© ООО «Издательство «Эксмо», 2023
На этюдах
Дворы безлюдные. Замшелые дрова.Лицо и руки вымочила морось.Окрестный лес блестит, как конский волос,болотная поломана трава.
Приятель мой в тяжёлых сапогахс этюдником в руке по грязи скачет.И церковь разорённая маячит,чуть видимая в четырёх шагах.
Сельхозмашины остов голубойнавстречу людям выгибает шею.Ты зябнешь, друг. Я тоже холодею.И одиночеством насытился любой.
Лесной мираж напоминает быль.Когда по ватману плывут, щетинясь, ели,как утешают нас размывы акварелиплюс два стаканчика и красного бутыль!
Ночь в ОстанкинеКлумб взошедшая маками пашня.Ртутно блещет сырая листва.Вдалеке огоньки телебашни,словно маленький дом божества.Где-то узник ложится на нары,где-то птица уснула, а тутсплошь и рядом влюблённые парыне решили, где ночь проведут.Перед ними судьба свои картыне раскрыла ещё до конца.Знайте, юные дамы и барды,если в вас не остыли сердца,не помогут вам куртки с кистями,ливень вымочит ложе травы…Прижимаясь друг к другу телами,постепенно расстанетесь вы.Знай, любитель гитарного звона,от тебя в предыюньскую ночь,испугавшись, в родимое лоноубежит адмиральская дочь.
Клумб взошедшая маками пашня.Ртутно блещет сырая листва.Вдалеке огоньки телебашни,словно маленький дом божества.
Где-то узник ложится на нары,где-то птица уснула, а тутсплошь и рядом влюблённые парыне решили, где ночь проведут.
Перед ними судьба свои картыне раскрыла ещё до конца.Знайте, юные дамы и барды,если в вас не остыли сердца,
не помогут вам куртки с кистями,ливень вымочит ложе травы…Прижимаясь друг к другу телами,постепенно расстанетесь вы.
Знай, любитель гитарного звона,от тебя в предыюньскую ночь,испугавшись, в родимое лоноубежит адмиральская дочь.
В АбрамцевеHelene Grosbois
Ты помнишь неба нежный хрящи леса чёрную корягу?Я не забыл твой узкий плащ,твоих волос ржаную тягу!Как, торопясь в обратный путьв осеннем сумраке лиловом,решили мы передохнутьна тёплом ворохе кленовом.И соблазнял вороний крики терпкий аромат грибницытебя, читавшую в тот мигэдемский стих самоубийцы.Щедра у памяти казна:скупой огонь последней спички,затяжка первая вкусна,свистки далёкой электрички,открытый тамбур, тусклый свет,фигуры пассажиров спящих…Как много вырастает летиз тех минут животворящих!
Helene Grosbois
Ты помнишь неба нежный хрящи леса чёрную корягу?Я не забыл твой узкий плащ,твоих волос ржаную тягу!
Как, торопясь в обратный путьв осеннем сумраке лиловом,решили мы передохнутьна тёплом ворохе кленовом.
И соблазнял вороний крики терпкий аромат грибницытебя, читавшую в тот мигэдемский стих самоубийцы.
Щедра у памяти казна:скупой огонь последней спички,затяжка первая вкусна,свистки далёкой электрички,
открытый тамбур, тусклый свет,фигуры пассажиров спящих…Как много вырастает летиз тех минут животворящих!
«…Когда густой туман осел…»…Когда густой туман оселна разорённую обитель,сноп лунный в озере истлел,не хорошо, а как умел,запел, подвыпив, здешний житель.Бог любит каждый свой острог:ещё вчера глазки, овчарки,с прощаньем письма между строк,а вот сегодня вдруг помогтоварищам наполнить чарки.Весь день гребенчатой косойкосили водоросли в море,а вот теперь ночной порой,галдя, расходятся домой,и матерок крепчает в споре.Пора и мне – большую печьнабить дровами из сарая,с трудами всё-таки разжечьи дни считать до наших встреч,клюкой по углям ударяя.
…Когда густой туман оселна разорённую обитель,сноп лунный в озере истлел,не хорошо, а как умел,запел, подвыпив, здешний житель.
Бог любит каждый свой острог:ещё вчера глазки, овчарки,с прощаньем письма между строк,а вот сегодня вдруг помогтоварищам наполнить чарки.
Весь день гребенчатой косойкосили водоросли в море,а вот теперь ночной порой,галдя, расходятся домой,и матерок крепчает в споре.
Пора и мне – большую печьнабить дровами из сарая,с трудами всё-таки разжечьи дни считать до наших встреч,клюкой по углям ударяя.
«Осеннее солнце садится…»Осеннее солнце садитсяза тёмный с прожилками лес,в котором кустарник дичитсяи листьев осталось в обрез.У берега выпрыгну с лодки,гремучею цепью взмахну.Устал я, и хочется водкихорошую рюмку одну.Закат зеленеющий ярок,но вкруг него стало темней.И шёлковый шарф – твой подарокповязан на шее моей.
Осеннее солнце садитсяза тёмный с прожилками лес,в котором кустарник дичитсяи листьев осталось в обрез.У берега выпрыгну с лодки,гремучею цепью взмахну.Устал я, и хочется водкихорошую рюмку одну.Закат зеленеющий ярок,но вкруг него стало темней.И шёлковый шарф – твой подарокповязан на шее моей.
ЕвфросинОктябрь на дворе.Холода в октябреНа Псковщине вдруг наступили.Осыпалась крона убогих осин.В нетопленной келье не спит Евфросин,сомненья его помутили.В лампаде сильнее коптит фитилёк,просфора, черствея, пылится.Рука уставала – был слишком далёкзамах, чтобы перекреститься.С вопросом спешит он к церковным мужам,а те пожимают плечами.Тогда Евфросин обращается к намс такими, примерно, речами:– Я, детки, иду к патриарху в Царьград,где вера сияет Христова.…Зима на носу, отгорел листопад.Но что православному холод и глад!Он ищет последнего слова.Вот нет его триста, четыреста дней;как вдруг по наитию ночьюмы все повскакали с тесовых скамейи пастыря видим воочью.– Не зря, правдолюбцы, я выдержал путь,в Царьграде победствовал славном.Об этом ещё расскажу как-нибудь,теперь повествую о главном.В Софии, сравнимой с началом начал,одетый в парчу золотую,Иосиф воскресную службу кончал.Я, голос теряя:– Отец! – вопрошал, —двоить иль троить аллилую?Небесный отлив патриарших сединмешался с дымком фимиама.Он пристально глянул:– Двои, Евфросин.И вышел из Божьего храма.
Октябрь на дворе.Холода в октябреНа Псковщине вдруг наступили.Осыпалась крона убогих осин.В нетопленной келье не спит Евфросин,сомненья его помутили.В лампаде сильнее коптит фитилёк,просфора, черствея, пылится.Рука уставала – был слишком далёкзамах, чтобы перекреститься.
С вопросом спешит он к церковным мужам,а те пожимают плечами.Тогда Евфросин обращается к намс такими, примерно, речами:– Я, детки, иду к патриарху в Царьград,где вера сияет Христова.…Зима на носу, отгорел листопад.Но что православному холод и глад!Он ищет последнего слова.
Вот нет его триста, четыреста дней;как вдруг по наитию ночьюмы все повскакали с тесовых скамейи пастыря видим воочью.
– Не зря, правдолюбцы, я выдержал путь,в Царьграде победствовал славном.Об этом ещё расскажу как-нибудь,теперь повествую о главном.В Софии, сравнимой с началом начал,одетый в парчу золотую,Иосиф воскресную службу кончал.Я, голос теряя:– Отец! – вопрошал, —двоить иль троить аллилую?
Небесный отлив патриарших сединмешался с дымком фимиама.Он пристально глянул:– Двои, Евфросин.И вышел из Божьего храма.
«Старый зубчатый храм…»В.Б.
1Старый зубчатый храмс трещиной пополам.Целые дни сюдальётся с небес вода.Сад наш пошёл ко дну.Красную ветвь однуветер раздул во мгле,словно огонь в золе.2За оградою дол и лес.И блеснувший реки надрезперетянут жгутом моста,где заклёпка середь креста.3Гул окраины. По пятамрастекается по домамвязкий дёготь людских лавин.И задевших кювет машинтормоза переходят в альт.И бутылочно-жёлт асфальт.4От подземки квартал всего.Там товарища моегообложили со всех сторон.Слушают телефон.По ночам в окошки глядяти пространство окрест когтят.
В.Б.
Старый зубчатый храмс трещиной пополам.
Целые дни сюдальётся с небес вода.
Сад наш пошёл ко дну.Красную ветвь одну
ветер раздул во мгле,словно огонь в золе.
За оградою дол и лес.И блеснувший реки надрез
перетянут жгутом моста,где заклёпка середь креста.
Гул окраины. По пятамрастекается по домам
вязкий дёготь людских лавин.И задевших кювет машин
тормоза переходят в альт.И бутылочно-жёлт асфальт.
От подземки квартал всего.Там товарища моего
обложили со всех сторон.Слушают телефон.
По ночам в окошки глядяти пространство окрест когтят.
Белой ночьюС сей Клеопатрою Невы…
Всё львы, да конюхи, да конные дворы,укрытые в лазурную личину.Вот-вот покатятся гранитные шарыи рухнут – в невскую пучину.С листвы накапало в одну из тёмных ниш,где ёжится сатир женоподобно…Но раб надеется, что ты его казнишь,но перед смертью наградишьвсем тем, чем госпожа способна.И потому бегу по лестницам в галоп,беру рукой трамвай за жестяные жабрыи слушаюсь, когда – жидковолосый снобзаводит в конуру, конечно, полугроб,чтоб за полночь читать абракадабру.Но ночь-то белая! Но на Литейном тишь!Мост на попа стоит, подобно башне Трои.Но раб надеется, что ты его казнишьи, пусть на цыпочках, введёшь в свои покои.
С сей Клеопатрою Невы…
Всё львы, да конюхи, да конные дворы,укрытые в лазурную личину.Вот-вот покатятся гранитные шарыи рухнут – в невскую пучину.
С листвы накапало в одну из тёмных ниш,где ёжится сатир женоподобно…Но раб надеется, что ты его казнишь,но перед смертью наградишьвсем тем, чем госпожа способна.
И потому бегу по лестницам в галоп,беру рукой трамвай за жестяные жабрыи слушаюсь, когда – жидковолосый снобзаводит в конуру, конечно, полугроб,чтоб за полночь читать абракадабру.
Но ночь-то белая! Но на Литейном тишь!Мост на попа стоит, подобно башне Трои.Но раб надеется, что ты его казнишьи, пусть на цыпочках, введёшь в свои покои.
ТениТы, как библейская Эсфирь,
пропахла миррой ароматной.
И, разрумянившись, снегирь
сидит на ветке бородатой.
…Сбрасываешь шубку торопливо,варежку, похожую на мышь.Отчуждённа и самолюбива,вся-то ты сухим огнём горишь.В доме всё запущено, что в хлеве.Разобьётся чашка на краю.Ты сегодня в молодости, в гневе,узнаю, родная, узнаю.Но глаза разжалоблены плачем!Но заколка съехала к челу!Погоди, налью, пока горячий,брошу сахар в золотую мглу.Наши тени долго колебались,но, пока мы ссоримся сейчас,вдруг взметнулись и перемешались…Наши тени выбрали за нас!
Ты, как библейская Эсфирь,
пропахла миррой ароматной.
И, разрумянившись, снегирь
сидит на ветке бородатой.
…Сбрасываешь шубку торопливо,варежку, похожую на мышь.Отчуждённа и самолюбива,вся-то ты сухим огнём горишь.
В доме всё запущено, что в хлеве.Разобьётся чашка на краю.Ты сегодня в молодости, в гневе,узнаю, родная, узнаю.
Но глаза разжалоблены плачем!Но заколка съехала к челу!Погоди, налью, пока горячий,брошу сахар в золотую мглу.
Наши тени долго колебались,но, пока мы ссоримся сейчас,вдруг взметнулись и перемешались…
Наши тени выбрали за нас!
КонькиБорисоглебск Ростову брат,там тоже снежные излишки.Имбирно-розовый закатбросает блики в аккуратв тетрадь хозяйского сынишки.Пацан готов считать деньки,когда мытарствам окончанье:ему отец купил коньки,но держит их покамест в тайне.…Однажды, лишнего хватив,тот потащил меня в кладовкуи даже стал велеречив:– Гляди, купил мальцу обновку! —Ножи прикручены винтомк свиной блестящей чёрной коже.– Но я их дам ему потом,когда исправит неуд, рожа!Сквозь иней смотрят звёзд глазкина двор, где голубятни пика,на ветках лёд пустил ростки.Тропа скрипела, как мостки,и полулаял пёс заика.
Борисоглебск Ростову брат,там тоже снежные излишки.Имбирно-розовый закатбросает блики в аккуратв тетрадь хозяйского сынишки.Пацан готов считать деньки,когда мытарствам окончанье:ему отец купил коньки,но держит их покамест в тайне.
…Однажды, лишнего хватив,тот потащил меня в кладовкуи даже стал велеречив:– Гляди, купил мальцу обновку! —Ножи прикручены винтомк свиной блестящей чёрной коже.– Но я их дам ему потом,когда исправит неуд, рожа!
Сквозь иней смотрят звёзд глазкина двор, где голубятни пика,на ветках лёд пустил ростки.Тропа скрипела, как мостки,и полулаял пёс заика.
Сквозь вьюгу. ОтрывкиПолнолунье и страшный мороз.А твою приоткрытую шею,локон вьющийся, маленький нос,как всё это мне жалко до слёз,чужеродным дыханьем согреют.Как подбитая, бьётся свеча.Так и жизнь пролетит сгоряча.И в гробу отдохнуть не успею.. . . . . . . . . . . . . . .Чу, сверчок замогильный печнойперестал бушевать сквозь извёстку.Сад за окнами в маске мучной.Шум в ушах уподобился воску.. . . . . . . . . . . . . . .О, ещё ты попомнишь, придёшь,распахнутся бесшумные двери.Вот тогда-то ты только поймёшь,как мне сытно от хлеба на грош,как любви твоей мертвенно верен.
Полнолунье и страшный мороз.
А твою приоткрытую шею,локон вьющийся, маленький нос,как всё это мне жалко до слёз,чужеродным дыханьем согреют.
Как подбитая, бьётся свеча.Так и жизнь пролетит сгоряча.И в гробу отдохнуть не успею.
. . . . . . . . . . . . . . .
Чу, сверчок замогильный печнойперестал бушевать сквозь извёстку.Сад за окнами в маске мучной.Шум в ушах уподобился воску.
. . . . . . . . . . . . . . .
О, ещё ты попомнишь, придёшь,распахнутся бесшумные двери.Вот тогда-то ты только поймёшь,как мне сытно от хлеба на грош,
как любви твоей мертвенно верен.
Мастер и Маргарита. ТриптихИ смерть пришла: наступило
за гробом свиданье…
Но в мире новом друг друга
они не узнали.
IДва слабых снопика невидимого света.Он – занят изучением предмета.Она – на веки навела сурьму.В запасе сахар, хлеб, подчас бутылка зелья.Так жили эти дети подземелья,совсем забыл – когда и почему.IIОн возвратил значенье слову.Её душа легла в основувещей, классических теперь.Ночного неба воздух сжатый.Родной земли пустырь богатый…И в мирной жизни – вкус потерь.IIIВ её зрачке сверкнула рысья риска,и сердце билось слишком горячо.Он над своим столом склонился низко,свёл пальцы в горсть, потом размял плечо.И лишь когда окончилась работа,когда совсем глаза закрылись те,свои земные оборвав тенёта,они соединились для полёта…Так пустота летела в пустоте.
И смерть пришла: наступило
за гробом свиданье…
Но в мире новом друг друга
они не узнали.
Два слабых снопика невидимого света.Он – занят изучением предмета.Она – на веки навела сурьму.В запасе сахар, хлеб, подчас бутылка зелья.
Так жили эти дети подземелья,совсем забыл – когда и почему.
Он возвратил значенье слову.Её душа легла в основувещей, классических теперь.
Ночного неба воздух сжатый.Родной земли пустырь богатый…
И в мирной жизни – вкус потерь.
В её зрачке сверкнула рысья риска,и сердце билось слишком горячо.Он над своим столом склонился низко,свёл пальцы в горсть, потом размял плечо.
И лишь когда окончилась работа,когда совсем глаза закрылись те,свои земные оборвав тенёта,они соединились для полёта…
Так пустота летела в пустоте.
«Голубая косилка при входе…»Голубая косилка при входе.Не разбейте о притолку лбы.Солея в голубином помёте;золотые осколки резьбы.Полустёрта сусальная фреска.На апостоле копоть и гарь.Заржавела на петлях нарезка.Некрещёные входят в алтарь.Сквозь проломы небесное тестовяжет отблеск огня своего.Это Богом забытое местобыло некогда храмом Его.А теперь мы сквозь ветхие мрежинаобум отпускаем судьбу…Но зачем, Иисусе, и где жехочешь слышать Ты нашу мольбу?
Голубая косилка при входе.Не разбейте о притолку лбы.Солея в голубином помёте;золотые осколки резьбы.Полустёрта сусальная фреска.На апостоле копоть и гарь.Заржавела на петлях нарезка.Некрещёные входят в алтарь.Сквозь проломы небесное тестовяжет отблеск огня своего.Это Богом забытое местобыло некогда храмом Его.
А теперь мы сквозь ветхие мрежинаобум отпускаем судьбу…
Но зачем, Иисусе, и где жехочешь слышать Ты нашу мольбу?
РыбакРыбак, надеясь на улов,силки сетей забил в колодкии до утра сидеть готовв ребристо-влажном чреве лодки.Его замшелая фелонь,как видно, не имеет сносу,когда под красную ладоньон подставляет папиросу.…Но вот качается гамакс большим и белым телом щуки.И счастлив сумрачный рыбак,сжимая ей на жабрах руки!Не думаю, что я добрей,когда тебя ищу и кличу,а отзовёшься – поскорейспешу вернуть свою добычу.Голодных чаек хищный гами огоньки-сороконожки.И в темноте по берегамвсё реже светятся окошки.
Рыбак, надеясь на улов,силки сетей забил в колодкии до утра сидеть готовв ребристо-влажном чреве лодки.
Его замшелая фелонь,как видно, не имеет сносу,когда под красную ладоньон подставляет папиросу.
…Но вот качается гамакс большим и белым телом щуки.И счастлив сумрачный рыбак,сжимая ей на жабрах руки!
Не думаю, что я добрей,когда тебя ищу и кличу,а отзовёшься – поскорейспешу вернуть свою добычу.
Голодных чаек хищный гами огоньки-сороконожки.И в темноте по берегамвсё реже светятся окошки.
Диптих1По настилу таёжного мхаскорым шагом я вышел – к поморью.Сталь морская не знает греха.Сеет дождь по лесному подворью.За осокой на чёрном бревнепапироской сырою балуюсь.От черники все пальцы вчерне.Чайка вскрикнула на валуне.Я ещё и люблю, и волнуюсь…2Осока по пояс. Болотная хлябь.Осеннего неба холщовая рябьраспорота острым лучом до концаи сразу зашита иглой из свинца.Ещё с полминуты мы видим стежки,чуть розовы их бахрома, гребешки,но так молода, верно, ткань в небесах,что шрам заживает у нас на глазах.Не то наше сердце и наша душа:не пользуя нить и иголку,они выздоравливают не спеша,их раны открыты подолгу.
По настилу таёжного мхаскорым шагом я вышел – к поморью.Сталь морская не знает греха.Сеет дождь по лесному подворью.За осокой на чёрном бревнепапироской сырою балуюсь.От черники все пальцы вчерне.Чайка вскрикнула на валуне.Я ещё и люблю, и волнуюсь…
Осока по пояс. Болотная хлябь.Осеннего неба холщовая рябьраспорота острым лучом до концаи сразу зашита иглой из свинца.Ещё с полминуты мы видим стежки,чуть розовы их бахрома, гребешки,но так молода, верно, ткань в небесах,что шрам заживает у нас на глазах.
Не то наше сердце и наша душа:не пользуя нить и иголку,они выздоравливают не спеша,их раны открыты подолгу.
«Дольним стараниям наперерез…»Дольним стараниям наперерездуши усопших манят с небес:– Эй, поднимайтесь сюда по холмам,блудные, что вы замешкались там?По миру, по миру, по миру – к нам.И на игольчатой белой зареочи в слезах обращая горе́,наши ответствуют во плоти:– Мы в пути.
Дольним стараниям наперерездуши усопших манят с небес:– Эй, поднимайтесь сюда по холмам,блудные, что вы замешкались там?По миру, по миру, по миру – к нам.
И на игольчатой белой зареочи в слезах обращая горе́,наши ответствуют во плоти:– Мы в пути.
Окраина1Этот свет фонарей в молокеосвещает ни много ни мало:неживые часы на руке,на снегу воробья налегкеу дымящихся свалок.Во – живём, ни туда ни сюда,замурованы в общем.Вынимаем с трудом невода,а когда и совсем без труда,на удачу не ропщем.Перекрёсток. Плакат на щитес бородатыми только.Даже рады своей нищете.Даже сладко, что горько.Сыроватый табак да винцов подворотни темнице.Но подмена – она налицо,посмотрите на лица!Потому и смеёмся вот так:«с потрохами запродан»,что последний решающий знакс неба наземь не подан.2Поверх неопрятной побелкиграфлённые дёгтем дома.Там прыгают тени, как белки,там падает в венчик горелкисухих папирос бахрома.Сквозь комнату движется Лета,дверь выдранным дразнит крючком,и зеркало, спутник поэта,стекает продольным сучком.Так страшно, как будто осталсядо смерти какой-нибудь час,а ты ещё не причащался,для мира ещё не погас.Сегодня пенаты родные,тепло человеческих гнёзд…Но выше – уже не чужие,зазывные россыпи звёзд.3Сухие метёлки – ковыль позапрошлого летав кувшине, готовом рассыпаться или —$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$похоже на это,на подоконнике с блеском огня ледяного…Настольная лампа до половины второго.Чего ж,$$$$$$$оставайся, живи, отмыкай эти ящики,$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$пробуйк тусклой бумаге примерить перо,$$$$$$$$$$$$$$$$$словно гвоздик ко гробу,в этой каморке, в которой хотел умереть яв то доземное допервое тысячелетье!
Этот свет фонарей в молокеосвещает ни много ни мало:неживые часы на руке,на снегу воробья налегкеу дымящихся свалок.
Во – живём, ни туда ни сюда,замурованы в общем.Вынимаем с трудом невода,а когда и совсем без труда,на удачу не ропщем.
Перекрёсток. Плакат на щитес бородатыми только.Даже рады своей нищете.Даже сладко, что горько.
Сыроватый табак да винцов подворотни темнице.Но подмена – она налицо,посмотрите на лица!
Потому и смеёмся вот так:«с потрохами запродан»,что последний решающий знакс неба наземь не подан.
Поверх неопрятной побелкиграфлённые дёгтем дома.
Там прыгают тени, как белки,там падает в венчик горелкисухих папирос бахрома.
Сквозь комнату движется Лета,дверь выдранным дразнит крючком,и зеркало, спутник поэта,стекает продольным сучком.
Так страшно, как будто осталсядо смерти какой-нибудь час,а ты ещё не причащался,для мира ещё не погас.
Сегодня пенаты родные,тепло человеческих гнёзд…Но выше – уже не чужие,зазывные россыпи звёзд.
Сухие метёлки – ковыль позапрошлого летав кувшине, готовом рассыпаться или —$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$похоже на это,на подоконнике с блеском огня ледяного…Настольная лампа до половины второго.
Чего ж,$$$$$$$оставайся, живи, отмыкай эти ящики,$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$пробуйк тусклой бумаге примерить перо,$$$$$$$$$$$$$$$$$словно гвоздик ко гробу,в этой каморке, в которой хотел умереть яв то доземное допервое тысячелетье!
Страницаиз47
СкороКнижный режим
