Глава восьмая
Полнолуние выдалось странное. Закат долго кидал багряные всполохи над морем, словно им управлял древний Перкунас, держащий в кулаке связку дротиков-молний. А потом ночь пала на мир, оставляя людей с их новыми богами, запрещающими неистовствовать в радости и горе. Золотисто-рыжая луна выплыла из-за леса и повисла ярмарочным блином, вызывая у окрестных собак приступы взлаивающего воя.
– Ох, не к добру! – всполошилась Ирма. – Неужто опять костлявая за новой жертвой придёт?
Она заметила, что сын в последние дни был погружён в свои мысли и оттого рассеян. Попытки выведать о разговоре с Лалией ничего не дали. Сын упорно отмалчивался, напомнив Ирме о столь же упёртом характере её покойного мужа. Тот, бывало, в ответ на её беспокойные расспросы уходил на двор, где принимался вырезать из маленьких чурочек забавных существ: то ли очеловеченных зверюшек, то ли людей, оборотившихся в жизнерадостную нечисть.
– От такой луны, – вредным голосом продолжила она, – у НОРМАЛЬНЫХ людей страх за свою судьбу возникает, хочется обратиться к Высшему с молитвами, дабы он даровал спасение.
– Значит, я по другой дороге хожу, – отозвался Янис. – Не ищу спасения потому, что живу по совести. Свечками иль жертвами не задабриваю, а трачу монеты, честно заработанные, на снасти да на дом. Вот и тебе подарочек привёз из города – шаль с кистями. Примерь-ка, матушка!
– Ох, такую красоту да на плечи молодухе, а не мне, старой брюкве! – сказала Ирма, завернувшись в цветастую ткань. – Поистратился, а я в сундук положу – для смертного.
– Вот ещё! – насупился Янис. – Носи, пока жива. Что за дурость, хорошие вещи откладывать для гроба! Под землёй покойники друг к другу в гости не ходят, нарядами не хвалятся, хороводы не водят.
– Насмешил! – улыбнулась мать. – Коли так, завтра же оденусь понаряднее, шаль твою повяжу и навещу Илгу. Подумать только, с детства друг друга знаем, а в последние годы видимся на бегу. Возьму горшочек со сливками. Они у меня отме-е-е-е-е-е-нные!
Она ещё долго не могла уснуть, но, наконец, угомонилась и засопела. Янис, словно тень, выбрался за дверь, вывел со двора Тутуя, копыта которого заранее обмотал тряпками, и отправился в лес, не зная, что его ожидает: шабаш, где ведьмы пляшут голышом, наводят порчу чёрными свечами из пёсьего жира, сношаются с колдунами и бесами, пьют кровь невинных, или… Об этом «или» стучало сердце, подсказывая правду, далёкую от людских измышлений.
Возле небольшого костра, пахнущего можжевельником, сидела Лалия, закутанная в широкий тёмно-зелёный плащ. Увидев Яниса, она откинула с льняных волос капюшон и приветливо улыбнулась.
– А где? – рыбак вопросительно повёл рукой.
– Крутобёдрые ведьмы и их обтрёпанные мётлы? – расхохоталась женщина. – Азартные демоны и пьяные древние божества? Пиво во славу «сорока мучеников» и копчёная селёдка? Зачем нам эта толпа, если встреча назначена не с ними? Садись пока, не труди ноги – им ещё предстоит этой ночью за двоих потоптаться.
Она щёлкнула пальцами, и огонь вырос, ярко осветив поляну. В кроне ивы пискнула проснувшаяся птица, слетела на плечо Л алии, взволнованно задавая вопрос: «Чей? Чей? Чей?!»
– Всё-то тебе скажи! – ведунья пересадила птаху на пенёк. – Ничей он, свой собственный.
Она протянула Янису пузырёк с коричневой жидкостью:
– Пей, милый! Одним быстрым глотком, чтобы не сомневаться.
Рыбак проглотил зелье и поморщился от терпкого вкуса:
– Листа брусничного, что ль, натолкла?
– Нет, – легкомысленно отмахнулась Лалия. – Это отвар спорыньи. Не слишком крепкий, чтобы ты умом не тронулся, но и не чересчур слабый, чтобы смог со мной в Пограничье перейти. Сперва у тебя голова закружится, и весь мир за ней следом. Потом увидишь себя со стороны – тело и душа станут наособицу. Почуешь в себе Силу нездешнюю, которая призовёт тех, кто родится спустя века, кто открывает Врата токмо ради игры, затеянной любовниками. А когда новый рассвет коснётся моря, взвоешь ты диким зверем от тоски, свойственной лишь человеку; вопьёшься пальцами в землю, пытаясь затолкать в неё беспричинное отчаяние; умрёшь на этой поляне, чтобы не думать о том, что тебе досталось.
– Ты хочешь принести меня в жертву? – на удивление спокойным голосом спросил Янис.
– Я хочу научить тебя ЛЮБИТЬ, – тихо сказала Лалия. – Нет ничего слаще для ведьмы, чем встретить вновь того, чья волна пахнет дикой мятой, напоминая о звёздах, проросших сквозь песок побережья.
Земля вздрогнула и завертелась, как колесо, в котором, стрекоча, бежит ручная белка. Ведунья взяла Яниса за руку и велела закрыть глаза. Исчез лес и беспокойная птичка, верный Тутуй и пламя костра. Золотисто-зелёные полосы, похожие на водоросли, заскользили среди теней, заставляя забыть о рыбацкой доле, о хлопочущей матери, о монетах, припрятанных на чёрный день, о планах на удачную женитьбу, о ссоре с приятелем – обо всём, что было единственной жизнью Яниса.
– Милый… – донёсся голос ведуньи, и она, сияя молочно-белой кожей, вышла ему навстречу. Её тело, лишённое угловатости юности, притягивало взгляд зрелой женственностью. Полные груди не напоминали татарские бурдюки, из которых слили весь кумыс, а влекли к себе позабытым – с младенчества – желанием сомкнуть губы на сосках, подтолкнув их языком, чтобы соединить себя, крохотного, с собою же, взрослым мужчиной, способным пробудить в женщине беспокойное и такое лакомое ощущение. Янис погрузил руки в свет, исходящий от Лалии, и повёл ими сверху вниз, повторяя плавность изгибов. Огромная луна заполонила пространство, вспыхнула, как десять солнц, и взорвалась. Пустота – чёрная и ледяная – опрокинулась на двух обнажённых людей.
«Вот и всё! – успел подумать Янис. – Смерть!»
– Нет, – отозвалась Лалия. – Рождение. Жизнь.
Густую темноту отодвинули, словно штору на окне, и рыбак увидел берег моря, сосны, синие валуны и луну, накрасившую себе щёки кармином. Мир казался немного шатким и призрачным, будто на него смотрели свозь воду.
– Где мы? – прошептал Янис.
– Это граница между явью и потусторонним, между прошлым и грядущим, между бесконечным волшебством и конечным знанием, – улыбнулась ведунья.
Она ступила на песок и запела:
Впереди высветился контур двери, и двое людей, шлёпая босыми ногами по мелководью, вступили в золотистое облако: зеленоглазая женщина с короткими светлыми волосами и высокий мужчина, удивлённо разглядывающий пару, взявшуюся невесть откуда.
– Литта, – спросил он, обернувшись к спутнице. – Кто это?
– Это мы, жившие несколько веков назад, умершие в своё время, а нынче пришедшие, чтобы почувствовать ветер Границы с двух сторон одновременно.
Зеленоглазая сложила узкие ладони лодочкой, и между ними возник оранжевый шар, в глубине которого метались чёрные и красные пятна. Она подбросила его вверх, и шар завис в воздухе, потрескивая, словно шаровая молния. Лалия поманила его к себе, словно голодного зверька, и живой огонь поплыл к ней, ускоряясь с каждым мгновением. Он коснулся её лба, заполнился ярко-синими разводами и исчез. Лалия и Литта вспыхнули, словно сосновые ветки, до которых добрался верховой пожар, осыпались чёрным пеплом и были развеяны на тысячи пылинок.
– Господи! – упал на колени Янис. – Зачем ты соединил мою душу с ведьмой? Чтобы убить её на моих глазах и заставить мучиться до конца дней? Не об этом ли отчаянии предупреждала Лалия?
Море вздохнуло, будто отпускало кого-то с сожалением, и на мелководье возникла фигура женщины. Она была похожа на обеих ведьм сразу и в то же время не являлась ими. Вода упруго змеилась вокруг её коленей, оставляя на них пену и запах мяты.
– Вот это выверт! – сказал Алекс, гадающий, что же ещё выкинет разудалая суть Фелитты.
Обнажённая женщина выбралась на берег, тихонько ойкнула, наступив на край раскрытой ракушки, потёрла ступню и решительно уселась на прохладный песок, чтобы поманить к себе мужчин, застывших, как соляные столбы из ветхозаветных историй.
– Мужчина приходит к морю, чтобы доказать ему значимость своего существования, – чуть хрипловатым голосом сказала «Афродита». – Море же приходит к женщине, чтобы вместе петь о Жизни.
Алекс опустился на колени рядом с ней и провёл пальцами по её лицу, замечая, как меняются черты. Женщина улыбнулась и облизнула языком губы – раз, другой, приглашая распробовать их мягкость. Янис ужом подполз к ней и прижался к её бедру. Ведьма опрокинулась всем телом и заложила руки за голову, отчего её груди округлились и напряглись. Алекс раздвинул ей ноги и провёл напряжённым фаллосом по её промежности. Головка запульсировала, наполняясь кровью. Он нажал сильнее на её половые губы, раскрывая их. Клитор набух и остро реагировал на прикосновение головки. Алекс нащупал точку, называемую «Вратами рая», и стал растирать её большим пальцем, чтобы влага выступила из влагалища. И тогда он ввёл фаллос и, повинуясь ритмам, задаваемым луной, стал двигаться, погружаясь глубоко в песню моря. Янис накрыл ладонью грудь «Афродиты», массируя сосок, вытягивая его кончиками пальцев и одновременно целуя припухшие губы и длинную шею. Волна оргазма прокатилась по телу ведьмы, наполняя Алекса энергией – обжигающей, красной, возбуждающей, дикой. Он отодвинулся, чтобы не взорваться от пережитого. Женщина легла на бок, и молодой рыбак вошёл в неё, подобно лодке, готовой к щедрым уловам. Луна плясала над ними, громоздя их желания, словно валуны после схода ледников.
– Янис, возвращайся! – голос Лалии разорвал золотистое марево, вернув сына Ирмы на лесную поляну.
– Ты жива! – он схватил ведунью за руку. – А как же чёрный прах? И та… женщина?
– Это была я, вобравшая все лики времени, все чувства неприкрытые, все знания древние, всех женщин, которые ХОТЯТ и МОГУТ ЛЮБИТЬ.
Действие спорыньи завершалось, и Янис завыл от тоски, выламывающей из него опыт богов, чтобы оставить лишь щепотку пепла от рассуждений человека.
– Потерпи, – смягчал боль голос Лалии. – Скоро…
Литта и Алекс сидели на здоровенном валуне, похожем на небольшую крепость.
– Не знал, однако, что ты мастерица устраивать оргии, – усмехнулся он. – Сто очков дала вперёд последователям «красных и чёрных шапок»!
– Да куда этим искусствоведам до настоящей Магии – страстной, не обезличенной обрядами и подгонкой ведьмовской сути женщины под мужские поиски пути, – отозвалась зеленоглазая. – Они забивают Двери, а мы их с удовольствием распахиваем, чтобы показать жизнь по обе стороны.
– Пойдём домой, а? – лукаво спросил Алекс.
– А то! – хихикнула Литта, проводя ладошкой по плотной ткани его джинсов, которая не могла скрыть характерное вздутие внизу живота.
