III
В тишине, точно подстерегавшей звуки и готовой резко обнаружить их, Миша почувствовал, что в нём снова растёт гордость собою.
…Среди сотни людей только он один нашёл в себе мужество смело спорить против насилия!.. Ему вспомнились влажные глаза девушки. Может быть, теперь, сидя в своей маленькой комнатке, она рассказывает подругам о том, как высокий студент говорил речь, призывая на борьбу с насилием.
Высоко в чёрном небе трепетно горели маленькие, страшно далёкие звёзды – сквозь грязное стекло окна плохо было видно их.
Миша, не мигая, смотрел в высоту, и его думы кружились в медленном хороводе, сменяя одна другую…
«Приятно будет рассказывать о тюрьме, когда выйдешь на свободу!..» – думалось ему. Он крепко закрыл глаза, подумал и через минуту взволнованно шептал:
Четверостишие показалось ему красивым и остроумным. Обрадованный этим, он соскочил с окна и, расхаживая по камере, вслух стал декламировать, возбуждённо улыбаясь:
– Говорить – нельзя! – раздался тревожный, громкий шёпот.
Миша остановился и несколько секунд молча смотрел в глаз надзирателя, блестевший среди двери.
– Почему же нельзя? – спросил он наконец, невольно понижая голос.
– Запрещено!
Мише показалось, что теперь глаз точно ожил и в нём сверкает испуг.
– Но – почему? – тихо спросил Миша, подходя к двери. – Ведь кроме вас – никто не слышит… а вам разве я мешаю?
Он наклонился к двери, и вместе с тёплым дыханием лица его коснулись странные, строгие слова:
– Чего вы смеётесь, господин студент? Разве для смеху вас сюда посадили?
– Да скажите вы… – начал Миша.
Но глаз надзирателя исчез, за дверью притаилась тишина.
– Смирно! – глухо раздался за окном сиплый голос. Звякнуло ружьё, составленное к ноге. Во тьме часовой торопливо и негромко бормотал:
– Двенадцать окошков… дыве будки…
– Ты, чуваш! Ежели увидишь башка из окна высунется, або рука – не стреляй!..
– Слушаю!
– То-то! А то – бухнешь, как намедни… Быков, объясни ему подробно!..
В тишине каждое слово сверкает, как искра во тьме.
– Ежели увидишь – в окно смотрят – не стреляй! Понял?
– Тах точино…
Слова, сказанные ломаным языком, звучат боязливо и грустно.
– Ну, а ежели кто полезет из окна, а то побежит тут вот, али там – видишь?
– Тах точино…
– Сейчас ты кричи – кто идёть? И раз кричи, и два… а третий – стреляй, ну, только – вверх, для тревоги… И тогда – бегущего этого – тоже стреляй… али бей прикладом, али штыком… Как тебе сподручно, понял?
– Тах точино…
– Ну, ходи теперь вот отсюда дотудова… и гляди в окна… Да – дрыхнуть не вздумай!
– Никак нету…
– То-то, – идол! А ну, объясни – когда ты должен стрелять?
– Кохда полезит на стине…
– А ежели он прямо через стенку?
Слышно, как ноги нетерпеливо топают о сырую землю.
– Н-ну, чёрт!..
– Тохда – бить… – раздаётся робкий, тихий голос.
– А ежели – голова в окне, – тогда что?
Молчание. Брякает ружьё. Озлобленно плюют…
– Н-ну, дубовая башка!..
Громко звучит нецензурное ругательство и – противный звук, точно ударили ладонью по тесту…
– Тогда – ничего… – как вздох, доносится едва слышный ответ.
– Врёшь! – рычит бас. – Тогда должен сказать – убери прочь голову… Понял? У, жабья морда… Марш!..
…Миша плотно прильнул к решётке, стараясь увидеть часового, который говорит так грустно и робко. Узкое пространство между стеной тюрьмы и высокой каменной оградой было наполнено густой тьмой, и в ней медленно, почти бесшумно двигалась небольшая серая фигурка, высоко подняв голову. Тонкая полоска штыка, поблескивая во мраке, была похожа на рыбу в воде.
– Вубери башка! – прозвучал торопливый, испуганный возглас.
Миша тихо слез с подоконника, осмотрелся вокруг. В камере было душно… На глаза ему попало циничное ругательство, крупно выведенное карандашом на сером фоне стены… Он прочитал его, помолчал и вдруг громко повторил вслух… Потом взглянул на дверь, лёг на нары и закрыл глаза…
Тотчас же в двери тускло заблестел рыбий глаз…