Часть 1. Паутина

Глава 1

Стамбул, 1522 г.

Когда в гареме Старого дворца появлялась новая юная рабыня, ее незамедлительно начинали обучать азам османского языка, принятого при дворе, и основам учения Корана. А также препоручали одной из распорядительниц гарема для подготовки к исполнению конкретных обязанностей.

Хюррем в наставницы досталаськяхья,хозяйка Шелковой комнаты, желчная черкешенка с лицом цвета дубленой кожи. Старуха все цеплялась за воспоминание о своей единственной бесплодной ночи с султаном Баязидом, дедом нынешнего султана Сулеймана. С тех пор она коротала свои дни в гареме в роли главной портнихи, затерявшись среди гор парчи, дамаска и атласа, – но, по кротости нрава, не роптала.

Пальцы у Хюррем были ловкие, глаз – меткий, и носовые платки с ее вышивками снискали дошедшие и до нее похвалы самой валиде-султан, то есть матери султана. Работала она, тихо напевая, над вышивкой золотой и серебряной нитью по отрезу зеленого атласа из Дибы затейливого орнамента из листьев и цветов. Напев же этот девушка в детстве переняла у отца; это была татарская песня о степных просторах и северном ветре.

Вот и не услышала она, как сзади подкралась тихо вошедшая в комнатукяхья, а очнулась сразу от жгучей и звонкой оплеухи. В шоке отпрянув и выронив иголку, Хюррем замахнулась, чтобы дать сдачи…

Глазакяхьи недобро блеснули:

– Ну давай, бей меня! Капы-ага тебе живо устроитбастинандо!

Хюррем опустила руку.

– И не петь мне тут, сколько раз тебе говорила! Это же гарем, и здесь всегда стоит полная тишина.

– Мне нравится петь…

– Тут имеет значение только то, что нравится повелителю нашему.

– Но его же здесь и близко нет сейчас. Можно хоть из пушки во дворе палить, и он об этом даже не прознает.

– Дерзкая проказница! – с этими словамикяхья влепила подопечной еще одну пощечину, но на этот раз Хюррем была к ней внутренне готова. Правда, удар оставил пунцовый след на ее щеке.

Затем старуха подобрала платок и принялась высматривать изъяны в вышивке. Не обнаружив ни единого, она брезгливо бросила его обратно на лавку и приказала:

– Возвращайся к работе.

Светелку для вышивания Хюррем делила на двоих с вороно́й масти еврейской девушкой. Куплена она была на невольничьем рынке в Александрии, икяхья по этому случаю к ней иначе нежели по кличке «базарное мясо» не обращалась. На самом деле звали ее Мейлисса, и теперь Хюррем внимательно, хотя и краем глаза, наблюдала за тем, как та склонилась над собственной вышивкой, тщетно пытаясь затаиться и прикинуться невидимой за сорочками и чадрами, сложенными на столе перед нею. Но слишком уж заманчивую цель она собою являла для кяхьи в ее нынешнем настроении.

– Дай-ка посмотрю, – сказалакяхья и выхватила работу из рук Мелиссы. – Гляди сюда: лучшая парча из Бурсы, а ты ее испортила! – Размашистая оплеуха. – Ты чем думала-то?!

Мейлисса молчала, понурив голову. Старуха швырнула ее отрез материи на пол и приказала:

– Спарывай все до последнего стежка и начинай заново.

– Жирное смрадное дыхание из зада верблюдицы, – прошипела Хюррем вдогонкукяхье и вернулась к вышивке, напевая громче прежнего.

Услышав позади придушенные всхлипывания, обернулась. Мейлисса плакала, уронив голову на руки.

– Нечего из-за нее так расстраиваться.

Мейлисса покачала головой и разрыдалась пуще прежнего.

– Мейлисса? – Хюррем встала и обняла ее за плечи.

– Это не из-за нее…

– Из-за чего же тогда?

И тут же прочла очевидный ответ прямо в глазах девушки. Ужас голый и дикий. Внушенный невесть чем или кем, но никак некяхьей.

Мейлисса вглядывалась ей в лицо в поисках поддержки.

– Нужно же мне хоть кому-то сказать, – жалобно произнесла она.

– Уж мне-то ты можешь довериться, – сказала Хюррем. – Что бы то ни было, я никому не проболтаюсь.

– Они меня убьют, – прошептала Мейлисса, комкая подол кафтана.

– Скажи на милость, за что, иначе как я тебе помогу?

– Я беременна.

Хюррем подумала было, что ослышалась.

– Быть того не может, полная чушь, – проговорила она.

– Правда. Срок давно прошел, а крови все нет.

Хюррем рассмеялась. Забеременеть? В этой тюрьме?

– Мейлисса, все в порядке, всякое случается. Бывают задержки, бывает, месячные и вовсе не приходят. Это же не значит, что ты беременна.

Мейлисса покачала головой.

– Нужен же мужчина, чтобы забеременеть.

Мейлисса бросила взгляд за плечо Хюррем: не подслушивает ли кто? До этого мгновения Хюррем считала себя более опытной в мирских делах, но тут, когда всякая защита была отброшена, она вдруг усмотрела в Мейлиссе знание и хитрость, которых ранее за ней не замечала.

– Капы-ага, – шепнула Мейлисса.

Капы-ага! Капитан стражи и главный белый евнух. У Хюррем даже рот открылся от изумления. Хотя капы-ага и возглавлял стражу гарема, наедине с любой из поднадзорных дев ему оставаться было строго воспрещено, поскольку полным скопцом он не был – в отличие от евнухов-негров. Она слышала, что большинство белых евнухов кастрировали не полностью, а просто перевязывали или придавливали им яички, как ягнятам.

Она была ошеломлена. Покуда она сражалась с пониманием нового языка, считая себя всяко выше этой селянки, та изыскала себе путь на ложе.

– Говорят, мужчины бывают способны вроде как восстановить их, – сказала Мейлисса. – Даже черные. Потому их раз в год и проверяют, чтобы убедиться, что они у них заново не отросли.

– Чушь! Ведь когда жеребца оскопят, он так и остается мерином!

– Так белые-то евнухи – они же и не скопцы вовсе; им же их штуки не отбривают напрочь в отличие от нубийцев.

– Ну и где у тебя с ним это вышло?

– Да есть тут один дворик в северном крыле дворца – в окружении высоких стен под сенью платанов. Дверь в стене туда всегда заперта, но никогда не охраняется.

– И чем ты там занималась?

– Изучала Коран, как нам велено. Он меня, должно быть, заприметил с северной башни. Я вдруг услышала ключ в замке́. Хотела убежать, но тут…

Хюррем склонила голову в ожидании продолжения «но тут…», но Мейлисса лишь пожала плечами:

– Он сказал, что я самая красивая женщина в гареме. И что он поможет мне сделать так, чтобы султан положил на меня глаз.

– Сколько раз это происходило?

– Всего единожды. Может, дважды. – Глубокий вздох. – Шесть раз.

– Шесть раз! Да ты хоть понимаешь, что бы они с тобою сделали, если бы ты попалась?

– Так я ведь и так им попалась. Разве нет?

Тут Хюррем чуть задумалась о том, как бы она сама себя повела, если бы сидела в тенистом дворике над Кораном, «но тут…». Даже смертельная опасность может показаться прельстительнее удушающей скуки дворца.

– Они меня собираются прикончить, – прошептала Мейлисса. – Завяжут в мешок и кинут в Босфор.

– Я тебе помогу, – сказала Хюррем. – Поверь мне.

Глава 2

Спальня была все той же, какой он ее помнил. Только через три дня после триумфального вступления в Стамбул Сулейман вновь почувствовал себя снова дома. Откинувшись на диван, снял и отложил в сторону шелковый тюрбан, нащупал и расстегнул защелку султанской короны.

Вот уже три года тому назад он унаследовал отцовский трон, но не переставал ощущать себя актером театра теней. И если поначалу думал, что это чувство пройдет, как только он привыкнет к новой роли, то сейчас понимал, что с течением времени оно лишь усиливалось. Даже в собственных дневниках он теперь величал себя в третьем лице.

Почему-то «носителем бремени» принято было называть его великого визиря. Но ведь великий визирь – не более чем ловкий жонглер в поисках баланса между лестью, расчетом и двуличием. А в действительности именно он, султан, несет на своих плечах воистину тяжкий груз ожиданий не только шести миллионов турок-подданных, но и всего исламского мира.

Лишь в тиши гарема находил он себе отдохновение. Сандаловое дерево горело в медных очагах, наполняя воздух умиротворяющим ароматом, отблески пламени расходились рябью по кафельным стенам. Ни тебе визирей, ни генералов, ни обязанностей.

Зато здесь есть Гюльбахар.

Тут он как раз и услышал шелест ткани, а в дальнем конце комнаты из-за камчатного занавеса появилась она – в прозрачной сорочке с двумя алмазными пуговицами, танцующими поверх ее плоти. Жилет из парчи; белый шелковый водопад шаровар; волосы, заплетенные в одну длинную косу, которая струится по спине.

Она подобна солнечным бликам на воде, подумалось ему. Гюльбахар – «Весенняя роза». Идеальное же имя тебе дали.

Она упала на колени и коснулась лбом ковра.

– Салам, Властелин моей жизни, султан султанов, повелитель мира, царь царей.

Султан нетерпеливо отмахнулся. Сколько раз можно повторять, что нет в этом нужды? Он – муж, вернувшийся домой, и никем иным тут быть не хочет этой ночью. Но она всякий раз приветствовала его все той же издревле устоявшейся фразой.

– Иди сюда, – позвал он.

Пробежав оставшиеся несколько шагов, она прильнула лицом к его шее. У себя под щекой Сулейман почувствовал влагу ее слез и вдохнул аромат сухого жасмина, исходивший от волос.

– Когда снега на минаретах не осталось, а ты не вернулся, я подумала, что уже никогда не вернешься, – проговорила Гюльбахар. – Мне без тебя было так страшно. Много ведь чего шепчут. – Она отстранилась от него и пристально взглянула ему в глаза. – Тебя ведь не ранили?

– Ни единого шрама не останется. Как Мустафа?

– Скучал по тебе. Он часто о тебе говорит.

– Дай с ним повидаться.

Гюльбахар взяла султана за руку и проводила через покои в спальню сына. На одном углу кроватки в золотом подсвечнике горела свеча, за нею присматривал паж в тюрбане. Другой паж стоял в полутьме напротив него в ожидании. Всякий раз, когда мальчик во сне переворачивался с боку на бок, свечу на той стороне, куда он оказывался лицом, тушили, а свечу за спиной у него зажигали.

Мужчина склонился над постелью. Светлыми волосами и умиротворенными чертами лица Мустафа пошел в мать. Этот высокий для своих девяти лет мальчик был преуспевающим учеником, одинаково искусным и в метании копья, и в усвоении Корана, и в математике.

«Следующий османский султан», – подумал Сулейман. Радуйся детству, пока можешь. И славно, что плечи у тебя растут широкие.

Какая же все-таки ирония в том, что сын его внешне так мало похож на него, а еще меньше – на турка, представителя народа, которым ему со временем предстоит править! Но в жены себе султаны брали девушек исключительно из неверных, поскольку Коран запрещал продавать в рабство мусульманок. Так что каждый султан был сыном рабыни, но тем не менее избранным свыше хранителем великой веры. Воистину велика была раскинутая Аллахом сеть.

– Он здоров? – спросил Сулейман.

– Крепок и силен. И больше всего желает походить на своего отца.

Он нежно погладил локон волос на лбу сына.

– Благословляю тебя, Мустафа, – сказал он. Затем обернулся к Гюльбахар. Ее силуэт был будто подчеркнуто обрисован пламенем свечи. Прилив желания был подобен физическому удару. Ему захотелось овладеть ею немедленно. Но так не пойдет.

– Нам надо подкрепиться, – сказал он вместо этого.

Гюльбахар сама подала ужин – нарезанную кубиками тушеную баранину со специями, кусочки курицы, запеченные на медленном огне, и фаршированные рисом баклажаны. Затем был инжир в сметанном соусе. Пажи молча пополняли их чашки и миски.

– Что говорят в гареме? – спросил ее Сулейман. Сплетни его всегда развлекали.

– Говорят, ты герой, – ответила Гюльбахар. – Когда пришла весть о том, что ты взял Родос, все стали говорить, что ты войдешь в историю как великий завоеватель, подобно твоему прадеду. А некоторые говорят, что тебе судьбой уготовано и вовсе стать величайшим из всех султанов.

– Слава эта обошлась дороговато. Слишком уж много людей мы потеряли.

– Не нужно тебе об этом думать, – сказала Гюльбахар. – Наша армия скоро снова станет сильной.

Замечание это вызвало у него раздражение. Что она вообще знает об армиях? Он омыл пальцы в серебряной чаше с розовой водой. Паж тут же подоспел с полотенцем.

– При свете дня об этом легко забывается. Но в ночной тиши куда труднее не слышать их криков.

«Как мне это до нее донести? – думал он. – То, что я не такой, как мой отец или дед. Они же жили лишь войной и ради войны, а я – нет. И мне это бремя теперь придется нести в одиночку».

Читать фрагменты других книг