьку Егорушка:– гляди-ко сюда, сюда гляди! Ты вотъ какъ: прямо ломъ подымай, да внизъ яво и бухай!.. Да ты не спѣши, не спѣши… Гляди-ко суды, вотъ: расссъ!.. расссъ!..
– Ахъ, вей! – кричалъ Митричъ, хватаясь за воображаемые пейсы. – А ловко тебя Кубашъ отколотилъ, да, видно, мало. Небось, опять деньги станешь красть… Жиды на это дѣло мастера здоровые!
При этихъ словахъ, сосредоточенный Анисимъ прервалъ работу и вытаращилъ глаза. Минуты двѣ смотрѣлъ онъ на Мигрича пристально, напряженно, словно соображая что-то… Потомъ, не проронивъ ни слова, слегка отвернулся и опять сталъ дѣйствовать ломомъ.
– Кербеле, копекесъ, – продолжалъ Митричъ, – три рубля у человѣка уперъ, а потомъ – "зачиво нападеніе"!..
Мотька молчалъ и дѣлалъ видъ, будто ничего не слышитъ. Егорушка добродушно балагурилъ и всячески старался отвести вниманіе и краснорѣчіе Митрича къ другимъ предметамъ. Дѣлалъ онъ это, однако же, съ большой осторожностью, видимо побаиваясь своего желтобородаго товарища и заискивая въ немъ. Онъ громко смѣялся его остротамъ, иногда и повторялъ ихъ, съ восхищеніемъ, не всегда, впрочемъ, свободнымъ отъ притворства, причмокивалъ губами и притопывалъ лаптемъ.
– Жидовская нацыя – самая подлющая! – докладывалъ Митричъ.
И мысль эту онъ развивалъ подробно и обстоятельно. Онъ былъ, видно, грамотенъ; тупыя человѣко-ненавистническія фразы изъ уличныхъ газетокъ перемѣшивались съ темнымъ бредомъ невѣжественнаго, одичалаго человѣка, и получалось что-то такое безсмысленно-злобное, гнетущее и тревожное, что наивная душа Егорушки и смущалась, и хмурилась… Егорушка любилъ веселье, любилъ побалагурить, посмѣяться и попѣть, а Митричъ преподносилъ ему мрачныя разсужденія о зловредности и гнусности жидовъ. И Егорушкѣ было неспокойно, тяжело и непріятно, онъ жалѣлъ "страдающаго изъ-за жидовъ" православнаго человѣка, и ему хотѣлось бы его отъ жидовъ оборонить и за него отомстить, но въ то же время ему какъ-то жаль было и жида, тѣмъ болѣе жаль, что въ длинныхъ разсужденіяхъ Митрича бѣдной головѣ его смутно чуялось что-то нескладное, неправильное и "неподходящее"…
– Э-и-эхъ! – какъ-то неопредѣленно, со странной печалью, кряхтѣлъ онъ, когда Митричъ толковалъ ему объ употребленіи евреями христіанской крови. Онъ косился на Мотьку, бросалъ недовольные, но робкіе взгляды на Митрича и какъ-то особенно гулко и часто стучалъ своимъ ломомъ объ ледъ. Печаль и досада переполняли его сердце…
Но когда Митричъ переходилъ къ передразниванію евреевъ, къ куплетамъ вродѣ
онъ вдругъ веселѣлъ и прояснялся. Онъ даже принимался подтягивать Митричу и, бросая время отъ времени дружеское и ободряющее слово безмолвно работавшему Мотькѣ, крякалъ радостно и весело, какъ утка, въ знойный день попавшая въ ручей.
Мотька ни единымъ словомъ не отзывался на всѣ эти глумленія.
Сердце его ныло и дрожало, злоба закипала въ немъ. Крѣпко стискивались зубы, и минутами душила потребность броситься на обидчика и избить его… Но Мотька былъ такъ тщедушенъ и слабъ… и съ утра ничего не ѣлъ… и дома его заработка ожидали голодныя дѣти…
– Онъ, кажется, никогда не перестанетъ, – въ тоскѣ говорилъ себѣ Мотька.
А Митричъ, дѣйствительно, не выказывалъ намѣренія перестать.
Пріѣхали извозчики, стали нагружать на телѣги ледъ, и произошелъ короткій перерывъ. Но вотъ телѣги, скрипя и раскачиваась, уѣхали, и Митричъ опять принялся за свое… Его, видимо, бѣсило, что Мотька отмалчивается, и онъ становился все болѣе и болѣе злымъ. Уже онъ не передразнивалъ евреевъ и не пѣлъ обидныхъ куплетовъ, – обидныхъ, но все же, большей частью, добродушныхъ, – а свирѣпо ругался и временами угрожалъ…
– Ну, что дѣлать, что дѣлать? – мысленно стоналъ Мотька. – Когда Богъ уже благословилъ и работа нашлась, такъ вотъ тебѣ, такой извергъ случился… И завтра опять это же самое будетъ, и послѣ завтра то же…
– А чтобъ онъ пропалъ! – отъ всего сердца взмолился онъ.
– Австріякъ, тотъ, братцы мои, самымъ лучшимъ манеромъ съ жидами со своими справился, – объявилъ Митричъ. – Взялъ да всѣхъ на мерзлый островъ въ Ледовитый океанъ и посадилъ.
– Ахъ, лиходѣй! – одобрилъ Егорушка. И, желая перемѣнить тему разговора, политично спросилъ:– А какая у австріяка форма? Амуницыя, значитъ, какая у яво будетъ, амуницыя?
– Не хотимъ, говорятъ, жидовскаго духа – и шабашъ. Ступай на ледяной островъ… Ни солнца тамъ, ни дерева, ни травки, ни огня, – ничего не видать! Ледъ да бѣлые медвѣди. Молись себѣ своему жидовскому Богу!
– Богъ-то одинъ, – задумчиво произнесъ Егорушка.
– Богъ одинъ, да вѣра разная.
Егорушка помолчалъ.
– Ну, а тово… а уѣхать оттеда, съ острова, развѣ нельзя? – заинтересовался вдругъ Анисимъ.
– У-у-уѣхать?.. Хо-хо-хо… Онъ те уѣдетъ!
Выцвѣтшіе глаза Митрича злорадно забѣгали.
– А миноноски на что? Кругъ острова шестнадцать штукъ миноносокъ стоитъ, караулятъ, чуть кто съ мѣста тронулся – сейчасъ стопъ! Тутъ ему и крышка… Половина жидовъ на острову уже передохла… а доктора разсчитали, что черезъ семь годовъ ни слуху, ни духу отъ нихъ не останется.
Вѣтеръ дулъ теперь сильнѣе, мѣнялъ направленіе и становился суше. Онъ обжигалъ Мотькѣ лицо, упорно разворачивалъ полы его куртки и билъ его по тонкимъ, одѣтымъ въ парусиновые штаны, подогнувшимся ногамъ. Даже усиленныя дѣйствія ломомъ не могли побѣдить холода и не въ состояніи были сообщить гибкость коченѣвшему тѣлу. Мотька весь дрожалъ. Жестокія слова Митрича мучили его, – точно въ уши и въ сердце ему заколачивали длинные гвозди… Онъ бросалъ косые взгляды на Митрича, на его толстый, покрытый растрепанными, желтыми волосами затылокъ и крѣпко стискивалъ зубы. Онъ дрожалъ уже не отъ одного холода: негодованіе и ненависть вызывали въ немъ частое и мучительное трепетаніе.
– И плодущіе же, сволочи! – продолжалъ Митричъ. – Не надо и сусликовъ. Вотъ, примѣрно, этотъ самый пархъ, что сюда приперъ: ты думаешь, онъ у своего батьки одинъ? Чорта съ два! Сходи-ка къ нему домой, – небось, тамъ ихъ дюжина цѣлая. А то и двѣ…
– Это какъ Господь, – сумрачно нахмурившись, пояснилъ Егорушка. – Господу народъ надобенъ…
– "Надобенъ"… Понимаешь ты!.. А вотъ кабы я надъ жидами главный командиръ былъ, выпустилъ бы я такой указъ, чтобы маленькихъ жиденятъ за ноги да объ стѣнку. Хопъ – и нѣту! Хопъ – и нѣту!.. Вотъ и къ этому бы халдею заглянулъ, – счетъ бы имъ тамъ подвелъ правильный…
"Извергъ, катъ!" – тихо шепталъ Мотька. И при этомъ самъ становился злымъ и жестокимъ. Онъ представлялъ себѣ, съ какимъ удовольствіемъ онъ ударилъ бы изо всей силы Митрича по лицу… Разъ ударилъ бы, и два раза, и три раза… Билъ бы, пока не хлынула бы кровь, пока не окоченѣлъ бы этотъ мерзкій и злой языкъ…
И уже не было радости въ его душѣ, не было въ ней и безцѣльной жалобы, а все выше и выше поднималась жажда мести и крѣпла потребность расплаты. Ноздри у Мотьки яростно раздувались, глаза горѣли, и щеки дергались въ мелкой и непрестанной судорогѣ…
Митричъ, сосредоточенно возясь, шагахъ въ сорока, съ огромной льдиной, прервалъ на время свои приставанія къ Мотькѣ и всѣ ругательства адресовалъ къ непокорявшейся тяжелой глыбѣ. И Мотькѣ это было непріятно. Теперь ему издѣвательства Митрича были нужны. Они были ему нужны для того, чтобы довершить происходившую въ немъ работу, чтобы довести злобу до ярости, до безумства и швырнуть его – тщедушнаго, голоднаго, измученнаго мальчика – на этого тяжелаго, костистаго и грязнаго здоровяка… Все въ немъ кипѣло и бурлило, хотя и не въ такой еще степени, чтобы расправу начать сейчасъ же. Нужно было новое раздраженіе, необходима была еще новая, послѣдняя обида, чтобы голосъ разума и подлаго разсчета замеръ окончательно, чтобы сердце загорѣлось со всѣхъ сторонъ.
Митричъ побѣдилъ, наконецъ, свою льдину. Послѣднимъ усиліемъ онъ приподнялъ ея край, подсунулъ подъ него ломъ и выпихнулъ тяжелую глыбу наверхъ.
– Тьфу, бей тебя сила Божія! – проворчалъ онъ, отставивъ прочь ломъ и туже стягивая служившій ему поясомъ синій вязаный платокъ. – Заморился, прямо бѣда!.. А ты, послушай-ка, какъ тебя тамъ, свиное ухо? Дай-ка табачку!..
Въ глазахъ Мотьки молніей сверкнула какая-то дикая улыбка. Ломъ выпалъ изъ его рукъ, весь онъ мгновенно выпрямился.
– Холеру я тебѣ дамъ, прохвостъ!
Слова эти прозвучали рѣзко, отчетливо и звонко, – точно тяжелымъ молотомъ ударили въ тонкую серебряную доску. Митричъ удивленно поднялъ голову.
– Чего?
– Прохвостъ!.. Мучитель!!.. Извергъ!.. – истерически кричалъ Мотька:– За что ты меня мучишь?.. Да я теб-б-бя, кровопійцу… уб-б-бью!
И, поднявъ кверху длинныя, худыя руки, онъ ринулся впередъ.
На одно мгновеніе, всѣхъ – и Митрича, и Анисима, и Егорушку – охватило полное оцѣпенѣніе.
То, что происходило передъ ними, было такъ странно, такъ неожиданно и невѣроятно, что они не могли вѣрить глазамъ. Ошеломленные, они не проронили ни звука. И тяжелую, сумрачную тишину, царившую надъ скованной рѣкой, надъ мертвымъ слоемъ камышей и надъ пустыннымъ, мерзлымъ берегомъ, раздиралъ лишь пронзительный, дикій вопль Мотьки. Словъ Мотька не произносилъ никакихъ, и то, что вылетало изъ его груди, было лишь безсмысленнымъ, ровнымъ и рѣжущимъ ревомъ раненаго на смерть, уже изнемогающаго, истекающаго кровью, но сильнаго яростью и бѣшенствомъ животнаго. Животное это неслось впередъ, къ тому, кто его ранилъ, неслось затѣмъ, чтобы быть раненымъ вторично, еще ужаснѣе, – но и затѣмъ также, чтобы отомстить и въ послѣднемъ предсмертномъ усиліи уничтожить растерзать убійцу-врага!
– Лиходѣй!.. Ахъ, лиходѣй!.. – завизжалъ вдругъ Егорушка. И, подбѣжавъ къ Митричу, онъ обхватилъ его руками. Широкимъ армякомъ своимъ онъ прикрылъ Митрича всего – и этимъ, повидимому, разсчитывалъ оградить его отъ нападенія Мотьки и предотвратить бѣду.
Однако же, катастрофу предупредилъ не онъ, а Анисимъ.
Безмолвный дворникъ проворно подскочилъ къ Мотькѣ, схватилъ его за шиворотъ, приподнялъ на полъ-аршина надо льдомъ и, не проронивъ ни слова, какъ котенка, понесъ въ сторону.
– Пусти! – захлебываясь, рычалъ Мотька:– Пусти, сволочь!
Онъ бился и извивался всѣмъ тѣломъ и стучалъ кулаками и ногами по Анисиму, куда попало. Но дворникъ держалъ его крѣпко. Онъ какъ-то такъ ловко обнялъ своего плѣнника, что сковалъ ему и руки, и ноги, и тотъ могъ теперь вздрагивать и колыхаться однимъ только туловищемъ.
Оттащивъ Мотьку саженъ на двадцать, онъ опустилъ его за ледъ и, ставъ впереди, какъ пугало на огородѣ, горизонтально раздвинулъ руки.
– Стой тутъ! – вяло проговорилъ онъ. – Стой… стой, а то буду бить…
Мотька мутными, непонимающими глазами глядѣлъ на Аеисима, на стоявшихъ впереди Митрича и Егорушку… Куртка его разстегнулась; лѣвая пола, въ борьбѣ съ Анисимомъ, распоролась до самаго рукава, и вѣтеръ рвалъ ее и трепалъ, какъ флагъ. Анисимъ, продолжая держать правую руку въ горизонтальномъ положеніи, лѣвой добылъ изъ кармана трубку. Устроивъ трубку во рту, онъ опустилъ и другую руку и, орудуя уже обѣими, сталъ застегивать Мотькину куртку. Мотька безучастно смотрѣлъ на дѣйствія дворника и вертѣлъ головой то вправо, то влѣво. Онъ точно не сознавалъ того, что случилось, и точно искалъ чего-то…
– Скажешь мамкѣ,– бормоталъ Анисимъ, подергивая оторванную полу, – мамка зашьетъ…
И вдругъ Мотька вздрогнулъ, какъ-то странно ахнулъ, и слезы обильно полились по его озябшимъ щекамъ.
А Егорушка, между тѣмъ, схватилъ за обѣ руки Митрича, подпрыгивалъ, семенилъ ногами и, взволнованно заглядывая пріятелю въ лицо, таинственно и внушительно шепталъ:
– Не обижай, не обижай, Митричъ, мальчонку!.. Что будешь дѣлать?.. Жиденокъ онъ, жидъ… а нельзя… нельзя обижать…
Онъ хлопалъ себя руками по бедрамъ, вздрагивалъ плечиками и удивленно озирался.
– Вишь, дѣла какія, а?.. Вѣдь лиходѣи вы, а? Ей-право, лиходѣи, ей-право… А обижать нельзя… не надо…
Митричъ молчалъ.
Отвернувшись отъ того мѣста, гдѣ находились Анисимъ и Мотька, онъ сурово смотрѣлъ себѣ подъ ноги и дышалъ часто и тяжело. Онъ стоялъ неподвижно, какъ и его воткнутый между двумя льдинами ломъ, и лицо его было желто, а глаза тусклы и прищурены. Что происходило въ этомъ человѣкѣ? Все ли еще сковывало его огромное изумленіе? Или его душило оскорбленное самолюбіе? Или зашевелилась въ немъ совѣсть – онъ созналъ свою вину, и ему было стыдно этого горестно трепетавшаго надъ мерзлой равниной, безпомощнаго дѣтскаго плача?..
Митричъ молчалъ. Ротъ его перекосился, желтые усы и борода тихо вздрагивали.
И то, что преобладало въ этой темной, огрубѣлой душѣ, вылилось, наконецъ, въ хрипломъ, полномъ желѣзной увѣренности возгласѣ:
– Постой, Іуда! Я еще съ тобою расправлюсь… Не я буду – не утоплю!..