IV
Вскоре они собрались и поехали. Флетчер сам управлял лошадью. Дорога шла в тени высоких садов, иногда подступая к мосту через овраг или заводя в щель между глухих стен фруктовых садов. Выехав за пределы участков центра долины, Харита увидела группу зданий, расположенных подобием улицы. Значительно в стороне от них, при начале табачных плантаций, стоял белый дом, окруженный террасой со всех сторон. Вокруг дома клумбы, кусты цветов, колонны вьющейся по углам террас зелени сверкали так нарядно и живо, что стеснение Хариты прошло. На теневой стороне дома, под белой, с красной каймой, парусиной сидели за столом несколько человек. Харита тотчас узнала Вансульта, скорым шагом шедшего сквозь цветники.
– Готова, готова, пантера! – сказал он, здороваясь и, к некоторому смущению Хариты, довольно рассеянно помогая ей оставить седло, – а завтра, Харита, ее отделанная шкура будет у вас, чтобы вытирать ею ноги.
Пышность его тона была искусственной, но стала естественной, как только вспомнил он о проворовавшемся пастухе.
– Ага! – сказал Вансульт. – Есть дело! Пусть вы решите, что мне делать с Рамиресом.
В это время подошел такой огромный и свирепый человек с двойной линией грузного живота, что Харита испугалась его. Видя, как она двинулась отшатнуться, Генри горько ухмыльнулся.
– При виде такого отца, – патетически сказал он, – волосы встают дыбом, однако, он вытаскивает муху из молока, не свихнув ей ни одного сустава.
– Оставьте пока Рамиреса, – сказал низким, как далекий гром, голосом старый Вансульт.
Больше он ничего не сказал, а взял обе руки девушки, заглянул ей в лицо, и она перестала робеть, только было у нее впечатление, что руки ее пропали. Наконец, они вышли из горячих мешков лап старого колосса.
Гости подошли к столу. Генри Вансульт повернул рукоятку крана в стене, и из травы газонов вылетели раскидистые фонтаны.
Пожилая, тощая женщина с красным носиком и остриженными, по-мужски, волосами внимательно посмотрела на Генри. Сестра Генри Дамьена стоя глядела на подошедшую Хариту, улыбаясь приветливо и выжидательно. В плетеном кресле сидела мать Генри, крепкая старуха с чувственным и нервным лицом. У нее были черные волосы, седые виски; взгляд пристальный, улыбка небрежна.
Харита, преодолевая смущение, познакомилась со всеми этими людьми.
– Вот моя мать, сестра, вот Гонорена, – говорил Генри. При имени «Гонорена» невольный свет смеха скользнул по лицу Хариты, чего старая дева не заметила.
Дамьена, усадив Хариту, села с ней рядом, а мужчины отошли к другому концу террасы, где стали курить.
Стараясь быть ровной, Харита уступила Генри свою накидку и познакомилась с обществом. Рука Доротеи Вансульт, матери Генри, была горяча и жестка, костлявая рука Гонорены – прохладна и шершава, рука Дамьены, сестры Генри, послушна и неспокойна. Должно быть, история появления Хариты на мызе Флетчера была уже известна присутствующим, так как она заметила это по взглядам.
Краткая пауза оборвалась восклицанием Гонорены:
– Генри, солнце еще не село, а вы пустили на газон воду!
Дикий, визгливый голос вызвал у Хариты улыбку.
– Такая поливка вредна цветам! – шумно продолжала старая дева; – я понимаю, что вы хвастаетесь своим орошением, но лучше его закрыть.
– Кузина, нехорошо так подавлять хотя бы и законным авторитетом, – возразил Генри; – «трава»?! – вы говорите; «цветы»?! – вы говорите, а посмотрите, сколько радуг трепещет над зеленью!
– Показал и довольно, – не унималось странное существо, оправляя на красных костях локтей короткие рукава из грубой, серой материи.
– Да, я хотел показать фонтаны Харите, – спокойно заявил Генри, – что хотел, то я сделал. Вам нравятся радуги? – обратился он к девушке.
– Прекрасно! – сказала Харита, робко взглянув на присматривавшуюся к ней Доротею Вансульт.
– Так вас, действительно, восхищают эти мыльные пузыри? – провизжала Гонорена.
– Сознаюсь, что они хороши. Радостны и цветны, полны огней, – сообщила Харита, – я такие вещи очень люблю.
– Сошлись во вкусах, – изрекла Гонорена, оглядываясь и ища одобрения.
– Кузина, у вас желчь, – засмеялась Дамьена, а мать Вансульта сказала: «Бедная Гона злится до сих пор, что Генри не взял ее с собой на охоту».
Генри закрыл воду, и фонтаны, осев, как упавшие газовые юбки, скрылись в земле.
– Желчи нет, однако, пантера была бы убита мной, – заявила Гонорена, сердито открывая портсигар. – Благодарю вас, Генри, я отлично вижу, где стоит пепельница.
– Гона! – вскричал Вансульт, – вы переходите всякие границы.
– Возможно, что кое-кто был бы доволен вашей галантностью, но только не я. Если у меня есть руки, зрение и желание взять что-нибудь, я всегда смогу сделать это сама, без механического подчеркивания на каждом шагу моего пола.
Вансульт встал и ушел. Пока он ходил за шкурой, Дамьена спросила Хариту:
– Долго ли вы пробудете здесь?
– Все еще ничего не известно пока, – ответила девушка, взглядывая на Флетчера, который заботливо следил за ее лицом.
– Ей некуда торопиться, – сказал Флетчер, – я не люблю расставаться с настоящими людьми без особого повода, и не считаю это ни экзекуцией, ни деспотизмом.
– Но я не тороплюсь, – простодушно ответила девушка. – Наш случай – увы! – известен, я вижу! Печальный случай.
– Ну, по крайней мере, сегодня пусть не будет ничего печального, – сказала Доротея Вансульт, – в ваши годы я ходила подбоченясь, несмотря ни на что.
– Если вспоминать прошлое, то и я могу сообщить, – заметил Гедеон Вансульт, – что в молодости работал на табачных полях.
– Все вы Робинзоны, кроме меня, – сказала Гонорена, – меня, родившейся в столь богатой семье, что даже никто не верит моей искренности, когда я защищаю на каждом шагу естественные права женщины.
– Что касается меня, милая Гона, – заявила Доротея Вансульт, – я предоставила защиту моих прав Гедеону и до сих пор в том не раскаиваюсь.
В это время две негритянки, колыхая серебряные подносы, внесли угощение: засахаренные фрукты, кофе, ликер, пирожное, лед, воду, варенье и мороженое. Каждый брал, что хотел, а Харита устремилась к мороженому.