Глава III
Часов в восемь вечера Бегушев и Тюменев снова сидели в диванной.
– Я хочу посоветоваться с тобой о наследстве после меня, – говорил Бегушев. – Состояние мое не огромное, но совершенно ясное и не запутанное. Оно двух свойств: родовое и благоприобретенное… Родовое я желаю, чтобы шло в род и первоначально, разумеется, бездетной сестре моей Аделаиде Ивановне; а из благоприобретенного надо обеспечить Прокофья с семьей, дать по небольшой сумме молодым лакеям и тысячи три повару; он хоть и воровал, но довольно еще умеренно… Остальные все деньги Домне Осиповне…
– Велика сумма? – спросил Тюменев.
– Тысяч около ста.
Домна Осиповна, значит, напрасно думала, что Бегушев может забыть ее в своей духовной, и как бы радостно забилось ее сердце, если бы она слышала эти слова его, и как бы оценила их.
– Дом этот, – продолжал Бегушев, – который ты всегда любил, я, со всею мебелью, картинами, библиотекою, желаю оставить тебе.
– Зачем он мне, милый мой! – возразил Тюменев, даже весь вспыхнувший при последних словах приятеля.
– Может быть, когда-нибудь и поживешь в нем: как ни высоко твое служебное положение, но и Суворов жил в деревне.
– Наконец, этого сделать нельзя! Дом твой, я знаю, родовой; а потому вместе с родовым и должен идти… – продолжал возражать Тюменев.
– Испроси высочайшее повеление… Я просьбу готов написать об этом государю! – стоял на своем Бегушев.
Тюменев пожал плечами.
– Странный ты человек, Александр Иванович, от маленькой и ничтожной болезни вообразил, что можешь умереть и что должен спешить делать духовную, – проговорил он.
О тайном намерении Бегушева закрепить за Домной Осиповной этой духовною часть своего состояния Тюменев не догадывался.
– Ничего я не вообразил, – сказал тот с досадой, – а хочу, если я в жизни не сделал ничего путного, так, по крайней мере, после смерти еще чего-нибудь не наглупить, и тебя, как великого юриста, прошу написать мне духовную на строгих законных основаниях.
– Это изволь, – я напишу, но насчет дома, пожалуйста, отмени твое желание завещать его мне, – произнес Тюменев с кислой гримасой.
Желание это в самом деле было очень ему неприятно; по своему замечательному бескорыстию Тюменев был известен всему Петербургу: он даже наград денежных никогда от правительства не брал.
– Ни за что не отменю, ни за что! – отрезал Бегушев.
Вскоре приехала Домна Осиповна, очень веселая и весьма к лицу одетая.
– Проводила мужа? – спросил ее Бегушев.
– Проводила!
– Плакала?
– Очень много!.. Изошла вся слезами!.. Madame Мерова будет непременно!.. Сама вышла к моей посланной и сказала ей это!.. – отнеслась Домна Осиповна к Тюменеву.
– Заранее восхищаюсь, что увижу ее!.. – произнес он с улыбкой.
– Конечно, восхищаетесь! Что тут притворяться!
Следующий гость был доктор. Он постоянно в этот час приезжал к Бегушеву и на этот раз заметно был чем-то сконфужен, не в обычном своем спокойном расположении духа. Расспросив Бегушева о состоянии его здоровья и убедившись, что все идет к лучшему, доктор сел и как-то рассеянно задумался.
Домна Осиповна первая это заметила.
– Что вы такой грустный сегодня? – обратилась она к нему.
– Решительно ничего. На практике устал! – поспешил он ей ответить и потом, как бы не утерпев, вслед же за тем продолжал: – Москва – это удивительная сплетница: поутру я навещал одного моего больного биржевика, который с ужасом мне рассказал, что на бирже распространилась паника, может быть, совершенно ложная, а он между тем на волос от удара… Вот и лечи этих биржевиков!..
– Какая же паника и отчего? – спросила Домна Осиповна.
– Говорят… конечно, всего вероятнее, что это враки… что какой-то Хмурин обанкрутился, а вместе с ним и банк «Бескорыстная деятельность», который ему кредитовал.
Говоря это, доктор скрыл, что он очень хорошо знал, кто именно этот Хмурин, и даже мечтал в свободное время по ночам, когда не спалось, что как бы ему пробраться лечить к Хмурину.
– Это банкротство весьма вероятно: в Петербурге давно ходили об этом слухи, – подтвердил Тюменев.
– Не думаю, чтоб это была правда! – настаивал доктор, как бы стараясь насильственно отклонить от себя подобную мысль: у него у самого были скоплены восемь тысяч и положены в банк «Бескорыстная деятельность».
– Я всегда очень рад этого рода крахам, – произнес Бегушев, – потому что тут всегда наказывается какой-нибудь аферист и вместе с ним несколько дураков корыстолюбивых.
– Вкладчиков, вы хотите сказать?.. Отчего ж они корыстолюбивые? – спросил доктор.
– Оттого, что суют свои деньги разным банкам и торговым конторам для большого процента.
– Но что же тогда прикажете с деньгами делать? – воскликнул доктор.
– Устраивайте на них сами что-нибудь.
– А если человеку, по другим его обязанностям, некогда что-либо предпринимать?
– Тогда пользуйтесь маленьким, казенным процентом.
– Это совершенно все верно и справедливо, что говорит Александр Иванович, – подхватила Домна Осиповна, – но скажите: акции Хмурина, вероятно, упадут? – обратилась она к доктору.
– Они уж и упали с двухсот рублей на пятьдесят, – отвечал доктор с горькой усмешкой.
Домна Осиповна самодовольно улыбнулась.
«Какая же я умница, что продала эти акции!» – подумала она про себя.
– На бирже даже не могут понять, каким образом Хмурин мог обанкрутиться!.. – говорил доктор.
– Очень понятно это!.. – вмешался опять в разговор Тюменев. – Он брал предприятие за предприятием, одно не успеет еще кончить – берется за другое, чтобы и там успеть захватить деньги; надобно же было этому кончиться когда-нибудь!
– Но по общей молве Хмурин, – извините вы меня, – никогда не был таким, – возразил довольно резко доктор.
Он не знал собственно, кто такой был Тюменев. Бегушев, знакомя их, назвал только фамилии, а не пояснил звания того и другого.
– Напротив, он никогда иным не был, – продолжал Тюменев. – Мне самому весьма часто приходилось обсуждать в совете самые нелепые, кривые и назойливые его ходатайства.
Тут Перехватов понял, с кем он беседует, и мгновенно исполнился уважения к Тюменеву.
В это время в диванную впорхнула m-me Мерова.
– Я непременно хотела быть у вас, – заговорила она своим детским голосом и крепко пожимая и потрясая своей маленькой ручкой могучую руку Бегушева. – Папа тоже непременно хотел ехать со мною, но сегодня с утра еще куда-то ушел и до сих пор нет. Я думаю: «Бог с ним», – и поехала одна.
– Благодарю вас за участие, – говорил ей Бегушев.
Мерова, повернувшись, увидала Тюменева и почти вскрикнула от удивления.
– Вы никак, вероятно, не ожидали встретить меня? – проговорил тот, протягивая ей с заметною радостью руку.
– Никак! – отвечала она, пожимая его руку.
С Домной Осиповной Мерова дружески поцеловалась. Все уселись. Прокофий внес на серебряном подносе в старинном сервизе чай. Печенья от Бартольса было наложено масса. Принялись пить чай, но беседа была очень вяла, так что Домна Осиповна не удержалась и спросила:
– А что, мы сегодня в карты будем играть?
С тех пор как Бегушев стал поправляться, у него каждый вечер устраивались карты. Играли он сам, доктор и Домна Осиповна. Последняя находила, что больного это очень развлекало, развлекало также и ее, а отчасти и доктора. Они обыкновенно всякий раз обыгрывали Бегушева рублей на двадцать, на тридцать.
– А вы будете тоже играть? – прибавила она Тюменеву, вспомнив об нем.
– Я не играю! – ответил тот.
– В таком случае и мы не будем играть! – проговорила Домна Осиповна, взглянув на Бегушева.
– Нет, отчего же, играйте!.. Пожалуйста, играйте! – упрашивал Тюменев. – Я даму буду иметь: вы, конечно, тоже не станете играть? – отнесся он к Меровой.
– Да, я не играю! – ответила та.
– В таком случае я буду занимать вас и буду вашим cavalier servant.36
– Будьте!
– Вы позволите мне вашу руку?
Мерова подала ему руку и почувствовала, что рука самого Тюменева слегка дрожала, – все это начало ее немножко удивлять.
– Вы незнакомы с убранством дома Александра Ивановича? – продолжал он.
– Нет.
– Угодно вам взглянуть?.. Оно замечательно по своему вкусу.
– Хорошо! – согласилась Мерова.
Они пошли в зало.
– Тюменев, я вас понимаю!.. – крикнула им вслед Домна Осиповна, усаживаясь с Бегушевым и доктором за карточный стол.
Тюменев на этот раз ничего ей не ответил и только усмехнулся.
– В чем Домна Осиповна понимает вас? – спросила его Мерова.
– О, она целый день надо мной подтрунивает и, может быть, права в этом случае! – произнес Тюменев с сентиментально-горькой усмешкой.
В это время они проходили уже гостиную.
– Посмотрите: это настоящий Калям37! – говорил Тюменев, показывая на одну из картин и, видимо, желая привести свою даму в несколько поэтическое настроение.
– Калям? – повторила равнодушно Мерова.
– Да!.. – протянул Тюменев и довольно сильно пожал локтем ее руку.
Мерова поспешила освободить от него свою руку.
– А эта женская головка, – продолжал, не унывая, Тюменев и показывая на другую картину, – сколько в ней неги, грации… Как, вероятно, был счастлив тот, кто имел право целовать эту головку.
– А может быть, ее никто и не целовал! – возразила Мерова.
– Нет! Непременно целовал! – воскликнул Тюменев. – Я неисправимый поклонник женской красоты, – присовокупил он, и что-то вроде вздоха вылетело из его груди.
– Вы? – переспросила его Мерова.
– Я!.. И убежден, что человек, который имел бы право вас целовать… О! Он был бы счастлив бесконечно.
Тюменев, как мы видим, не совсем искусно и тонко любезничал и с Домной Осиповной и с Меровой; привычки не имел на то: все некогда было – служба!
– Не полагаю, чтобы был счастлив! – возразила Мерова.
В маленькой гостиной они уселись рядом на диване.
– Знаете что, – начал Тюменев, окончательно развернувшийся, – в молодости я ужасно был влюблен в одну женщину!.. (Никогда он во всю жизнь свою не был очень влюблен.) Эта женщина, – продолжал он, делая сладкие глазки и устремляя их на Мерову, – как две капли воды походила на вас.
– На меня?.. Но что же из этого? – спросила она.
– То, что вы поэтому – мой идеал! – больше как бы прошептал Тюменев.
– Вот как!.. Это очень лестно! – проговорила Мерова негромко.
– Лестно, но и только? – спросил Тюменев.
– Чего же вам еще? – отвечала Мерова.
– Маленького участия, маленького сожаления! – говорил Тюменев нежным голосом.
Сильно можно подозревать, что над всем этим объяснением Мерова в душе смеялась; но по наружности была совершенно серьезна.
– Фи!.. Сожаления!.. – произнесла она с маленькой гримасой.
– В таком случае дайте мне чувство ваше, – шептал Тюменев.
– Если оно будет! – отвечала Мерова, пожимая своими плечиками.
Послышался звонок; Прокофий поспешил отворить дверь.
Мерова прислушалась, кто именно приехал.
– Это, должно быть, Петр Евстигнеевич, – проговорила она и, проворно встав с дивана, пошла к играющим в карты.
Мерова по опыту знала, что если бы ее Петр Евстигнеевич увидел, что она вдали от прочего общества сидит вдвоем с мужчиной, так не поблагодарил бы ее; разрешая себе всевозможные шалости, он не позволял ей малейшего кокетства с кем бы то ни было.
Опешенный таким быстрым уходом, Тюменев тоже последовал за ней.
Приехал действительно Янсутский, а вместе с ним и граф Хвостиков.
Все заметили, что на обоих лица не было, особенно на Янсутском, который позеленел даже.
– Извините, Александр Иванович, – начал он, – я несколько опоздал, – дела меня задержали, но я все-таки непременно желал навестить вас, а потом вот и за ней заехал!
На последних словах Янсутский указал головой на Мерову, которая смотрела на него с некоторым недоумением и вместе с тем принялась глазами отыскивать свою шляпку.
Тюменеву Янсутский сначала было издали поклонился; но тот на этот раз сам протянул ему руку. Янсутский объяснил эту благосклонность Тюменева тем, что он покормил его обедом.
Доктор, бывший тоже домашним врачом Янсутского, не выдержал и спросил его:
– Правда, что Хмурин обанкрутился?
– Совершенная правда!.. – отвечал Янсутский. – Мы сейчас от него.
– Что же он говорит?.. Как сам объясняет свое банкротство? – расспрашивал доктор.
– Как он объясняет? Добьешься толку от этого кулака и мошенника!.. – бранился Янсутский. – По его, все от бога произошло: «Бог, говорит, дал, бог и взял!..» А у вас его акции еще на руках? – спросил он Домну Осиповну.
– Ни одной нет: я тогда же их отправила к мужу в Петербург, а он их там продал! – мгновенно придумала та и вместе с тем делала аккуратнейший счет своему выигрышу, так как пулька кончилась.
– Счастливица! – произнес Янсутский.
– А вас Хмурин зацепил немножко? – спросил Бегушев.
– Не немножко!.. Напротив, очень множко… Россия – это такая подлая страна, что… – Янсутский, не докончив своей мысли, обернулся к Меровой: – Если вы хотите, так поедемте!
– Да, я поеду! – отвечала та, надевая шляпку, которую уже держала в руках.
Несмотря на свою непрактичность, Мерова, однако, поняла, что с Янсутским что-то такое очень нехорошее случилось.
– Вам лучше в Петербург ехать… Там главные операции Хмурина… Очень может быть, что он фальшивый банкрот! – посоветовал Тюменев Янсутскому.
– Это даже наверное можно сказать! – подхватил тот с окончательно искаженным лицом. – Я на днях же переезжаю совсем туда!
– А вы? – обратился Тюменев к Меровой.
– Не знаю! – отвечала она.
– Конечно, переедет! Нельзя при таком положении дел жить на двух квартирах, – объяснил откровенно Янсутский и через несколько минут уехал вместе с Меровой.
Вслед за ним поднялся и доктор, получивший, по обыкновению, от Домны Осиповны десять рублей за визит, каковой платой он остался более чем когда-либо недоволен.
– Там банки лопаются, в которых теряешь последнее, а они платят все по десяти рублей! – проговорил он, садясь в карету и с досадою засовывая бумажку в карман.
Остаток вечера у Бегушева провели в разговорах о Хмурине.
– Его крах вас тоже, кажется, поразил? – спросил Тюменев графа Хвостикова.
– Очень!.. Я с ним большие дела имел! – отвечал тот, хотя в сущности он никаких с Хмуриным дел не имел, а получал от него иногда небольшие поручения, за которые и попадало ему рублей пятьдесят – сто.
Граф Хвостиков сидел после того около часа. Он все дожидался, не оставят ли его ужинать, но Бегушев не оставил, и граф, делать нечего, невесело простился и невесело побрел пешком на свою скудную квартиру.
По уходе его Домна Осиповна тоже начала собираться и сказала Бегушеву, что она забыла в его кабинете одну пещь. Бегушев понял ее и провел в свой кабинет. Там Домна Осиповна объявила ему, что ей целый вечер ужасно хотелось поцеловать его, что она и намерена исполнить, и действительно исполнила, начав целовать Бегушева в губы, щеки, глаза, лоб. Он никогда почти не видал ее такою страстною.
Домна Осиповна очень счастлива была, во-первых, тем, что муж уехал, а потом оттого, что она не попалась на хмуринских акциях.