2. Что за драма, мама?
Когда Гортензия вернулась с утеса, Женевьева сидела, массируя мочку уха большим и средним пальцами. Знак, что она раздражена, просто кипит (но надо было хорошо ее знать, чтобы об этом догадаться).
– А, вот и ты! – сказала она ровным голосом.
Она подняла свою спортивную сумку, собранную так давно, что Роберто устроился на ней и уснул, свернувшись клубком. С усталым вздохом он отправился к Ингрид под Макарони, кривую лестницу Виль-Эрве.
– Я ждала тебя, чтобы не оставлять Энид здесь одну, – вздохнула Женевьева. – Я испекла печенье. В шкафчике. На верхней полке.
– Я была на утесе. Надо было меня позвать.
– Я бы и позвала, если бы ты не пришла.
– Идешь пасти близняшек Десульеров?
– Мм.
Гортензия точно знала, когда Женевьева врет, именно потому, что та никогда не врала.
Но сейчас – да, врала. Каждую неделю она говорила, что сидит с маленькими Десульерами, и это была неправда. Догадалась об этом одна Гортензия. Но ей было все равно – в сущности, ей ничуточки не хотелось знать, что скрывает сестра.
Женевьева перебросила через плечо ремень сумки:
– Вы справитесь?
Она еще и чувствует себя виноватой. Пусть уходит скорее! Гортензия обожала, когда все расходились и она оставалась (наконец) одна в пустом доме. Она проводила Женевьеву до дверей.
– Я встретила Мюгетту.
– Мюгетту?
– Девочку, которая живет у Брогденов. Чем она больна?
– Шарли должна знать, – ответила Женевьева. Послав воздушный поцелуй, она вскочила на велосипед.
На самом деле близнецов Десульер не было на свете. Женевьева позаимствовала имя марки супниц. Скажи она, что сидит с детьми Бонвуазенов или с маленькой Элоди Жаниссер, обман непременно бы вскрылся, потому что у них ДЕЙСТВИТЕЛЬНО бывали беби-ситтеры. Но чего опасаться от вымышленных близняшек?
Через двадцать минут она была в городе, доехала до улицы Жорж-Аплей и свернула во двор у низкого дома. Припарковав велосипед, толкнула дверь, где на оранжевой плексигласовой табличке красовались загадочные слова:
КОЛ МОЙ HAT
Муай Тай (тайский бокс)
Месье Кол Мой встретил Женевьеву улыбкой и изящным поклоном. Переодевшись в раздевалке, Женевьева пошла в зал разогреваться. Месье Кол Мой подошел к ней:
– Поработаем сегодня в паре.
– После груши?
– Конечно.
– Очень кстати. Я ужасно взвинчена.
– Твои сестры?
– Кто же еще?
– После сеанса, – ответил месье Кол Мой со своей странной, почти невидимой улыбкой, – твои икры и дух будут стальными. Но сначала – расслабься. Включи музыку и отработай рам муай.
– Хорошо. – Женевьева поморщилась. – Но сначала ВОТ ТАК!!..
Она развернулась, вложив всю свою силу в удар. Кулак Женевьевы нанес кожаной груше оглушительный хук. Она почувствовала себя намного лучше.
– А у моей мамы был любовник, – тихо сказала Беотэги.
– У твоей мамы? – воскликнули хором Беттина и Дениза.
– Ты хочешь сказать…
– У моей мамы, да.
– Настоящий любовник?
Беотэги вздохнула и закатала выше пупка футболку, которую примеряла перед зеркалом.
– Когда спят с кем-то, но не с мужем, это ведь любовник, да?
– А твой отец знает?
Был «тряпичный вечер» у Денизы. Три подруги менялись одежками, примеряя их по очереди. Ковер был до оторопи похож на площадь после танцев 14 июля.
– А ты? Откуда ты знаешь?
– Они говорили об этом как-то вечером. Я случайно услышала. Насколько я поняла, это произошло, когда мне было восемь лет. Но как-то чудно узнать такое.
Беттине и Денизе это тоже было чудно. Трудно представить почтенную мадам Пермулле, маму Беотэги, в таком любовном беспорядке. Беттине она казалась похожей на взрослого юношу – с ее светлыми волосами, такими короткими, что издалека ее можно было принять за лысую, с ее мушкетерскими воротниками и бантами на шее а-ля Скарамуш… Она еще и заставляла всех ходить с ней в церковь по воскресеньям.
– И как это закончилось?
– Ну, сама видишь, они всё еще живут вместе.
– Думаю, они объяснились.
– Или больше не любят друг друга. Или им вообще плевать. Или то и другое, – помолчав, пробормотала Беотэги.
Раздался стук. В дверь просунулась голова мадам Коменчини в огромном тюрбане из махрового полотенца бирюзового цвета, а затем и вся она с подносом в одной руке, на котором лежали аппетитные слойки с горгонзолой. На плечах у нее было небрежно наброшенное норковое манто, в другой руке – дымящаяся сигарилла. Алые губы и белые зубы сияли в улыбке.
– Какой беспорррядок! Все ррравно что в брррюхе у барррана! Вот, как ррраз… Деррржите.
– Спасибо, мама, – сказала Дениза, – но мы уже сыты.
– По горлышко! – добавила Беттина.
– Нам надо идти, – заключила Беотэги. – Это был не полдник, а просто… просто…
– Легкий перррекус, не о чем говорррить! Почему вы не пррривели с собой piccolina Инуит! И gentillissima Сюши. Они бы пррроглотили всю мою еду!
В очень своеобразном произношении мадам Коменчини Инуит была Энид, а Сюши – Сюзи, младшая сестренка Беотэги.
Она поймала норку, съехавшую с плеча, и швырнула ее на диван, где та присоединилась к полудюжине своих близнецов. При всех ее повадках дивы, мама Денизы была портнихой. Она пришивала на дому подкладки к манто от кутюр, в которых потом щеголяли топ-модели и кинозвезды. Эту работу очень ценили… а платили за нее крайне мало. Однажды Дениза подсчитала, что на стоимость сваленных на диване манто мама могла бы кормить семью девятнадцать лет и четыре месяца.
– Вы не попробуете al mio tiramisù?
– Спасибо, но уже поздно.
– Non tanto! – возмутилась мадам Коменчини, раскачивая махровым тюрбаном и рассыпая вокруг кометы от сигариллы. – Я положу его в una bolsa, берррите с собой. Для Инуит и для Сюши.
Через пять минут Дениза крикнула матери из прихожей:
– Я провожу их до угла!
Беттина завидовала Денизе и Беотэги, которые обе жили в квартирах в городе. Не то чтобы она не любила Виль-Эрве, но слишком уж он был далеко от всего. Сходить в магазин, в кино – все это превращалось в путешествие. Но через четыре года она сдаст на права, и тогда… Она вдруг резко развернулась.
Там, впереди, переходил дорогу парень… Тот самый парень… из «Нанука»… такой некрасивый… Она не хотела его видеть! И говорить с ним – тем более!
Но он-то ее увидел! И по его сияющему лицу, когда он ринулся, точно к королеве Швеции и Тасмании вместе взятых, она поняла, что он как раз и собирается с ней заговорить.