VI. Однажды франт в венгерке посетил барона, как тот только вставал с постели и распечатывал письмо…
Однажды франт в венгерке посетил барона, как тот только вставал с постели и распечатывал письмо, принесенное с почты.
– Извините, я вам, кажется, мешаю.
– Ничего-с.
– Ну, если позволите… Прикажите подать трубочку.
– Яков! Подай трубку.
Яков сердито всунул трубку франту и хлопнул дверью.
Барон прочитал письмо и улыбнулся.
– Из Петербурга изволили получить?
– Да.
– От родственников?
– Нет, от знакомой дамы.
– А! Верно, по-французски?
– Нет, по-русски.
– Ах! Это любопытно; желательно бы знать, как петербургские дамы пишут. Секретов нет-с?
– Никаких.
– Ах! Так позвольте взглянуть.
– Да на что вам?
– Из любопытства-с.
– Читайте, пожалуй.
Франт с жадностью схватил письмо и осмотрел его со всех сторон.
– Как пахнет! – сказал он. – Что за прелесть! Сейчас видно, что из столицы. А в углу это что?
– Герб графини.
– Ах, проказники какие! Чего не выдумают! Бумага с серебром; это графская корона?
– Да.
– Я еще не видывал такой. Очень мило!
Он начал читать.
«Я обещалась писать к вам, но так как письмо – дело опасное, то не взыщите, если я буду вам писать по-русски: оно менее компрометирует, и никто еще, я думаю, не употреблял во зло письма, писанные по-русски.
Спасая таким образом конвенансы, я предаюсь удовольствию писать вам. Мы вас очень сожалеем и грустим, что не можем более вас слышать, говорить и шутить, по обыкновению нашему. Что вы делаете в вашей скучной провинции, грозный наш лев? Мы все о вас плачем. Без вас скучно. Вчера мы танцевали на водах, были ужасные фигуры. То ли бывало в старину! Порядочные кавалеры становятся чрезвычайно редки. Вот до чего мы дожили: львицы окружены чуть ли не детьми. Острова совершенно пусты. Всего нас три или четыре женщины.
Погода хорошая. Что вам еще сказать? В Павловский вокзал ездят теперь что-то немного. Муж мой уехал в деревню хозяйничать и предлагал мне взять меня с собою. Только я ужасно боюсь провинции и воображаю себе что-то ужасное. Какие, я думаю, там чепцы и шляпки носят – просто надо умереть со смеху, и какие щеголи, всё к ручке подходят, и какие женщины, какие претензии – верно, очень смешно. Приезжайте-ка поскорее да расскажите нам, что вы видели, чтоб было над чем посмеяться, а там поедемте за границу, в Париж. Я с нетерпением того ожидаю: нам там будет очень весело вместе. Здешних новостей мало. Ваши знакомые и приятели вздыхают каждый у ног своей красавицы, а я совершенно одна. Может быть, оттого, что вас ожидаю.
Смотрите же, с вашей стороны не влюбитесь в какую-нибудь жену этих монстров, которых Я видела в «Ревизоре». Мы делали на днях partie de plaisir14, ездили все в русский театр. Право, не так дурно играют. Вообразите, я была в первый раз в жизни в русском театре! «Ревизор», сочинение какого то Гоголя. Довольно смешно, только mauvais genre15, как вы себе можете представить.
Прощайте и не забудьте, что мы нетерпеливо вас ожидаем. Я жду от вас письма и, как вы обещались, подробного описания карикатур, с которыми вы живете…»
– Прекрасно написано! – сказал с восторгом франт. – Ведь, кажется, ничего, а прелесть! У этих светских людей все это так кстати, так прилажено – что значит манера! И, верно, красавица-с? – продолжал он, лукаво улыбнувшись…
– То есть не дурна, а впрочем…
– Ну-ну-ну, полноте скромничать! Из всего видно, что должна быть красавицей. Да иначе быть не может.
Ну, счастие вам-с, господин барон.
– Право, ничего нет особенного.
– Да уж вы, разумеется, не расскажете. А позвольте попросить еще трубочку.
Выкурив еще две трубочки и заметив, что нового ему нечего добиваться, франт раскланялся, улыбнулся и отправился прямехонько в аптеку. Там, по-видимому, все было тихо и благополучно. Шарлотта Карловна сидела у окна и смотрела, не идет ли кто по улице, а Франц Иванович в демикотоновом халате читал старую немецкую газету.
– А я сейчас от барона, – сказал франт. – Какой славный молодой человек!
Шарлотта поспешно к нему обернулась; Франц Иванович кивнул головой.
– Да, человек, кажется, хороший!
– Просто чудо, что за малый! И откровенный, веселый какой! Вообразите, мы уж с ним совершенно подружились.
– Право?
– Знаете что, только, пожалуйста, это между нами: он мне признался, что у него в Петербурге есть кое-какие знакомства – понимаете?.. Гм…
– Неправда! – воскликнула, побледнев, аптекарша.
– Неправда? Вот хорошо! А как же я сейчас читал письмецо… Ну уж письмецо! Нечего сказать, прелесть!
– От женщины? – спросила Шарлотта.
– От кого же? Да еще от какой!.. Он мне сам признался, что красавица – понимаете? Столичная красавица, не то, что наша какая-нибудь уездная.
– А что ж она пишет? – спросил Франц Иванович.
Аптекарша вся обратилась во внимание и старалась отгадывать то, чего не могла понять.
– Вот в том-то и штука, что пишет. Только, смотрите, чур не пересказывать. Мне-то показано под большим секретом.
– Хорошо, скажите только.
– Во-первых, – сказал таинственно рассказчик, – несколько слов я не понял… Что значит конвенансы?
– Приличия, – сказал аптекарь.
– Ага, вот что! А барон-то, кажется, с дамами мастер своего дела. У! Как они к нему пишут.
– Да письмо… письмо, – сказала умоляющим голосом аптекарша.
– Как бы припомнить… да… «Я не знаю… как спасти конвенанс…», то есть, известное дело, приличие, «но я предаюсь удовольствию к вам писать. Зачем вы уехали?.. Я о вас плачу… Вы лев…» Вероятно, он с ней поступил неделикатно… «То ли было в старину… Там ходят львицы с своими детьми. Поедемте за границу, там мы будем счастливы…» А?.. Каков?.. Не в бровь, а прямо в глаз, просто похищение!.. Да то ли еще. «В вашей провинции должны быть ужасные карикатуры…» Это о нас, кажется… Неучтиво немножко, да ничего… «Приезжайте поскорее, чтоб было чему посмеяться, а женщины и чепчики у вас там, верно, преуморительные. У других женщин есть свои вздыхатели. Но я вас ожидаю. Не влюбитесь в жену какого-нибудь монстра…» Что такое монстр?
– Чудовище, – сказал аптекарь.
– Это уж я не знаю, на чей счет сказано. «Мы все вас ожидаем…» Каково? О нем там плачут… а он живет себе у нас в уездном городе, как будто наш брат какой; вас иногда навещает, а со мною очень дружен…
Быть может, франт распространялся с особым удовольствием о мнимых победах барона, досадуя на явную наклонность аптекарши, только рассказ его имел странное окончание. Франц Иванович отозвал его в угол и попросил не посещать более его аптеки, а Шарлотта, бледная, расстроенная, все сидела еще у окна, но не смотрела более на улицу и не двигалась, не говорила, как будто потерянная, в самых грустных размышлениях.
Франт поворчал немного и пошел к исправнику, а оттуда к судье рассказывать содержание прочитанного им письма.