Страницаиз2
СкороКнижный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
– Сегодня точно сбегу. Все. Надоело! – сказал Витька сам себе.
Он ловко пролез в дыру под забором, отряхнулся и скрылся между деревьями.
Осенний лес был скован туманом, сквозь эту завесу почти не проникал свет. Капли дождя, дрожащие на кончиках еловых ветвей, тускло поблескивали, воздух густо пах прелой травой и опавшими листьями. Того гляди, выпадет снег, накроет белизной и свежестью серо-коричневые краски леса. Витька откуда-то помнил слова, что человеческая душа отражает цвет неба. Небо уже много дней было серым, и Витькина душа тоже была наполнена серостью.
Озябший под моросящим дождем, он ссутулил плечи, сунул руки в карманы, сжал зубы и пошёл знакомыми тропами к дороге. Мысли его были мрачными, беспросветными, как все вокруг.
– Не жизнь, а тоска. Уж лучше воровать еду и ночевать по вонючим подвалам, как раньше, чем вот так – день за днём проживать одно и то же без цели, без смысла. Тошнит уже от этого!
Через пару часов Витька вышел к дороге, и вдруг услышал звук приближающейся машины.
– Меня что ли хватились? Уже? Неужели Хельга заметила, что меня нет? Только ей вечно до меня есть дело! – подумал он и юркнул в кусты.
Он притаился и замер, чтобы его не заметили. Машина ехала медленно, Витька приподнял голову, ему было любопытно, кто отправился на его поиски. Но он не узнал в водителе авто Филиппа, шофера из интерната. Да и машина была большая, чёрная, блестящая, совсем не интернатовская. За рулём сидел мужчина в белой рубашке с галстуком. А позади него Витька увидел светловолосую девчонку.
Девчонка была его возраста. Она тоскливо смотрела в окно, и казалось, на душе у неё было точно так же паршиво, как у Витьки. Девчонка вдруг повернула голову, как будто заметила его среди пожелтевшей листвы, и на долю секунды что-то сжалось у Витьки внутри, прямо под ребрами. Машина проехала мимо него и скрылась за деревьями. Он вышел из своего укрытия и долго смотрел на дорогу, слушая постепенно стихающий звук мотора. Потом он посмотрел в сторону города, махнул рукой, развернулся и пошёл назад, к интернату. Побег не состоялся.
***
В интернате появилась новенькая, с этого-то все и началось. Это ее, сидящую в черной машине, видел Витька. Вблизи девчонка выглядела довольно странно, даже несуразно – высокая, худая и вся белая. У нее были белые волосы, точно такие же брови и ресницы, белая кожа, даже водолазка с высоким горлом – и та была белой. И что было в ней самым нелепым – она постоянно носила белые перчатки. В спальне девочек поговаривали, что у неё что-то с руками: какая-то болезнь или вроде того.
Новенькую звали Ника, так объявила на вечерней линейке Генриетта Альбертовна, или просто Гиена, – директриса интерната, полноватая женщина с ярко-накрашенным лицом и идеально уложенной прической. Витька уважал Гиену за её суровую безжалостность, за холодное равнодушие к ним, сложным, непослушным подросткам. Он с детства воспитывал в себе эти же самые качества и знал, как порой непросто оставаться хладнокровным. Но было в этой властной женщине и что-то такое, что отталкивало его – какая-то темнота во взгляде. Взглянешь и испугаешься…
Имя странной новенькой мало кто запомнил, в интернате не было имён, были клички. Клички возникали сами по себе, случайно. В самый первый день, когда Ника, понурившись, шла по коридору за Генриеттой Альбертовной, Витька прокричал ей в спину:
– Вот это моль к нам залетела! Срочно дихлофос! Люди, поделитесь дихлофосом!
Все вокруг засмеялась, и Витька с победным видом расправил плечи, ухмыльнулся довольно. Так Ника стала Молью.
***
Витьке Моль не понравилась: глаза большие, взгляд острый, буравит насквозь, губы бесцветные, упрямо сжатые. Ну а светлые брови и ресницы – это вообще выглядело так, как будто ее всю припорошило зимним инеем. Снегурка холодная, а не девчонка. К тому же, вся она была какая-то гордая, неприступная, независимая, как будто с самого первого дня бросала ему, Витьке, вызов. И пахло от нее странно – не хозяйственным мылом, которым все они тут мылись, а горьковатым весенним запахом цветущих ландышей. Это злило Витьку.
Воспитатель их блока Хельга Владимировна по кличке Жердь, наоборот, воспылала к новенькой заботой и любовью, и проводила с ней в первые дни много времени. Гиена тоже подозрительно ласково к ней относилась, несколько раз в день приходила узнать, как у нее дела. Это злило Витьку ещё сильнее.
Когда Витька с парнями подошли к Моли и хотели объяснить ей здешнюю иерархию и нерушимые порядки, она строго ответила:
– Мне совершенно не интересно, как вы тут живёте. Я здесь ненадолго.
– Куда ты денешься? Отсюда до восемнадцати выхода нет, – усмехнулся в ответ Витька.
– Сбегу, – тихим, уверенным голосом сказала девочка, резко развернулась и ушла.
Она ничуть его не боялась. Ну ничего, сломается! Витька ещё не таких гордых здесь ломал. На крайний случай, в интернате есть подвал. Из подвала еще никто прежним не выходил, все соглашались подчиняться Витькиным правилам, даже самые отъявленные негодяи. В подвале было темно, страшно, с потолка капало а в узких, темных коридорах гуляли сквозняки, наполняя их протяжными стонами.
Здесь раньше располагались камеры пыток, и жуткие, заброшенные устройства, похожие на станки, до сих пор стояли по разным углам. Иногда сквозняк завывал такими протяжными стонами, что, казалось, будто кто-то до сих пор отбывает в подвале интерната свое мучительное, вечное заключение.
Специализированный интернат для сложных подростков располагался в бывшей тюрьме. Поэтому корпусы были мрачными, темными, на узких окнах стояли решётки, а территория была огорожена высоченным забором. Жилой корпус интерната располагался в обшарпанном сером двухэтажном здании. Здесь было холодно, сыро, а в столовой, в поисках еды, бегали огромные остроносые крысы.
По вечерам в общей гостиной становилось немного уютнее – воспитатели зажигали керосиновые лампы, и каменные стены освещались теплыми мерцающими огнями. А когда было холодно, и директриса разрешала разжечь в гостиной большой камин, то становилось еще и тепло.
***
Витька в интернате был главным. Ему недавно исполнилось четырнадцать. Он был крепкий, смуглый и вихрастый. Черные волосы падали ему на лицо, лезли в глаза. Он то и дело отбрасывал их на бок нетерпеливым, резким движением. Голос у Витьки был низкий, слегка осипший, взгляд – холодный и злой, как у волчонка. Лицо его было некрасивым и вечно злым.
Витька был Батей – тем, кому подчинялись здесь все – от мала до велика. Это, передающееся здесь из поколения в поколение, звание он два года назад на протяжении нескольких месяцев отбивал потом и кровью – дрался с бывшим Батей-старшаком не на жизнь, а на смерть. Бои, по негласной традиции, проходили за территорией интерната – в лесу. Витька тогда обзавелся десятью новыми шрамами, лишился коренного зуба, но звание выбил. Старшака с сотрясением увезли в больницу.
До Витьки никто в двенадцать лет Батей не становился, а он стал.
За сильный характер Витьку стала уважать сама директриса. Воспитатели и учителя тоже поддерживали с ним хорошие отношения. Им это было даже выгодно – Батю, своего ровесника, сложные ребята слушались охотнее, чем взрослого человека.
Конечно, иногда Витька заставлял понервничать воспитателей. Он был упрямый, привыкший в свое время на улице среди таких же оборванцев, как он сам, быть свободным, и в интернате тоже никому не хотел подчиняться. Он прислушивался здесь лишь к мнению одного единственного человека – Хельги Владимировны, своей воспитательницы. Именно она первая встретила его здесь два года назад – дикого, неуправляемого, несчастного. Встретила и первым делом крепко обняла.
Хельгу Витька называл только по имени, и остальным ребятам запрещал звать ее Жердью. Ее прозвали так, потому что она была высокая, худая, вся прямая и натянутая, как гитарная струна. У нее были длинные тёмные волосы и большие карие глаза. Да, Хельга была далеко не красавица, но её добрая душа делала её по-настоящему прекрасной женщиной в глазах Витьки.
Хельга не пыталась его переделать, исправить, подчинить, как делали это остальные. Она жалела его, как ребенка, попавшего в беду. А когда он освоился здесь, стала уважать его, как равного ей человека. Она всегда была на его стороне, много говорила с ним, как старший товарищ, как друг. И Витька проникся к ней, потянулся озябшей душой к ее искреннему теплу.
Он защищал ее во всех конфликтах с парнями-подростками, которым время от времени хотелось побунтовать. Все эти два года Витька считал Хельгу Владимировну своим единственным другом. Среди парней у него друзей не было. Ребята считали Витьку авторитетом, побаивались его, слушались, но в круг доверия не входили.
***
Новенькие в интернате появлялись редко, но все прибывающие, обычно, сразу понимали, что к чему и принимали правила действующего Бати. Вот только Моль эта оказалась такой тупой, что никак не могла понять, что главный здесь – он. В первые дни она ходила, словно бледный призрак, по коридору. Девчонок, которые в открытую смеялись над ней, она сторонилась, а парней мерила подозрительными взглядами.
После того, как Витька попытался объяснить ей здешние правила, Моль стала смотреть на него иначе – пристально и внимательно, чуть ли не дерзко. Один раз они столкнулись с ним в коридоре плечом к плечу. Витька снова почувствовал едва уловимый аромат ландыша. Моль, толкнув его, не извинилась, даже в сторону не отошла, чтобы уступить дорогу ему, Бате. Зато взглянула на него так, будто это он должен уступать ей дорогу. По интернатовским меркам, это была неслыханная дерзость.
После этого Витька подошёл к ней на обеде и прошептал на ухо:
– Ты так зырить на всех перестань, а на меня – тем более. Бесишь уже! Я здесь главный, со мной лучше не ссориться. А не то залью твои прозрачные голубые глазенки чем-нибудь!
Сказав так, он с наглым видом забрал у Ники тарелку с супом и, смачно плюнув в нее, поставил обратно. Ника на его выходку не отреагировала, смотрела ему в лицо спокойным взглядом. Витьку это разозлило ещё больше.
– Ты тупая что ли? Чего молчишь? Чего смотришь?
– Странный ты, – спокойно ответила Моль, – это ведь все не настоящее.
Она показала рукой на Витьку, и он непонимающе осмотрел свою одежду вслед за ее жестом.
– Взгляд, голос, – продолжала девочка, – все твое поведение – какая-то глупая маска. Ты не настоящий.
Сидящие поодаль от Моли девочки испуганно зашептались. Витька с силой ударил кулаками по столу, Моль вздрогнула, а девочки за соседними столами испуганно вскрикнули.
– Что у вас случилось, Витя? Что за шум? – спросила в это время Хельга, заходя в столовую.
– Ничего, – огрызнулся он, – суп сегодня отвратительный, Хельга Владимировна, вот чего. Такой отвратительный, что злость берет!
– Ты у нас вроде бы не из привередливых! – ответила Хельга и покосилась на тарелку с супом, стоящую перед Никой.
Витька сжал кулаки, лицо его побагровело от злости. Моль смотрела на его лицо, и у него было такое чувство, что ему горячо и больно от этого прямого, непоколебимого взгляда какой-то полудохлой девчонки. Витька отошел от нее, с шумом отодвинул свой стул и сел на место.
– Ника, все хорошо? – спросила Хельга, внимательно посмотрев на девочку.
Та кивнула, улыбнулась Хельге, потом встала, спокойно убрала за собой посуду и вышла из столовой.
– Что ты с этой альбиноской возишься? Надо просто затащить её в подвал и показать, что бывает с теми, кто не слушается Батю, – проговорил Витьке в ухо сидящий справа от него Нарыв, косоглазый рыжий парень.
Витька сжал зубы и со злостью схватил со стола ложку.
– Успеется, – буркнул он.
***
Шли дни. Моль избегала общения с кем-либо. Витька не следил за ней, но, тем не менее, все время натыкался глазами на ее одинокую светлую фигурку, которая выделялась на фоне остальных ребят. Директриса по-прежнему уделяла новенькой много внимания, часто подходила к ней и что-то шептала на ухо, гладила по волосам. Лицо Ники при этом становилось грустным и озабоченным. У нее вообще было странное, отчужденное выражение лица и глаза – как вода, вроде бы прозрачные, но дна не увидеть, как не пытайся.
Как-то Гиена подошла к Витьке и сказала ему строго, поправляя свою пышную, идеально уложенную шевелюру:
– Смотрю, ты нашу новенькую недолюбливаешь, Витя. Но, несмотря на это, я тебе дам задание. Приглядывай за ней. Следи, чтобы не обижал её никто. Она здесь ненадолго, поэтому я хочу, чтобы ей жилось у нас спокойно.
Гиена достала из кармана маленькое зеркальце и взглянула на свое отражение, выпучив пухлые губы. Витька, случайно взглянув в зеркало из-за ее плеча, вздрогнул от неожиданности – в маленькой круглой зеркальной плоскости ему померещилось лицо дряхлой старухи. Он подошел ближе, но Генриетта тут же убрала зеркало в карман, подняла глаза на Витьку, и ее глаза, накрашенные синими тенями и подведенные черным карандашом, вновь стали строгими.
– И смотри, чтобы новенькая не сбежала.
– Думаете, такая амеба может сбежать? – усмехнулся Витька.
Гиена посмотрела на него убийственным взглядом и ничего больше не сказала.
***
В один из солнечных осенних дней Витька сидел во дворе интерната в окружении парней. Из-за угла показалась Моль, лучи осеннего солнца придавали её светлым волосам золотой блеск. Она шла из здания школы с рюкзаком за плечами – не шла, а плыла по воздуху, так легки и невесомы были её шаги. Витька кивнул, и трое парней сразу же поднялись со своих мест и направились к Нике.
– Эй, Моль! С Батей не хочешь поздороваться? Ты вроде здесь не первый день уже, пора бы поучиться вежливости! – закричал маленький и худой Игорек по кличке Заморыш.
Ника замедлила шаг, а потом пошла быстрее, опустив голову, но парни перегородили ей дорогу.
Нарыв сорвал с Ники шапку и подкинул её высоко в воздух. Шапка упала на землю у Витькиных ног. Ника смотрела в его лицо – прямо, без капли страха, и ему снова стало горячо от её взгляда. Он успел заметить, что глаза её сегодня не такие прозрачные, они синие и похожи на льдины.
Нарыв подскочил к Нике, схватил её за волосы и потянул за собой.
– В подвал тебя поведем, Моль! Будем учить вежливости.
– Ай, больно! Отпусти! – вскрикнула Ника.
– Чего ты там бормочешь? – закричал Нарыв, – парни, эта Моль, оказывается, умеет говорить!
Нарыв громко заржал, совсем как конь, и следом за ним загоготали остальные парни. Витька смотрел на эту сцену, наклонив голову и прищурив глаза, но внутри него росло какое-то странное чувство.
– Не отпустишь, тебе же хуже будет! – снова сказала Моль, пытаясь вывернуться из рук Нарыва.
В её глазах мелькнул холодный, злой огонек, и от этого у Витьки вдруг сжались ребра и стало трудно дышать. Дальше он уже не мог сдержать свой внезапный порыв и действовал по инерции. Оттолкнув с дороги парней, он подошёл к Нарыву и скомандовал:
– Всё, хватит, отпусти ее.
Нарыв непонимающе уставился на Витьку.
– Ты чего, Батя? Сам же велел её прижучить, – воскликнул он, оглядываясь на остальных парней, – сейчас в подвал отведем и прижучим так, что будет по углам от нас щемиться! Альбиноска вонючая!
После этих слов Витька замахнулся и ударил Нарыва в челюсть. Тот упал, взвизгнув от обиды и боли.
– Ты чего, Батя? – пискляво закричал он.
– Слова мои надо понимать с первого раза, – рявкнул Витька.
Нарыв поднялся с земли. Смачно сплюнув под ноги алую кровь, он сунул руки в карманы и пошёл прочь. Остальные парни покосились на Витьку – кто укоризненно, кто зло, но спорить никто не стал, всей толпой они поплелись следом за Нарывом. Никто не хотел ссориться с Витькой.
– Иди уже отсюда, чего встала, как статуя? Или правда в подвал хочешь? – зло огрызнулся на девчонку Витька.
– А что у вас там в подвале? Камера пыток? – спросила Ника, дерзко вздернув подбородок.
Витька опешил. Но тут же усмехнулся в ответ, чтобы не показать ей своего удивления.
– Будешь так себя вести, узнаешь, – сказал он, развернулся и пошёл прочь, сунув руки в карманы.
– Я бы и сама справилась, – сказала девчонка ему в спину, – но раз уж ты ведёшь себя, как защитник, то спасибо.
Витька резко развернулся к ней, но Моль уже бежала в сторону жилого корпуса.
– Дурацкая Моль! Я не защищал тебя, больно ты мне нужна! Просто пожалел! – крикнул ей вслед Витька.
***
Весь вечер эта ситуация не выходила у Витьки из головы. Когда он лёг спать, то долго ворочался без сна. Какая-то нелепая девчонка с бесцветным лицом подумала, что он защищал её. А он не защищал, не в его это правилах. Витька и сам не мог понять, что на него вдруг нашло. Просто пожалел её, наверное. А не надо жалеть! Кто она такая, чтоб ее жалеть? Вон, Нарыва, считай, из-за неё ни за что ударил, надо бы извиниться.
“Ай, ладно, этот обойдется без извинений," – подумал Витька, повернулся на бок и принялся считать овец, чтобы поскорее уснуть.
***
Витька был злым человеком. Хельга Владимировна твердила обратное, но сам он всегда думал про себя именно так. Он злой. Злой, хладнокровный, безжалостный. В бывшей уличной компании его даже прозвали Волчарой. Он готов был рвать каждого, кто не так ему ответит, не так посмотрит.
Витька злился на весь мир, потому что был одинок, так считала Хельга. Мама его бросила – умерла сразу после его рождения. Отца своего Витька не знал и никогда не видел. На него Витька тоже злился. Дед, с которым он жил в старом бараке, говорил, что Витька – его самая большая обуза, за это Витька злился на всех ещё сильнее.
Дед, пока был жив, постоянно пил, на Витьку внимания не обращал, как будто его вовсе не было. Витька рос сам по себе, на улице, как беспризорник. Дед был алкоголиком. Однажды он дошел до того, что продал Витькину единственную куртку, чтобы купить спиртное. Витька, узнав об этом, зло закричал на него:
– Как ты посмел? Ведь это была моя куртка!
Дед тогда взглянул на Витьку мутными, пьяными глазами и ответил:
– Ничего здесь твоего нету. Куртку я на свои деньги покупал. У тебя тут только одно "богатство" – забирай, если нужно!
Он открыл шкаф, достал с верхней полки старую картонную коробку и бросил ее Витьке под ноги. В коробке лежали какие-то письма, открытки, карандашные рисунки – ничего дельного.
Витька схватил коробку, с размаху швырнул её об стенку и выбежал из комнаты. После этой ссоры Витька окончательно ушёл из полуразвалившегося барака. Ушел, в чем был, без куртки, в рваных летних кроссовках. Обитал он в подвале одной из городских многоэтажек, голодал, мерз, но все-таки как-то выжил.
А потом дед умер, а за Витькой пришли люди, чтобы определить его в интернат.
Витька в интернат не хотел, он долго бегал от этих людей, скрывался, ночевал в подвалах и на чердаках. Но его все-таки нашли, поймали. И вот, он стал жить здесь, в детском загородном интернате для сложных подростков. В бывшей тюрьме для преступников, в настоящей тюрьме для него, отделенной от его прежнего мира густыми лесами.
***
Витька проснулся среди ночи от того, что кто-то тряс его за плечо. Сначала он почувствовал запах – пахло ландышами. Открыв глаза, он удивленно воскликнул:
– Моль? Ты что здесь делаешь?
Сев на кровати, Витька окинул взглядом спящих рядом парней, а потом сонными глазами уставился на девчонку. Ему не хотелось, чтобы кто-то из них видел их вместе. Она стояла перед ним в клетчатой пижаме, которая была сильно велика ей. В темноте казалось, что её светлые волосы, ресницы и брови светятся. А белые перчатки казались большими сияющими бабочками. Ника прижала палец к губам, оглянулась по сторонам. Убедившись, что все спят, она прошептала Витьке:
– Давно ты здесь?
– Два года, – растерянно ответил Витька, а потом возмутился, – тебе вообще что от меня надо, Моль? Чего ты припёрлась посреди ночи?
– Хочу узнать тебя получше, подружиться, может, – улыбнулась она, – ты ведь защитник, я не ошиблась?
– Ты совсем что ли чокнутая? Какой я тебе защитник? Я тебе сейчас всеку! Убирайся отсюда, не испытывай моё терпение!
Витька соскочил с кровати, схватил Нику за запястье и потащил к двери. Белая перчатка соскользнула с руки девочки, упала на пол, и Витька увидел уродливые шрамы, тянущиеся, словно лучи от ладони в разные стороны. Он вздрогнул, отдёрнул руку, как будто боялся заразиться какой-то неведомой болезнью, а потом взглянул на Нику.
– Обожгла что ли? – тихо спросил он, отводя взгляд и пытаясь скрыть отвращение.
– Ну, типа того, – ответила она, отвернулась от Витьки и натянула перчатку.
Витька остановился возле двери, покачал головой, не зная, что ещё сказать. Потом подошёл к Моли ближе и шепнул ей на ухо:
– Ты это… Не обижайся. Перчатку стягивать с твоей руки я не хотел!
– Я и не обижаюсь, – ответила она, – Послушай, если ты и вправду защитник, мы могли бы вместе сбежать отсюда.
– Куда? – Витька удивленно округлила глаза.
– В горы, в Тайную обитель. Это такое место, где мы будем в безопасности, где мы сможем укрыться от них.
– От кого?
– Ну… От Генриетты Альбертовны и других ведьм.
– У тебя что, Моль, крыша поехала? Каких еще ведьм? – изумленно воскликнул Витька.
– Каких-каких! Обычных! – возмущенно проговорила девочка.
Ее слова показались Витьке такими нелепым, что он не выдержал и рассмеялся. Кто-то из парней, проснувшись от шума, запустил в них тапком.
– Тише вы там, спать мешаете!
Витька взял Моль за локоть и потянул к выходу.
– Моль, иди лучше, проспись. Нет здесь никаких ведьм. А если бы были, то я бы о них знал, – Витька толкнул Моль в дверь, – И запомни раз и навсегда: я с тобой дружить не буду. Все усекла?
Моль с разочарованным видом кивнула, развернулась и пошла по коридору в сторону спальни девочек. Витька постоял немного, а потом из любопытства выглянул из-за двери, посмотрел вслед девчонке, и увидел, что ее силуэт светится в темноте мрачного коридора…
