Мир против нас
Однажды в моем доме раздался звонок, и молодой голос спросил:
– Могу я услышать Викторию Токареву?
– А вы кто? – поинтересовалась я.
– Никто.
– А имя у вас есть?
– Есть. Меня зовут Ким.
– Вы китаец?
– Нет. Почему вы так решили?
– Имя китайское. Они там все Кимы.
– Ким – это Коммунистический интернационал молодежи. Папа придумал.
– Понятно, – сказала я. – Что вы хотите?
– Я хочу с вами познакомиться.
– А сколько вам лет?
– Двадцать четыре.
– А зачем нам знакомиться?
Я действительно не понимаю: что общего у двадцатичетырехлетнего юноши с пятидесятилетней теткой?
– Вы – мой кумир.
– От кумиров лучше держаться подальше, – посоветовала я. – Вблизи они очень сильно проигрывают.
– Мне не просто было позвонить вам. Не отказывайтесь, пожалуйста.
– А где вы живете? В Москве?
– Нет. Я живу в Челябинске.
– А чем вы занимаетесь?
– Я пишу.
Так и знала. Начинающий писатель. Меня часто разыскивают начинающие писатели и приносят свои книги на рецензии.
Это плохая идея. Мне последнее время ничего не нравится.
Талант – редкость. А засорять мозги отходами не хочется. Да и вредно. Это примерно то же самое, как есть просроченную колбасу. Потом тошнит и хочется блевать. А главное, не знаешь, что сказать. Обижать не хочется, а врать неприятно. Короче, лучше не принимать рукопись. Отказываться надо сразу – коротко и решительно. Не морочить человеку голову и не вселять пустые надежды. И еще я боюсь ошибиться: скажу «плохо», а это совсем не плохо, и получится, что я ударила человека по рукам.
– Я не буду читать вашу рукопись, – сказала я.
– Почему? – оторопел Ким.
– Я сейчас занята своей работой и не хочу отвлекаться.
– Я готов ждать сколько угодно.
– Зачем вам чужое мнение? Вы же все равно не перестанете писать.
– Не перестану.
– Писателю никто не нужен.
Ким молчал. Молчание было трагическим и одновременно вымогательским. Ким надеялся, что я передумаю. Эти начинающие наглые, как цыгане.
– Всего хорошего, – пожелала я и положила трубку.
Я вспоминаю свое начало. Мне помогали. Юрий Нагибин сказал: «Пишут все, а она писатель» – и налил мне стакан водки, а я его выпила. Притом что до этого никогда не пила, тем более стаканами. Я уже где-то это рассказывала, но что же делать? Из песни слова не выкинешь.
Я помню этот день. Зима. Подмосковье. Мне двадцать шесть лет, вверху – заснеженные кроны деревьев, а внизу – снежная укатанная дорога с желтым следом навоза. Тогда еще по дорогам ходили лошади.
Когда меня спрашивают: «Какой у тебя был самый счастливый день?» – я вспоминаю этот. Еще бы…
Нагибин написал предисловие к моей первой книге. Предисловие лучше, чем вся книга.
Меня поддержал Константин Симонов, назвал мой рассказ «мастерский». Он позвонил мне в девять часов утра. Я помню это утро. Его голос.
Короче, мне помогали. Значит, и я должна помогать. Но, может быть, моя помощь заключается именно в отказе. Не вмешиваться.
Короче, я Кима отшила, но он оказался настойчив.
Через месяц опять раздался звонок.
– Вы звоните из Челябинска? – спросила я.
– Нет, я в Москве. Я приехал на один день.
– Зачем?
– Посмотреть спектакль в «Современнике».
– И всё?
– И всё.
– А где вы остановились?
– Нигде.
Я поняла: Ким приехал утром и будет весь день ходить по городу, присаживаться на лавочки, ждать начала спектакля. А ночью – поезд до Челябинска.
– А что вы едите? – поинтересовалась я.
– Булочки, баранки.
Значит, заходит в булочную и покупает хлебобулочные изделия. На обед в кафе денег нет.
Неужели существуют такие духовные молодые люди? Ради того, чтобы посмотреть спектакль, едут за тридевять земель, где их никто не ждет и негде голову приклонить.
– «Современник» – это хороший театр, – говорю я, чтобы что-то сказать.
Наверное, он хочет ко мне приехать. Было бы правильно пригласить его и хотя бы накормить. Но ехать ко мне – далеко. Он не успеет на спектакль.
– А зачем вам этот спектакль?
– Для кругозора.
Такие жертвы для кругозора, но, наверное, молодость тем и отличается от зрелости и перезрелости. Перезрелость не любит жертвоприношений. А старость просто отвергает всякие жертвы.
– Желаю вам удачного просмотра, – говорю я и кладу трубку.
Мне хочется отделаться от Кима, от чувства вины, которое он во мне пробуждает.
«Позвонит и перестанет», – думаю я, но ошибаюсь.
Ким снова звонит через какое-то время, и это продолжается целый год, до тех пор, пока я не сдаюсь.
– Ладно, – говорю я. – Приезжайте.
И диктую адрес. Я указываю ему время и место. Время – одиннадцать часов утра. Раньше придет, раньше уйдет.
Ким появляется в пятнадцать часов. То есть опаздывает на четыре часа.
Я ничего не понимаю. То пробивался целый год, а теперь не в состоянии явиться вовремя. Опаздывает на полдня. Что бы это значило?
А значило то, что он перепутал дорогу. Сойдя с автобуса, надо было идти перпендикулярно шоссе, а он пошел параллельно. И дошел почти до города Подольска. Тем временем небо затянуло фиолетовыми тучами и грянул дождь. Это был не просто дождь, а водопад, как будто на небе открыли все шлюзы.
Водопад долго не продолжается, но успевает вымочить до нитки.
Ким осознал свою ошибку и двинулся в обратную дорогу.
В пятнадцать часов он предстал передо мной – босой, как божий странник, держа в обеих руках свои кроссовки.
Я поняла, что это Ким. Больше некому. Он виновато улыбался – молодой, хорошего роста, очень красивый. Буквально красавец прибалтийского типа. Его рубаха прилипла к телу, выступали рельефные мышцы. Ким просто просился на обложку модного журнала.
Я моментально простила ему опоздание – не из-за красоты, а из-за выражения лица. Такого лица не могло быть у плохого, хитрого человека. На меня смотрела сама чистота и ясность. «Юности честное зерцало».
Ким объяснил мне свою географическую ошибку. Далее я усадила его обедать.
У меня в гостях была дочь, близкая Киму по возрасту. Мы сидели втроем, беседовали.
Ким признался, что хочет переехать в Москву. Челябинск – город хороший, но все равно провинция. Основная культура варится в Москве. Ким хочет пробовать себя в литературе.
– А какое у вас образование? – спросила дочь.
– Юридическое. Я окончил юрфак.
– Это хорошая работа, – предположила я.
– Сидеть в юридической консультации и подыхать от скуки. Я не переношу скуки.
– Кучерена и Резник – богатые люди, – напомнила я.
– Им уже по шестьдесят. Мне надо пахать сорок лет, чтобы стать Кучереной.
– А как вы собираетесь зарабатывать? – спросила дочь.
– Писать книги.
– Их никто не купит, потому что вы не раскручены, вас никто не знает.
– Но Токареву покупают. А она тоже когда-то начинала.
– Тогда было другое время. Советский Союз. Оттепель. Социализм. А сейчас… Сейчас капитальный криминализм, никто никому не нужен.
Ким промолчал. Я поняла: он собирается выбиться с моей помощью. Я должна протянуть ему руку и втащить на олимп.
– Нужен талант, – сказала я. – Праздник, который всегда с тобой.
– Я в себя верю, – спокойно сказал Ким.
– Это правильно, – поддержала дочь. – Только так можно переплыть океан. Иначе утонешь.
– У вас есть семья? – спросила дочь.
– Отец и мама.
– А жена и дети?
– Нет.
– Это хорошо. Не надо ни за кого отвечать. Не надо халтурить и заниматься всякой подёнкой. Можно делать то, что нравится.
– В крайнем случае можно писать сериалы, – подсказала дочь.
Я обратила внимание, что сериалы пишет целая команда. Человек по пять. Фамилии никто не запоминает и даже не прочитывает. Братская могила, но можно как-то прожить. От голода не помрешь.
Мы еще посидели какое-то время. Через два часа Ким попрощался.
Я люблю, когда гость не засиживается. У Кима внутренний такт, чувствовалось, что он из хорошей семьи.
Ким удалился, держа мокрые кроссовки в опущенных руках.
Дочь долго смотрела ему в спину, потом сказала:
– Его здесь в Москве обманут и кинут. Мне его очень жаль.
– Почему обязательно кинут? – спросила я.
– Современные продюсеры видят, кого можно обмануть, а кого нельзя. Его можно. За ним никто не стоит.
Я вспомнила виноватую улыбку Кима и расстроилась. Приедет из Челябинска и пойдет по кругам ада. Хорошо, если не сломается. Жизнь груба, а Создатель равнодушен.
Через год Ким переехал в Москву. Отец дал ему деньги на квартиру. У отца была своя конфетная фабрика. Похоже, что деньги у него водились.
На деньги, выделенные папашей, Ким подобрал две квартиры: двухкомнатную в спальном районе и однокомнатную в тихом центре возле парка.
Ким звонил мне и советовался. Я предпочитала двухкомнатную. Всё-таки спальное место должно быть скрыто от глаз. Две комнаты – минимум для молодого человека. Но Ким колебался. Район, в котором находилась двушка, заставлял забыть о Москве. Казалось, что ты живешь где-то в Казахстане, в городе Шевченко.
Однокомнатная квартира была угловой и напоминала корабль, плывущий в облаках. Рядом, через дорогу – парк. В парке можно гулять и дышать свежим воздухом и одновременно обдумывать свои замыслы. Город и загород одновременно.
Ким выбрал однушку. Единственное, что его смущало, – детский сад напротив. Прежние хозяева квартиры успокоили: детский сад для глухонемых детей. Дети не слышат и не говорят, а значит – не орут.
Ким поверил, но быстро понял, что его ввели в заблуждение. Попросту надули. Глухонемые дети орали пронзительно, как дельфины. Они не слышали друг друга и, возможно, не слышали себя, но энергия выплескивалась из них, как волны во время шторма, и все это начиналось в девять утра.
Помимо крика, и даже больше чем крик, Кима мучила калитка в железной ограде, ведущая в детский сад. Калитка хлопала железо о железо. И этот ритмичный стук сводил с ума. Заставлял ждать следующего хлопка. Б-бах! Второй б-бах! И так в течение всего утра.
Ким затыкал уши, но крики и бахи прорезали барабанные перепонки и затекали в мозги. И ничего нельзя было сделать. Ким ходил к директору детского сада. Это была женщина. Она выслушивала и ждала денег от Кима, но Ким про деньги не догадывался, а бесплатно ничего не делается.
Ким купил в хозяйственном магазине резиновую прокладку и наклеил её в место соприкосновения калитки и ограды, но клей не держал.
Все кончилось тем, что Ким поднимался в восемь утра и уходил в парк.
В парке было безлюдно – ни криков, ни стуков, и это умиротворяло.
Единственное, хотелось спать. Ким садился на лавку и дремал, как старик.
Тем не менее он обживался на новом месте. Наводил уют. Купил массивную дверь, обтянутую шершавой коричневой кожей, прошитой золотыми кнопками. Самая достойная дверь на лестничной площадке. Но и здесь, на площадке, не все было безупречно.
Рядом с Кимом жила девушка Рита, низкой социальной ответственности, как сейчас говорят. А попросту – проститутка. Она хотела поближе познакомиться с Кимом, но Ким ее сторонился. Боялся инфекции.
Внешне Рита неплохая и, если бы смыть с нее чрезмерную косметику, была бы даже милая. Но у нее был свой вкус, не совпадающий со вкусом большинства.
К Рите каждый день ходили гости. Они пили, вопили, а потом выходили на площадку и дрались. Слышался звон разбиваемых бутылок. Ким догадывался, что делали «розочку». Разбитая пополам бутылка имеет неровные острые края, в уголовном мире называется «розочка». Попадет такая «розочка» в лицо и можно остаться без глаз.
Киму хотелось выйти на лестницу и сделать замечание, но он боялся, что естественно.
Утром один изнуряющий шум, вечером другой – опасный и криминальный. Ким не мог смириться и чего-то ждал. И дождался. На лестнице стало тихо. По вечерам – тишина.
Ким решил, что Рита уехала. Стояло лето. Рита могла уехать к морю, в Сочи, например, или в Турцию. Лето – промысловый период. Темпераментные турки любят русских женщин с низкой социальной ответственностью. Можно хорошо заработать.
Ким понимал, что Ритин отпуск когда-нибудь кончится и все вернется на круги своя. Но тишина длилась и продолжалась почти все лето.
В один прекрасный день выяснилось, что Рита умерла и лежит в своей квартире мертвая и совершенно одинокая. Набежали Ритины родственники. Они пребывали в прекрасном настроении, весело ломали дверь, а потом два мужика вынесли Риту в крепкой простыне, ухватив с двух сторон. Поклажа покачивалась, как гамак и слегка текла. Простынь быстро промокла, стала темной.
Два мужика пронесли Риту мимо двери Кима, свернули на лестничный пролет и во время разворота качнули скорбной поклажей. Гамак проехал по двери Кима, оставив широкий густой след.
Ким отмывал и скреб несколько дней. Его породистая дверь была оскорблена и поругана. Ким воспринимал случившееся как собственное падение. Но более всего его удивляло отсутствие скорби или хотя бы видимости скорби. Родня откровенно радовалась освободившейся квартире. Недвижимость в центре стоит больших денег, неподъёмных для простого человека.
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.