Глава 5. Что за цацки в коробках?
Коня «стреножили» недалеко от деревни Караваево, что тринадцать лет назад вошла в границы города и была включена в состав Ленинского района в северо-восточной части города. Патрулировавший местность конный милицейский наряд приметил человека, одиноко шагающего по проселку, ведущему из деревни Караваево в поселок Осиново. Человек показался патрульным милиционерам подозрительным и был остановлен для проверки личности. (Позже, когда их спросили, почему одиноко идущий по дороге человек показался подозрительным, они не нашлись, что ответить. «Просто какое-то чувство сработало», – признался один из них.) Каких-либо документов, удостоверяющих личность, у гражданина не оказалось. Когда его попросили назваться, он сказал свои имя и фамилию: Гришаев Игнат.
– А отчество? – спросил один из милиционеров.
– Так это… Иванович, – прозвучал ответ.
Слова подозрительного гражданина доверия у патрульных милиционеров не вызвали, и он был препровожден в городское отделение милиции, где имелся словесный портрет разыскиваемого гражданина Игната Коноваленко. Поначалу вроде бы ничего особенного не отметили: мужик как мужик, таких в окрестностях города, почитай, девять на десяток. Когда же милиционеры догадались сравнить имеющийся словесный портрет с обликом задержанного мужчины, то оказалось, что перед ними не кто иной, как объявленный в розыск и обвиняемый в тяжком преступлении, совершенном в Академической слободе, Игнат Павлович Коноваленко по кличке Конь. При личном досмотре гражданина Коноваленко были обнаружены деньги в размере пяти рублей с мелочью и серебряные часы, на обратной стороне которых была выгравирована надпись:
«Дорогому Степану Гавриловичу от коллектива врачей клиники в день его сорокапятилетия».
– Откуда такие знатные часики? Уж не на день рождения ли подарили? – хмыкнув, спросил его следователь из следственной группы при милицейском отделении и посмотрел на Коня так, как сморят учителя на школьника, попавшегося на экзамене со шпаргалкой.
– Нашел, – ответил Конь и нахально посмотрел в глаза следаку. Мол, доказывай, мусор, коли имеется такое желание, а я тебе в этом деле не поддужный…
В этот же день Игната Коноваленко препроводили под конвоем в отдел по борьбе с бандитизмом и дезертирством города Казани. Прежде чем поместить в камеру, решили допросить. Майор Щелкунов, положив перед задержанным краденые часы, задал тот же самый вопрос:
– Откуда у тебя часы с гравировкой?
Про убийства его не спрашивали, что было странно. «А может, они ничего и не знают о них?» – приободрился Конь и решил сыграть ва-банк.
– Бока скуржевые мне дал Сенька Шиловский по возвращении с дела. Я на стреме стоял, покуда он со своим сродственничком Венькой Мигулей докторскую хазу обносил. Сам я в хазу эту не заходил, как уже я сказал, на стреме стоял. Это я уж потом узнал, что они доктора и его дочку на мешок взяли.
– А Мигуля показал, что это ты доктора и его дочь топором зарубил. И что на стреме не ты, а Шиловский стоял, – как бы вскользь заметил майор Щелкунов. По своей привычке внимательно наблюдая за допрашиваемым и подмечая все жесты и мимику, которые указывали бы на то, правду говорит допрашиваемый или подвирает.
– Врет, – безапелляционно заявил Конь. – Ему веры ни на грош! Сродственника своего выгораживает. Ведь Сеня Шиловский брат Мигуле какой-то там. Троюродный, что ли… Не вдавался в эти подробности.
На первом допросе добиться от него чего-то конкретного не удалось, отвели в камеру, а вот на третьем Игнат Коноваленко, что называется, поплыл и начал давать показания. Прижатый к стенке уликами и доказательствами и не желая получить по суду максимальный срок за убийство, Конь признался в содеянном. Рассказал, что по выходе из тюрьмы повстречался с Шиловским, тот привел Мигулю, и они в пивнушке предложили ему провернуть одно дельце: мокрый гранд.
– Без тебя, мол, нам не обойтись, опытный человек нужен, – изрек Коноваленко и усмехнулся: – Так они сказали. Правда, в чердаке у меня шевельнулась путевая мыслишка, что нехрен мне этих бакланов слушать. Да вот, вишь, подписался на этот блудняк. Теперь, похоже, сполна получу…
– В той же пивнушке обо всем и договорились? – задал уточняющий вопрос Щелкунов.
– А где же еще! У Вени Мигули были гурки от хаты, и в ночь на шестнадцатое апреля мы пошли. Дверь открывал Мигуля, сказал, что деньги в мезонине, там у доктора кабинет. Шиловского мы оставили у входа стремить, а сами вошли в дом. У меня и Мигули в руках было по топору. Вошли в переднюю и сразу через зал к дверям спальни доктора. Помню, половицы у меня под ногами заскрипели. Громко так… Думал сейчас переполошатся, тогда трудновато нам будет. Но нет, никто не проснулся. «Давай», – сказал мне Мигуля, а сам пошел к спальне докторской дочери.
На этом моменте Конь выждал затяжную паузу, собираясь с мыслями. Уж очень не хотелось признаваться в убийстве, но это был единственный выход, чтобы иметь возможность скостить с судебного приговора хотя бы пару лет. Виталий Викторович понимал, о чем думает Коноваленко, а потому и не торопил его.
Наконец Конь тяжко вздохнул и продолжил неторопливо:
– Тихонько так, на цыпочках, я вошел в спальню. Доктор спал на спине, приоткрыв рот. Я подошел к нему и обухом козыря шандарахнул прямо по колчану. Доктор захрипел, стал подниматься с кимарки. Тогда я вдарил его козырем еще два раза. Он и затих… Потом столкнул с постели в надежде, что найду хрусты у него под матрасом. Но денег там не оказалось. Я стал шариться в комоде, пооткрывал все ящики, но кроме двух коробок с цацками, луковицы и разного барахла ничего не нашел…
– А что за цацки в коробках-то были? – поинтересовался Виталий Викторович.
– Рыжие сережки, брошка с булигой… Еще что – точно не помню. Из барахла взяли женскую жакетку, новую, еще с магазинной биркой, пару новых же мужских рубашек и шкары. Потом я прошел в другую спальню, где кимарила докторская дочь. Она была вся в хапанье и, кажись, готова. Ее кончил Веня Мигуля. – Здесь Конь замолчал и пытливо взглянул на майора Щелкунова. – Вам, верно, Мигуля сказал, что это я и доктора, и евонную дочку замочил? И что мне замочить кого, все равно что два пальца обоссать… Так вот: я только самого лекаря пришил, а ее не трогал. И уговор у нас такой был: я мочу доктора, а Мигуля – евонную дочь… – Игнат Коноваленко снова помолчал, затем продолжил: – У Мигули в руках была рыжая чапа с кулоном и еще какие-то шмотки. Опосля мы с ним из спален прошли в большую комнату. Там все переворошили, путного ничего не нашли и подались в мезонин, где у доктора был кабинет. Однако вместо трех с половиной косух нашли всего-то тридцать пять буланых. «Где бабки?» – спросил я Мигулю. Но тот лишь пожал плечами: видно, сам был в неведении. Ну, что еще говорить? – снова посмотрел Коноваленко на майора Щелкунова. – Вышли из докторского дома и, как уговаривались, пошли к Сене Шиловскому. Там раздербанили слам и разбежались…
Конь замолчал и повесил голову. Верно, в тюрягу возвращаться не шибко хотелось.
Еще раз была вызвана на допрос Эльвира Полищук. Но признательных показаний добиться от нее не удалось: ключей от дома доктора Гладилина она Вениамину Мигуле не давала, на разбой и убийство никого не подбивала. А еще никакого Ирека Карапетяна в глаза никогда не видела и ничего похищенного из дома Гладилина она у него в квартире не прятала, потому как с ним не знакома и не ведает, кто он такой. Однако доказательная база и без признательных показаний Полищук была вполне достаточной, и дело было закрыто.