Избранное

© ООО «Издательство «Эксмо», 2023

На этюдах

Дворы безлюдные. Замшелые дрова.
Лицо и руки вымочила морось.
Окрестный лес блестит, как конский волос,
болотная поломана трава.

Приятель мой в тяжёлых сапогах
с этюдником в руке по грязи скачет.
И церковь разорённая маячит,
чуть видимая в четырёх шагах.

Сельхозмашины остов голубой
навстречу людям выгибает шею.
Ты зябнешь, друг. Я тоже холодею.
И одиночеством насытился любой.

Лесной мираж напоминает быль.
Когда по ватману плывут, щетинясь, ели,
как утешают нас размывы акварели
плюс два стаканчика и красного бутыль!

1969

Ночь в Останкине

Клумб взошедшая маками пашня.
Ртутно блещет сырая листва.
Вдалеке огоньки телебашни,
словно маленький дом божества.

Где-то узник ложится на нары,
где-то птица уснула, а тут
сплошь и рядом влюблённые пары
не решили, где ночь проведут.

Перед ними судьба свои карты
не раскрыла ещё до конца.
Знайте, юные дамы и барды,
если в вас не остыли сердца,

не помогут вам куртки с кистями,
ливень вымочит ложе травы…
Прижимаясь друг к другу телами,
постепенно расстанетесь вы.

Знай, любитель гитарного звона,
от тебя в предыюньскую ночь,
испугавшись, в родимое лоно
убежит адмиральская дочь.

1970

В Абрамцеве

Helene Grosbois

Ты помнишь неба нежный хрящ
и леса чёрную корягу?
Я не забыл твой узкий плащ,
твоих волос ржаную тягу!

Как, торопясь в обратный путь
в осеннем сумраке лиловом,
решили мы передохнуть
на тёплом ворохе кленовом.

И соблазнял вороний крик
и терпкий аромат грибницы
тебя, читавшую в тот миг
эдемский стих самоубийцы.

Щедра у памяти казна:
скупой огонь последней спички,
затяжка первая вкусна,
свистки далёкой электрички,

открытый тамбур, тусклый свет,
фигуры пассажиров спящих…
Как много вырастает лет
из тех минут животворящих!

1971

«…Когда густой туман осел…»

…Когда густой туман осел
на разорённую обитель,
сноп лунный в озере истлел,
не хорошо, а как умел,
запел, подвыпив, здешний житель.

Бог любит каждый свой острог:
ещё вчера глазки, овчарки,
с прощаньем письма между строк,
а вот сегодня вдруг помог
товарищам наполнить чарки.

Весь день гребенчатой косой
косили водоросли в море,
а вот теперь ночной порой,
галдя, расходятся домой,
и матерок крепчает в споре.

Пора и мне – большую печь
набить дровами из сарая,
с трудами всё-таки разжечь
и дни считать до наших встреч,
клюкой по углям ударяя.

1972

«Осеннее солнце садится…»

Осеннее солнце садится
за тёмный с прожилками лес,
в котором кустарник дичится
и листьев осталось в обрез.
У берега выпрыгну с лодки,
гремучею цепью взмахну.
Устал я, и хочется водки
хорошую рюмку одну.
Закат зеленеющий ярок,
но вкруг него стало темней.
И шёлковый шарф – твой подарок
повязан на шее моей.

1972

Евфросин

Октябрь на дворе.
Холода в октябре
На Псковщине вдруг наступили.
Осыпалась крона убогих осин.
В нетопленной келье не спит Евфросин,
сомненья его помутили.
В лампаде сильнее коптит фитилёк,
просфора, черствея, пылится.
Рука уставала – был слишком далёк
замах, чтобы перекреститься.

С вопросом спешит он к церковным мужам,
а те пожимают плечами.
Тогда Евфросин обращается к нам
с такими, примерно, речами:
– Я, детки, иду к патриарху в Царьград,
где вера сияет Христова.
…Зима на носу, отгорел листопад.
Но что православному холод и глад!
Он ищет последнего слова.

Вот нет его триста, четыреста дней;
как вдруг по наитию ночью
мы все повскакали с тесовых скамей
и пастыря видим воочью.

– Не зря, правдолюбцы, я выдержал путь,
в Царьграде победствовал славном.
Об этом ещё расскажу как-нибудь,
теперь повествую о главном.
В Софии, сравнимой с началом начал,
одетый в парчу золотую,
Иосиф воскресную службу кончал.
Я, голос теряя:
– Отец! – вопрошал, —
двоить иль троить аллилую?

Небесный отлив патриарших седин
мешался с дымком фимиама.
Он пристально глянул:
– Двои, Евфросин.
И вышел из Божьего храма.

1972

«Старый зубчатый храм…»

В.Б.

1

Старый зубчатый храм
с трещиной пополам.

Целые дни сюда
льётся с небес вода.

Сад наш пошёл ко дну.
Красную ветвь одну

ветер раздул во мгле,
словно огонь в золе.

2

За оградою дол и лес.
И блеснувший реки надрез

перетянут жгутом моста,
где заклёпка середь креста.

3

Гул окраины. По пятам
растекается по домам

вязкий дёготь людских лавин.
И задевших кювет машин

тормоза переходят в альт.
И бутылочно-жёлт асфальт.

4

От подземки квартал всего.
Там товарища моего

обложили со всех сторон.
Слушают телефон.

По ночам в окошки глядят
и пространство окрест когтят.

1974

Белой ночью

С сей Клеопатрою Невы…

Пушкин

Всё львы, да конюхи, да конные дворы,
укрытые в лазурную личину.
Вот-вот покатятся гранитные шары
и рухнут – в невскую пучину.

С листвы накапало в одну из тёмных ниш,
где ёжится сатир женоподобно…
Но раб надеется, что ты его казнишь,
но перед смертью наградишь
всем тем, чем госпожа способна.

И потому бегу по лестницам в галоп,
беру рукой трамвай за жестяные жабры
и слушаюсь, когда – жидковолосый сноб
заводит в конуру, конечно, полугроб,
чтоб за полночь читать абракадабру.

Но ночь-то белая! Но на Литейном тишь!
Мост на попа стоит, подобно башне Трои.
Но раб надеется, что ты его казнишь
и, пусть на цыпочках, введёшь в свои покои.

1974

Тени

Ты, как библейская Эсфирь,

пропахла миррой ароматной.

И, разрумянившись, снегирь

сидит на ветке бородатой.

…Сбрасываешь шубку торопливо,
варежку, похожую на мышь.
Отчуждённа и самолюбива,
вся-то ты сухим огнём горишь.

В доме всё запущено, что в хлеве.
Разобьётся чашка на краю.
Ты сегодня в молодости, в гневе,
узнаю, родная, узнаю.

Но глаза разжалоблены плачем!
Но заколка съехала к челу!
Погоди, налью, пока горячий,
брошу сахар в золотую мглу.

Наши тени долго колебались,
но, пока мы ссоримся сейчас,
вдруг взметнулись и перемешались…

Наши тени выбрали за нас!

1974

Коньки

Борисоглебск Ростову брат,
там тоже снежные излишки.
Имбирно-розовый закат
бросает блики в аккурат
в тетрадь хозяйского сынишки.
Пацан готов считать деньки,
когда мытарствам окончанье:
ему отец купил коньки,
но держит их покамест в тайне.

…Однажды, лишнего хватив,
тот потащил меня в кладовку
и даже стал велеречив:
– Гляди, купил мальцу обновку! —
Ножи прикручены винтом
к свиной блестящей чёрной коже.
– Но я их дам ему потом,
когда исправит неуд, рожа!

Сквозь иней смотрят звёзд глазки
на двор, где голубятни пика,
на ветках лёд пустил ростки.
Тропа скрипела, как мостки,
и полулаял пёс заика.

1974

Сквозь вьюгу. Отрывки

Полнолунье и страшный мороз.

А твою приоткрытую шею,
локон вьющийся, маленький нос,
как всё это мне жалко до слёз,
чужеродным дыханьем согреют.

Как подбитая, бьётся свеча.
Так и жизнь пролетит сгоряча.
И в гробу отдохнуть не успею.

. . . . . . . . . . . . . . .

Чу, сверчок замогильный печной
перестал бушевать сквозь извёстку.
Сад за окнами в маске мучной.
Шум в ушах уподобился воску.

. . . . . . . . . . . . . . .

О, ещё ты попомнишь, придёшь,
распахнутся бесшумные двери.
Вот тогда-то ты только поймёшь,
как мне сытно от хлеба на грош,

как любви твоей мертвенно верен.

1974

Мастер и Маргарита. Триптих

И смерть пришла: наступило

за гробом свиданье…

Но в мире новом друг друга

они не узнали.

Л.

I

Два слабых снопика невидимого света.
Он – занят изучением предмета.
Она – на веки навела сурьму.
В запасе сахар, хлеб, подчас бутылка зелья.

Так жили эти дети подземелья,
совсем забыл – когда и почему.

II

Он возвратил значенье слову.
Её душа легла в основу
вещей, классических теперь.

Ночного неба воздух сжатый.
Родной земли пустырь богатый…

И в мирной жизни – вкус потерь.

III

В её зрачке сверкнула рысья риска,
и сердце билось слишком горячо.
Он над своим столом склонился низко,
свёл пальцы в горсть, потом размял плечо.

И лишь когда окончилась работа,
когда совсем глаза закрылись те,
свои земные оборвав тенёта,
они соединились для полёта…

Так пустота летела в пустоте.

1974

«Голубая косилка при входе…»

Голубая косилка при входе.
Не разбейте о притолку лбы.
Солея в голубином помёте;
золотые осколки резьбы.
Полустёрта сусальная фреска.
На апостоле копоть и гарь.
Заржавела на петлях нарезка.
Некрещёные входят в алтарь.
Сквозь проломы небесное тесто
вяжет отблеск огня своего.
Это Богом забытое место
было некогда храмом Его.

А теперь мы сквозь ветхие мрежи
наобум отпускаем судьбу…

Но зачем, Иисусе, и где же
хочешь слышать Ты нашу мольбу?

1975

Рыбак

Рыбак, надеясь на улов,
силки сетей забил в колодки
и до утра сидеть готов
в ребристо-влажном чреве лодки.

Его замшелая фелонь,
как видно, не имеет сносу,
когда под красную ладонь
он подставляет папиросу.

…Но вот качается гамак
с большим и белым телом щуки.
И счастлив сумрачный рыбак,
сжимая ей на жабрах руки!

Не думаю, что я добрей,
когда тебя ищу и кличу,
а отзовёшься – поскорей
спешу вернуть свою добычу.

Голодных чаек хищный гам
и огоньки-сороконожки.
И в темноте по берегам
всё реже светятся окошки.

1975

Диптих

1

По настилу таёжного мха
скорым шагом я вышел – к поморью.
Сталь морская не знает греха.
Сеет дождь по лесному подворью.
За осокой на чёрном бревне
папироской сырою балуюсь.
От черники все пальцы вчерне.
Чайка вскрикнула на валуне.
Я ещё и люблю, и волнуюсь…

2

Осока по пояс. Болотная хлябь.
Осеннего неба холщовая рябь
распорота острым лучом до конца
и сразу зашита иглой из свинца.
Ещё с полминуты мы видим стежки,
чуть розовы их бахрома, гребешки,
но так молода, верно, ткань в небесах,
что шрам заживает у нас на глазах.

Не то наше сердце и наша душа:
не пользуя нить и иголку,
они выздоравливают не спеша,
их раны открыты подолгу.

1975

«Дольним стараниям наперерез…»

Дольним стараниям наперерез
души усопших манят с небес:
– Эй, поднимайтесь сюда по холмам,
блудные, что вы замешкались там?
По миру, по миру, по миру – к нам.

И на игольчатой белой заре
очи в слезах обращая горе́,
наши ответствуют во плоти:
– Мы в пути.

1975

Окраина

1

Этот свет фонарей в молоке
освещает ни много ни мало:
неживые часы на руке,
на снегу воробья налегке
у дымящихся свалок.

Во – живём, ни туда ни сюда,
замурованы в общем.
Вынимаем с трудом невода,
а когда и совсем без труда,
на удачу не ропщем.

Перекрёсток. Плакат на щите
с бородатыми только.
Даже рады своей нищете.
Даже сладко, что горько.

Сыроватый табак да винцо
в подворотни темнице.
Но подмена – она налицо,
посмотрите на лица!

Потому и смеёмся вот так:
«с потрохами запродан»,
что последний решающий знак
с неба наземь не подан.

2

Поверх неопрятной побелки
графлённые дёгтем дома.

Там прыгают тени, как белки,
там падает в венчик горелки
сухих папирос бахрома.

Сквозь комнату движется Лета,
дверь выдранным дразнит крючком,
и зеркало, спутник поэта,
стекает продольным сучком.

Так страшно, как будто остался
до смерти какой-нибудь час,
а ты ещё не причащался,
для мира ещё не погас.

Сегодня пенаты родные,
тепло человеческих гнёзд…
Но выше – уже не чужие,
зазывные россыпи звёзд.

3

Сухие метёлки – ковыль позапрошлого лета
в кувшине, готовом рассыпаться или —
$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$похоже на это,
на подоконнике с блеском огня ледяного…
Настольная лампа до половины второго.

Чего ж,
$$$$$$$оставайся, живи, отмыкай эти ящики,
$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$пробуй
к тусклой бумаге примерить перо,
$$$$$$$$$$$$$$$$$словно гвоздик ко гробу,
в этой каморке, в которой хотел умереть я
в то доземное допервое тысячелетье!

1976

© ООО «Издательство «Эксмо», 2023

На этюдах

Дворы безлюдные. Замшелые дрова.
Лицо и руки вымочила морось.
Окрестный лес блестит, как конский волос,
болотная поломана трава.

Приятель мой в тяжёлых сапогах
с этюдником в руке по грязи скачет.
И церковь разорённая маячит,
чуть видимая в четырёх шагах.

Сельхозмашины остов голубой
навстречу людям выгибает шею.
Ты зябнешь, друг. Я тоже холодею.
И одиночеством насытился любой.

Лесной мираж напоминает быль.
Когда по ватману плывут, щетинясь, ели,
как утешают нас размывы акварели
плюс два стаканчика и красного бутыль!

1969

Ночь в Останкине

Клумб взошедшая маками пашня.
Ртутно блещет сырая листва.
Вдалеке огоньки телебашни,
словно маленький дом божества.

Где-то узник ложится на нары,
где-то птица уснула, а тут
сплошь и рядом влюблённые пары
не решили, где ночь проведут.

Перед ними судьба свои карты
не раскрыла ещё до конца.
Знайте, юные дамы и барды,
если в вас не остыли сердца,

не помогут вам куртки с кистями,
ливень вымочит ложе травы…
Прижимаясь друг к другу телами,
постепенно расстанетесь вы.

Знай, любитель гитарного звона,
от тебя в предыюньскую ночь,
испугавшись, в родимое лоно
убежит адмиральская дочь.

1970

В Абрамцеве

Helene Grosbois

Ты помнишь неба нежный хрящ
и леса чёрную корягу?
Я не забыл твой узкий плащ,
твоих волос ржаную тягу!

Как, торопясь в обратный путь
в осеннем сумраке лиловом,
решили мы передохнуть
на тёплом ворохе кленовом.

И соблазнял вороний крик
и терпкий аромат грибницы
тебя, читавшую в тот миг
эдемский стих самоубийцы.

Щедра у памяти казна:
скупой огонь последней спички,
затяжка первая вкусна,
свистки далёкой электрички,

открытый тамбур, тусклый свет,
фигуры пассажиров спящих…
Как много вырастает лет
из тех минут животворящих!

1971

«…Когда густой туман осел…»

…Когда густой туман осел
на разорённую обитель,
сноп лунный в озере истлел,
не хорошо, а как умел,
запел, подвыпив, здешний житель.

Бог любит каждый свой острог:
ещё вчера глазки, овчарки,
с прощаньем письма между строк,
а вот сегодня вдруг помог
товарищам наполнить чарки.

Весь день гребенчатой косой
косили водоросли в море,
а вот теперь ночной порой,
галдя, расходятся домой,
и матерок крепчает в споре.

Пора и мне – большую печь
набить дровами из сарая,
с трудами всё-таки разжечь
и дни считать до наших встреч,
клюкой по углям ударяя.

1972

«Осеннее солнце садится…»

Осеннее солнце садится
за тёмный с прожилками лес,
в котором кустарник дичится
и листьев осталось в обрез.
У берега выпрыгну с лодки,
гремучею цепью взмахну.
Устал я, и хочется водки
хорошую рюмку одну.
Закат зеленеющий ярок,
но вкруг него стало темней.
И шёлковый шарф – твой подарок
повязан на шее моей.

1972

Евфросин

Октябрь на дворе.
Холода в октябре
На Псковщине вдруг наступили.
Осыпалась крона убогих осин.
В нетопленной келье не спит Евфросин,
сомненья его помутили.
В лампаде сильнее коптит фитилёк,
просфора, черствея, пылится.
Рука уставала – был слишком далёк
замах, чтобы перекреститься.

С вопросом спешит он к церковным мужам,
а те пожимают плечами.
Тогда Евфросин обращается к нам
с такими, примерно, речами:
– Я, детки, иду к патриарху в Царьград,
где вера сияет Христова.
…Зима на носу, отгорел листопад.
Но что православному холод и глад!
Он ищет последнего слова.

Вот нет его триста, четыреста дней;
как вдруг по наитию ночью
мы все повскакали с тесовых скамей
и пастыря видим воочью.

– Не зря, правдолюбцы, я выдержал путь,
в Царьграде победствовал славном.
Об этом ещё расскажу как-нибудь,
теперь повествую о главном.
В Софии, сравнимой с началом начал,
одетый в парчу золотую,
Иосиф воскресную службу кончал.
Я, голос теряя:
– Отец! – вопрошал, —
двоить иль троить аллилую?

Небесный отлив патриарших седин
мешался с дымком фимиама.
Он пристально глянул:
– Двои, Евфросин.
И вышел из Божьего храма.

1972

«Старый зубчатый храм…»

В.Б.

1

Старый зубчатый храм
с трещиной пополам.

Целые дни сюда
льётся с небес вода.

Сад наш пошёл ко дну.
Красную ветвь одну

ветер раздул во мгле,
словно огонь в золе.

2

За оградою дол и лес.
И блеснувший реки надрез

перетянут жгутом моста,
где заклёпка середь креста.

3

Гул окраины. По пятам
растекается по домам

вязкий дёготь людских лавин.
И задевших кювет машин

тормоза переходят в альт.
И бутылочно-жёлт асфальт.

4

От подземки квартал всего.
Там товарища моего

обложили со всех сторон.
Слушают телефон.

По ночам в окошки глядят
и пространство окрест когтят.

1974

Белой ночью

С сей Клеопатрою Невы…

Пушкин

Всё львы, да конюхи, да конные дворы,
укрытые в лазурную личину.
Вот-вот покатятся гранитные шары
и рухнут – в невскую пучину.

С листвы накапало в одну из тёмных ниш,
где ёжится сатир женоподобно…
Но раб надеется, что ты его казнишь,
но перед смертью наградишь
всем тем, чем госпожа способна.

И потому бегу по лестницам в галоп,
беру рукой трамвай за жестяные жабры
и слушаюсь, когда – жидковолосый сноб
заводит в конуру, конечно, полугроб,
чтоб за полночь читать абракадабру.

Но ночь-то белая! Но на Литейном тишь!
Мост на попа стоит, подобно башне Трои.
Но раб надеется, что ты его казнишь
и, пусть на цыпочках, введёшь в свои покои.

1974

Тени

Ты, как библейская Эсфирь,

пропахла миррой ароматной.

И, разрумянившись, снегирь

сидит на ветке бородатой.

…Сбрасываешь шубку торопливо,
варежку, похожую на мышь.
Отчуждённа и самолюбива,
вся-то ты сухим огнём горишь.

В доме всё запущено, что в хлеве.
Разобьётся чашка на краю.
Ты сегодня в молодости, в гневе,
узнаю, родная, узнаю.

Но глаза разжалоблены плачем!
Но заколка съехала к челу!
Погоди, налью, пока горячий,
брошу сахар в золотую мглу.

Наши тени долго колебались,
но, пока мы ссоримся сейчас,
вдруг взметнулись и перемешались…

Наши тени выбрали за нас!

1974

Коньки

Борисоглебск Ростову брат,
там тоже снежные излишки.
Имбирно-розовый закат
бросает блики в аккурат
в тетрадь хозяйского сынишки.
Пацан готов считать деньки,
когда мытарствам окончанье:
ему отец купил коньки,
но держит их покамест в тайне.

…Однажды, лишнего хватив,
тот потащил меня в кладовку
и даже стал велеречив:
– Гляди, купил мальцу обновку! —
Ножи прикручены винтом
к свиной блестящей чёрной коже.
– Но я их дам ему потом,
когда исправит неуд, рожа!

Сквозь иней смотрят звёзд глазки
на двор, где голубятни пика,
на ветках лёд пустил ростки.
Тропа скрипела, как мостки,
и полулаял пёс заика.

1974

Сквозь вьюгу. Отрывки

Полнолунье и страшный мороз.

А твою приоткрытую шею,
локон вьющийся, маленький нос,
как всё это мне жалко до слёз,
чужеродным дыханьем согреют.

Как подбитая, бьётся свеча.
Так и жизнь пролетит сгоряча.
И в гробу отдохнуть не успею.

. . . . . . . . . . . . . . .

Чу, сверчок замогильный печной
перестал бушевать сквозь извёстку.
Сад за окнами в маске мучной.
Шум в ушах уподобился воску.

. . . . . . . . . . . . . . .

О, ещё ты попомнишь, придёшь,
распахнутся бесшумные двери.
Вот тогда-то ты только поймёшь,
как мне сытно от хлеба на грош,

как любви твоей мертвенно верен.

1974

Мастер и Маргарита. Триптих

И смерть пришла: наступило

за гробом свиданье…

Но в мире новом друг друга

они не узнали.

Л.

I

Два слабых снопика невидимого света.
Он – занят изучением предмета.
Она – на веки навела сурьму.
В запасе сахар, хлеб, подчас бутылка зелья.

Так жили эти дети подземелья,
совсем забыл – когда и почему.

II

Он возвратил значенье слову.
Её душа легла в основу
вещей, классических теперь.

Ночного неба воздух сжатый.
Родной земли пустырь богатый…

И в мирной жизни – вкус потерь.

III

В её зрачке сверкнула рысья риска,
и сердце билось слишком горячо.
Он над своим столом склонился низко,
свёл пальцы в горсть, потом размял плечо.

И лишь когда окончилась работа,
когда совсем глаза закрылись те,
свои земные оборвав тенёта,
они соединились для полёта…

Так пустота летела в пустоте.

1974

«Голубая косилка при входе…»

Голубая косилка при входе.
Не разбейте о притолку лбы.
Солея в голубином помёте;
золотые осколки резьбы.
Полустёрта сусальная фреска.
На апостоле копоть и гарь.
Заржавела на петлях нарезка.
Некрещёные входят в алтарь.
Сквозь проломы небесное тесто
вяжет отблеск огня своего.
Это Богом забытое место
было некогда храмом Его.

А теперь мы сквозь ветхие мрежи
наобум отпускаем судьбу…

Но зачем, Иисусе, и где же
хочешь слышать Ты нашу мольбу?

1975

Рыбак

Рыбак, надеясь на улов,
силки сетей забил в колодки
и до утра сидеть готов
в ребристо-влажном чреве лодки.

Его замшелая фелонь,
как видно, не имеет сносу,
когда под красную ладонь
он подставляет папиросу.

…Но вот качается гамак
с большим и белым телом щуки.
И счастлив сумрачный рыбак,
сжимая ей на жабрах руки!

Не думаю, что я добрей,
когда тебя ищу и кличу,
а отзовёшься – поскорей
спешу вернуть свою добычу.

Голодных чаек хищный гам
и огоньки-сороконожки.
И в темноте по берегам
всё реже светятся окошки.

1975

Диптих

1

По настилу таёжного мха
скорым шагом я вышел – к поморью.
Сталь морская не знает греха.
Сеет дождь по лесному подворью.
За осокой на чёрном бревне
папироской сырою балуюсь.
От черники все пальцы вчерне.
Чайка вскрикнула на валуне.
Я ещё и люблю, и волнуюсь…

2

Осока по пояс. Болотная хлябь.
Осеннего неба холщовая рябь
распорота острым лучом до конца
и сразу зашита иглой из свинца.
Ещё с полминуты мы видим стежки,
чуть розовы их бахрома, гребешки,
но так молода, верно, ткань в небесах,
что шрам заживает у нас на глазах.

Не то наше сердце и наша душа:
не пользуя нить и иголку,
они выздоравливают не спеша,
их раны открыты подолгу.

1975

«Дольним стараниям наперерез…»

Дольним стараниям наперерез
души усопших манят с небес:
– Эй, поднимайтесь сюда по холмам,
блудные, что вы замешкались там?
По миру, по миру, по миру – к нам.

И на игольчатой белой заре
очи в слезах обращая горе́,
наши ответствуют во плоти:
– Мы в пути.

1975

Окраина

1

Этот свет фонарей в молоке
освещает ни много ни мало:
неживые часы на руке,
на снегу воробья налегке
у дымящихся свалок.

Во – живём, ни туда ни сюда,
замурованы в общем.
Вынимаем с трудом невода,
а когда и совсем без труда,
на удачу не ропщем.

Перекрёсток. Плакат на щите
с бородатыми только.
Даже рады своей нищете.
Даже сладко, что горько.

Сыроватый табак да винцо
в подворотни темнице.
Но подмена – она налицо,
посмотрите на лица!

Потому и смеёмся вот так:
«с потрохами запродан»,
что последний решающий знак
с неба наземь не подан.

2

Поверх неопрятной побелки
графлённые дёгтем дома.

Там прыгают тени, как белки,
там падает в венчик горелки
сухих папирос бахрома.

Сквозь комнату движется Лета,
дверь выдранным дразнит крючком,
и зеркало, спутник поэта,
стекает продольным сучком.

Так страшно, как будто остался
до смерти какой-нибудь час,
а ты ещё не причащался,
для мира ещё не погас.

Сегодня пенаты родные,
тепло человеческих гнёзд…
Но выше – уже не чужие,
зазывные россыпи звёзд.

3

Сухие метёлки – ковыль позапрошлого лета
в кувшине, готовом рассыпаться или —
$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$похоже на это,
на подоконнике с блеском огня ледяного…
Настольная лампа до половины второго.

Чего ж,
$$$$$$$оставайся, живи, отмыкай эти ящики,
$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$пробуй
к тусклой бумаге примерить перо,
$$$$$$$$$$$$$$$$$словно гвоздик ко гробу,
в этой каморке, в которой хотел умереть я
в то доземное допервое тысячелетье!

1976