Книга
Истории никогда не рассказывают с самого начала, Бенни. В этом отношении они отличаются от жизни. Жизнь проживают с рождения до смерти, с начала до непознаваемого будущего. А истории рассказывают, как говорится, задним числом. История – это жизнь, прожитая задом наперед.
Познакомились они осенью 2000 года в джаз-клубе. Аннабель в то время училась на библиотекаря и встречалась с саксофонистом, который считал, что библиотекарши – «секси»; во всяком случае, так он ей говорил, ну, а у нее была слабость к музыкантам. Звали его Джо: высокий, худой, с каким-то волчьим выражением лица, запавшими глазами и широкой ухмылкой, медленно проходившей по его лицу, как трещина. Поначалу эта ухмылка казалась Аннабель иронической. Потом сардонической. Потом жестокой.
Джаз-клуб представлял собой забегаловку на окраине Чайна-тауна, музыканты собирались там на свои джемы. Небольшая самодеятельная джаз-группа, которой руководил Джо, часто там играла, и однажды он решил «для прикола» заставить Аннабель спеть. У нее был интересный голос, странный и немножко неземной, и петь она любила, но никогда раньше не выступала на сцене, и Джо знал, что одна мысль об этом приводит ее в ужас. Он дождался субботы, когда в заведении было многолюдно – хипстеры, программисты, всякие венчурные капиталисты и прочие далекие от музыки люди, решившие с недавних пор, что джаз-клуб – то самое место, где нужно бывать, чтобы приобрести имидж культурного человека и соответствующих знакомых. Аннабель сидела за столиком перед самой сценой – там же, где всегда. В середине программы Джо повернулся к своей группе.
– «Майн либлинг»? – предложил он, и у Аннабель упало сердце. Джо взял в руку микрофон.
– А сейча-а-ас, – протяжно возгласил он, – с особенным удовольствием, давайте поприветствуем очаровательную и талантливую мисс Аннабель Ланж!
Величавым театральным жестом он протянул руку, и вот тогда-то Кенджи в первый раз заметил Аннабель. Он впервые играл с этой группой и вообще недавно появился в городе, приехал из Токио по туристической визе ознакомиться с местной джазовой сценой. Английским он владел плохо, немецким вообще никак, но это вовсе не обязательно, если знаешь, что играть, когда скажут «майн либлинг». Лидер группы уже протягивал микрофон крупной бледной блондинке с ярко-розовыми прядями в прическе и ошеломительными лавандовыми глазами. Та испуганно покачала головой и умоляюще посмотрела на него, но Джо уже отвернулся и облизывал трость саксофона. Тогда девушка, очевидно, поняла, что выбора у нее нет. Она встала и поднялась на сцену, неуверенно покачиваясь на высоких каблуках, как маленькая девочка, нарядившаяся ради забавы в мамины туфли. Остановившись в тени, перед тем, как шагнуть в луч прожектора, она прикусила нижнюю губу и судорожно сглотнула. Какая у нее чудесная нижняя губа, отметил про себя Кенджи. Пухленькая такая. Причем без помады, вообще ни следа макияжа. Просто обнаженное чистое лицо в обрамлении золотых кудрей. Девушка окунула острый носок туфли в лужицу света и замерла в нерешительности, посмотрела на публику, затем на Джо, который наблюдал за ней из-под прищуренных век с той самой медленной ухмылкой, которая у него заменяла улыбку. Со своего места среди трубачей Кенджи видел, что девушку бьет дрожь.
Кенджи взял в руки кларнет и быстро перебрал пальцами клапаны. Начинали номер трубачи, а у него был проигрыш. Перед выступлением он выкурил с группой косячок и был готов к работе.
Джо нетерпеливо притопнул ногой, и Аннабель шагнула в луч прожектора. Ее винтажное коктейльное платье-футляр из аквамаринового атласа казалось слишком тесным и неудобным. Неужели Джо заставил ее это надеть? Атлас переливался. Среди длинных светлых локонов проглядывали розовые пряди, отбрасывая цветные блики на круглые обнаженные плечи. В ушах ее блестели капельки горного хрусталя. Духовые подняли свои трубы. Джо наклонил голову, дал отсчет, и они заиграли.
Первые мгновения казалось, что Аннабель вот-вот сбежит. Потом она чуть не упала, зацепившись каблуком за провод, но удержалась на ногах, схватившись за микрофонную стойку. Взяв в руку микрофон, она стояла и смотрела на него так, словно никогда раньше не видела. Затем осторожно провела пальцами по шнуру. Ударили барабаны, за ними шли духовые, шесть быстрых тактов, потом начиналась ее партия. Аннабель поднесла микрофон ко рту, и Кенджи показалось, что тот затрепетал от удовольствия находиться так близко к этим губам. Она запела.
До встречи с тобой, малыш, мне казалось, я знаю…
Ну, совсем не то, подумал Кенджи. Аннабель пела с придыханием, дрожащим голосом и так тихо, что ее почти не было слышно за трубами. Эту песню нужно было петь уверенно, если не в знойном стиле кабаре Цары Леандер, то, по крайней мере, по-американски бодро и оптимистично, как Марта Тилтон или сестры Эндрюс. Но не так, как она. Девушка не успевала за оркестром, ей не хватало оптимизма и уверенности в себе.
Множество слов о любви, но они все ушли…
Слушая эти сбивчивые фразы, Кенджи испытывал муки одиночества. Всего две строчки спела, а ей уже, можно сказать, конец. Никто уже не мог ее спасти. Он покачал ногой и снова облизнул трость, ожидая своего выхода и чувствуя, что его сердце вот-вот разорвется, и в этот момент, словно почувствовав его взгляд, девушка повернула голову и посмотрела ему лицо. Ее невероятные лавандовые глаза были полны слез.
Улетучились вдаль…
Никто не мог ее спасти, но Кенджи должен был попытаться. Он закрыл глаза, поднял кларнет и выдул волнистую череду нот, которая раскручивалась, как веревка, извиваясь между трубами, потом перекинулась через бас, подчинив себе малый барабан, и наконец, увернувшись от саксофона, добралась до певицы. Аннабель ухватилась за его импровизацию и позволила Кенджи повести ее за собой.
Он играл для нее, он пронес ее через второй куплет, потом нахально повел через припев.
Это уже запела Аннабель, и когда ее голос взметнулся ввысь, гомонившие за столиками хипстеры затихли. Бороды повернулись к сцене, ботинки начали притопывать, пальцы пощелкивать, и наконец композиция дошла до своего финального медного крещендо и завершилась. Кенджи выпустил мундштук изо рта, опустил инструмент, с которого капала влага, вытер пот с глаз, а когда снова открыл их, то увидел, что девушка смотрит на него. Но теперь она улыбалась, а бледные щеки ее порозовели. Она встряхнула светлыми кудрями и повернулась лицом к аудитории. Аплодисменты усилились и стихли, когда она сложила ладошки лодочкой и неуклюже поклонилась. Джо шагнул к ней в луч прожектора и приобнял за талию, но Аннабель, слегка дернувшись, выскользнула из его объятий и, покачиваясь, вернулась к своему столику.
Позже тем же вечером, в темной спальне маленькой квартиры, которую Аннабель снимала на паях с двумя подругами, Кенджи расстегнул молнию на длинном атласном футляре ее коктейльного платья. Словно во сне, он снял покровы с ее круглых белых плеч, и платье стекло на пол, превратившись в сверкающую лужицу. Не верилось, что все это происходит наяву. Он расстегнул ее лифчик и помог Аннабель высвободить руки, а затем поддержал за локоть, когда она снимала трусики. Когда она полностью обнажилась, Кенджи чуть отступил, чтобы посмотреть на нее. Аннабель смущенно застыла на фоне окна, которое словно удерживало ее на месте, превратившись в раму картины. Свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь «газовые» занавески, отражался от ее кремовой кожи перламутровым сиянием. Она ждала, что он скажет, выразит одобрение или нет, но он молчал, и ее руки потянулись прикрыть грудь и пах. У Кенджи перехватило дыхание. Она была великолепна. Стоя в озерце дешевого аквамаринового атласа и потертых кружев, она была похожа на Венеру Боттичелли, выходящую из волн… или та стояла на ракушке? Он уже не мог вспомнить, но Аннабель, безусловно, была самой красивой из всех виденных им женщин. «Боттичелли», – пробормотал он еле слышно, со страшным акцентом, и Аннабель его не поняла. Смутившись окончательно, она отвернулась, и Кенджи опечалился. Он поспешно шагнул вперед, положил руки ей на плечи и повернул к себе, взял в ладони ее прекрасное лицо и поцеловал ее в губы. Тут он почувствовал, что она дрожит. Вся. Всем телом.
Потом они занимались любовью, а после, когда они лежали на скомканных простынях, она шепотом на ухо пересказывала ему текст песни, а он курил косяк и, выловив у нее розовый локон из массы золотистых, накручивал его себе на палец.
– Вундершен? – переспросил Кенджи.
Она с любопытством смотрела, как его губы выговаривают незнакомое слово. Кожа его лица была гладкой и чистой. Она понятия не имела, сколько ему лет; она почти ничего о нем не знала.
– «Ты чудесная», – шепотом перевела она и покраснела. – Или «красивая». На самом деле и то, и другое сразу. «Чудеснокрасивая». В немецком языке слова как бы склеивают вместе. В песне это парень говорит девушке.
Кенджи удивился и приподнялся на локте. Грудь у него была узкая, но мускулистая.
– Так это парень говорит?
– Он говорит девушке, какая она красивая, на разных языках, – покивала Аннабель.
– Белла? Но это же твое имя! Я должен был спеть эту песню для тебя. – Кенджи потянулся к ней и отвел локоны с ее лица. «Белла, Белла», – пропел он ей в шею, и когда его губы заскользили по ее горлу, она выгнула спину и закрыла глаза. «Вундер…», – шептал он, забирая в ладони ее большие круглые груди и нежно впиваясь губами поочередно в каждый сосок, – «…шен».
Если граница, где заканчивается «я» и начинается «ты», проходит по поверхности тела, то в ту ночь они сделали все, что могли, чтобы нарушить ее. Для Аннабель это был новый опыт. Секс у нее и раньше был, но ее участие в этом акте всегда было вызвано не столько желанием, сколько смирением. Секс для нее был просто тем, чем принято заниматься в какой-то момент после определенного количества свиданий, ужинов или бокалов вина. В отношении Аннабель «заниматься», может быть, не совсем подходящее слово, поскольку она при этом, в общем, ничего не делала. Оно как-то само происходило, где-то там, отдельно, независимо от ее действий или их отсутствия. Удовольствие никогда не играло решающей роли, хотя у нее были и свои радости в виде долгожданного избавления от дискомфорта после завершения процесса.
Но секс с Кенджи оказался совсем другим. Физически он был полной противоположностью мужчинам, с которыми она обычно спала, – крупным, напористым мужчинам, типа ее отчима, с тупыми хваткими пальцами, потными лицами, на ощупь похожими на наждачную бумагу. Ей было шестнадцать лет, когда он начал приходить к ней в комнату, а может быть, и пятнадцать. То был год, когда ее мать лежала в онкологии, и воспоминания Аннабель о тех временах уже поблекли, но некоторые моменты она никогда не забудет. Звук его шагов в коридоре. То, как прогибалась кровать, когда он садился на край. Запах алкоголя и пот, который капал с его головы ей на лицо. Когда мать умерла, Аннабель ушла из дома; но хоть она и сбежала от отчима, ее следующие мужчины были похожи на него. А вот Кенджи не потел. Он был опрятным, гладким и сухим, с тонкими пальцами музыканта и тонким, нестрашным пенисом. Вдобавок ко всему он был меньше ее ростом, что поначалу вызывало у нее чувство неловкости. Привыкшее к подавлению тело Аннабель казалось ей самой слишком большим для него, а собственное желание – незнакомым и неуместным. Но то, как Кенджи занимался с ней любовью, все изменило, и к тому времени, когда они закончили, она чувствовала себя именно так, как надо – очень нескромно, но самым прекраснейшим образом. Он был без ума от нее, он так ей и сказал. Ведь она была самой красивой женщиной на свете. Так он подумал, когда в первый раз увидел ее на сцене; а потом, когда она позвала его за свой столик и позволила угостить ее выпивкой, Кенджи понял, что он самый счастливый мужчина на свете.
– Это я должна была угощать тебя выпивкой, – сказала она наутро. – Ты ведь просто спас меня.
Они завтракали на кухне, и он сидел на том самом деревянном стуле с ручной росписью, который принимался стонать и скрипеть, когда на него садился Джо, но теперь спокойно держал Кенджи, пока он намазывал маслом тост. Аннабель невольно вспомнила сказку о трех медведях и подумала, что ее стул, очевидно, идеально подходит ему, как и ее стол. Как и ее тело. Дожидаясь, когда закипит кофе, она прислонилась к столику и смотрела на Кенджи. Его длинные и густые черные волосы спадали на плечи. Он слизнул джем с пальцев и отрицательно покачал головой.
– Да нет, – сказал он. – У тебя же классно получилось. Ты очень хорошая певица.
Аннабель задумчиво улыбнулась.
– Когда-то в детстве я пела в церковном хоре, но потом перестала. Мне страшно выступать перед людьми, да и голос у меня недостаточно сильный. Джо это знает. Он просто решил сделать мне гадость.
– Джо – твой парень? – спросил Кенджи.
Она в ответ неопределенно пожала плечами, и он сделал руками широкий жест, заключив в него и тост, и кухню, и их обоих.
– Думаю, он рассердится…
– Ну и пусть, – сказала она. – Он за многими бегает. Пусть злится, я все равно собиралась порвать с ним отношения. Он потому и вытащил меня петь. Он знал, что я провалюсь, и у меня бомбанет, но и мне самой нужен был этот спектакль, как повод, чтобы уже точно порвать с ним, понимаешь?
Кенджи мало что понял, он разобрал только слово «бомба».
– Нет. Ты не бомба, – с улыбкой сказал он. – Ты… как это сказать… БУМ!
Он изобразил звук взрыва и показал, как что-то взлетает в небо, а потом падает обратно на землю в мерцающем ливне искр.
– Фейерверк?
– Да! – он просветлел лицом. – Ты ракета!
Следующей ночью и в последующие ночи, когда он проводил кончиками пальцев по ее коже, Аннабель закрывала глаза и трепетала, вспоминая, как пальцы Кенджи щекотали воздух, изображая летящие искры. А теперь эти пальцы трогали ее, забираясь в такие места, куда раньше никто не удосуживался проникнуть. Секс с Кенджи был захватывающим, интересным и увлекательным, и Аннабель удивлялась, как ей повезло, но у Кенджи было другое объяснение. Это «эн», сказал он, это их судьба или предназначение, таинственная связь, возможно, оставшаяся с прошлой жизни, соединила их вместе в этой.
Прав ли был Кенджи? Как на Земле, на этой огромной планете с населением в восемь миллиардов человек, удается встретиться двум маленьким человеческим существам, предназначенным друг для друга? Более циничный человек, чем Кенджи, сказал бы, что это невозможно и вообще ничего этого нет. В смысле, предназначения. Да, конечно, люди встречаются и влюбляются, но эти встречи случайны, и удачная встреча – дело случая, а предназначение – это просто выдумка, история, которую они рассказывают себе потом.
Но ведь хорошая же история! В конце концов, для нас-то это самое главное. Если разобраться, мы, книги, для того и существуем, чтобы пересказывать эти ваши истории, держать их в себе и хранить под нашими обложками столько, сколько это в наших силах. Мы как можем стараемся порадовать вас и поддержать вашу веру в необходимость оставаться человеком. Мы сопереживаем вам и беззаветно верим в вас.
Но возникает другой вопрос: вам никогда не приходило в голову, что у книг тоже есть душа? Слушая эту романтическую историю о двух несчастных влюбленных, вы не задумывались о том, как ее воспринимаем мы? Потому что если граница между «я» и «ты» действительно проходит по коже, то вот этим вашим мгновениям страстного нарушения границы, называемым любовью, мы ужасно завидуем. Правда-правда. Мы завидуем вашим телам. А как же? У нас, у книг, тоже есть тела, но нет органов, необходимых для восприятия мира. Кожа, покрывающая наши обложки, под которой хранятся слова, отличается от вашей. Наша кожа, сделана ли она из бумаги, пергамента или ткани (или, как в последнее время, из какой-нибудь комбинации пластика, стекла и металла), выполняет аналогичную функцию обозначения границы, но даже самый изящный из наших покровов не позволяет нам испытать удовольствие, доступное вам. Мы не можем ощутить экстаз слияния себя с другим.
Конечно, вы можете сказать, что литературное творчество – это тоже своего рода страстное пересечение границ, но оно по своей сути бестелесно, как-то более расплывчато и условно. Мы зависим от вас в своем воплощении; мы существуем потому, что вы существуете. Поэтому хоть мы и чувствуем, как ваши пальцы перелистывают наши страницы, и можем описать словами вкус горьковатого кофе, или пикантного соуса, или, например, соленой спермы, что порой капает на наши страницы, мы не можем ощутить этого так, как вы, – на языке, на коже, внутри вашего человеческого тела.
Как тут не почувствовать себя обделенным, лишенным чего-то важного.
Признанные эксперты в делах любви, мы способствовали ее проявлениям большим количеством способов и слов, чем любой из вас может себе представить, и все же мы никогда не испытаем, каково это – взять руку возлюбленной и прижать ее к своим губам… Ах, если бы у нас были губы! Нет, это правда, что вы многих из нас любили, обнимали, ласкали и даже нежно целовали, и всем этим мы очень дорожим, но… в тот момент, когда дело доходит до настоящего «занятия любовью», нас небрежно сбрасывают с кровати! И вот мы валяемся на полу, вниз лицом со смятыми страницами, а в это время за нашей спиной разворачивается неведомое действие.
Иногда все-таки хочется заняться любовью. А вы как думали? В конце концов, мы безумно любим вас. Мы, рабы ваших навязчивых идей, по себе знаем, каково это – попасть в переплет и быть предметом воплощения эротических фантазий. И в то же время мы понимаем, что наш удел – всего лишь праздные фантазии, которые помогают нам скоротать время.
Фантазии – это то, в чем мы, книги, безусловно, преуспели. Но настоящие истории – те, которые происходят на самом деле, – принадлежат вам.
Гм… так на чем мы остановились?
Бенни был зачат в 2001-м – в том году началось будущее. Забеременев, Аннабель бросила учебу и устроилась работать в агентство по мониторингу СМИ. Кенджи бросил курить травку, и они переехали в маленький двухэтажный дом на окраине Чайна-тауна. Все, что они смогли себе позволить – снять половинку довольно ветхого строения, но там имелся маленький дворик, где мог бы играть ребенок, а недалеко от дома проходили автобусные маршруты, и это было хорошо, потому что ни Аннабель, ни Кенджи не любили водить машину. Кенджи устроился в джазовый оркестр, игравший биг-бэнд, ска и современную клезмерскую музыку. Он был талантливым музыкантом, к тому же японский кларнетист в порк-пае, игравший старые еврейские мелодии типа «Гимпель-дурачок» и «Ой, С’из Гут», вызывал интерес у публики. Когда стало ясно, что Кенджи – их фишка, музыканты поменяли название группы на «Кенни Оу и Клезмонавты». Они начали гастролировать по штату. Влюбленные поженились. Жизнь была прекрасна.
Аннабель была счастлива как никогда. Она была творческой натурой, и беременность ее вполне устраивала. Собственное тело казалось ей неким плодородным континентом, наполненным новой жизнью. Кенджи, неутомимый исследователь этого континента, придумал другую метафору. Когда они на первом УЗИ увидели изображение своего сына на экране, Кенджи воскликнул: «Это космическое дитя! Он как крошечный астронавт во анабиозе!» С тех пор они так его и называли: «Наш космический ребенок. Ребенок нашей мечты. Наш крошечный астронавт». Лежа в постели, они смотрели «Космическую одиссею 2001 года» и представляли себе зародыш, плавающий в внутреннем космосе Аннабель.
«Это будущее», – бормотал Кенджи, поглаживая ее вздувшийся живот, и она до сих пор помнила то трепетное чувство, которое тогда испытывала, какую-то смесь страха и возбуждения. Но если у нее и возникала тревога, Аннабель держала себя в руках, занимаясь каким-нибудь делом. На четвертом месяце, когда живот начал расти, она купила пряжу и спицы, чтобы вязать пинетки и чепчики. Она стала читать книги с советами по родам и воспитанию детей. Связала крючком детское одеяльце. Нашла сайт «сделай сам», где объясняли, как шить мягкие игрушки из поношенных свитеров. Сшила кашемирового слоника.
«Леди-ножницы», у которых беременность Аннабель вызвала живой интерес, вырезали для нее из журналов полезные статьи, которые она складывала в папки. По пути домой она часто заходила в пристройку Публичной библиотеки, где продавались списанные детские книги. Обычно это были старые, истрепанные книги или такие, содержание которых устарело. Большая красная надпись «списано» на титульных листах напоминала тюремную татуировку, клеймившую их как неугодных. Аннабель жалела эти книжки со стертыми углами и загнутыми страницами: они выглядели такими понурыми и заброшенными. Она отказалась от своей мечты работать в детской библиотеке, но все равно хотела помочь книгам. Продавали их за гроши. Аннабель с удовольствием спасала их, давала им кров, и книги были ей благодарны.
Молодожены потихоньку начали приводить дом в порядок. Их квартирная хозяйка, миссис Вонг, жила во второй половине дома. У нее был один сын, угрюмый подросток с большим родимым пятном на щеке, фиолетовым, как от пролитого портвейна.
Миссис Вонг постоянно жаловалась на него, называя его негодным сыном, и поскольку они поначалу не знали его имени, то между собой называли его просто Негодный. Негодный Вонг водился с плохой компанией и очень редко бывал дома, так что миссис Вонг стала обращаться за помощью к Кенджи. Кенджи ей понравился, потому что тоже был азиатом, а еще он был «рукастым». Он починил все водосточные желоба, отремонтировал крыльцо и перекрыл крышу. Он помогал миссис Вонг ухаживать за крохотным огородиком, а она за это сделала скидку по квартплате и прощала Кенджи его ворон.
Аннабель покрасила стены в детской в красивый небесно-голубой цвет. Она купила полки для книг и сшила занавески на окна. Как-то раз возле мусорного бака в переулке она нашла отличное деревянное кресло-качалку. Одна из боковин качалки расшаталась, а подлокотник был сломан, но Кенджи помог его починить, а на верхней панели спинки кресла она нарисовала симпатичную корову, перепрыгивающую через луну. Они поставили кресло в детскую, и пока Кенджи играл на свадьбах и бар-мицвах, Аннабель сидела там, покачиваясь, вязала и мечтала о будущем. Когда Кенджи приходил домой, он ложился на плетеный коврик у ее ног, и она читала ему спасенные библиотечные книжки. В них было много сказок, стихов и детских считалочек. «Эй, диддл-диддл, кошка и скрипка…» Аннабель говорила, что так Кенджи быстрее усвоит английский, и она прекрасно читала вслух, но Кенджи мало обращал внимания на смысл. Скорее, он слушал голос жены, как музыку, а некоторые слова казались Кенджи такими красивыми, что у него слезы выступали на глазах, и он даже начинал аккомпанировать, подбирая мягкие аккорды на гавайской гитаре. Сказки и стишки превращались в песни, и когда малыш в животе подрос, они начали петь ему. Кенджи не знал ни одной из детских песенок, на которых росла Аннабель, и она научила его петь «У Мэри был маленький ягненок», «Лондонский мост рушится» и «Греби, греби, плыви на своей лодке». Перебирая струны, Кенджи повторял за ней слова, пытаясь подладить язык под звуки английского языка, специфичный губной «л» и мягкий округлый «р».
– Греби, – говорила Аннабель.
– Глеби, – повторял Кенджи и удивлялся, не понимая, почему она со смехом качает головой.
– Ладно, попробуй так: скажи «А-а-а»… Теперь закончи звуком «р», как будто откусываешь кусочек сочного шоколадного торта. А-а-а-р. А-а-а-р. Язык должен быть там, где смыкаются зубы, как перед тем, как на него попадает шоколад.
Еще до рождения, плавая в теплом жидком космосе маминого живота, Бенни слышал голоса родителей. Эти загадочные звуки доносились откуда-то издалека, едва пробиваясь сквозь вязкий ритмичный стук материнского сердца. «Греби, греби, плыви на своей лодке, – слышал он. – Жизнь – всего лишь сон».
Ребенок родился в январе. Страна все еще переживала последствия 11 сентября, и Аннабель была рада, что отпуск по уходу за ребенком избавил ее от читки новостей. Несколько месяцев после рождения сына Аннабель и Кенджи не включали телевизор и радио. Они укрылись в своем тихом мирке и подолгу лежали на боку в постели, положив между собой крошечного Бенни, как две круглые скобки вокруг звездочки.
(*)
Свернувшись вокруг малыша, они смотрели на него, приподнимая иногда его ручки и ножки, восхищаясь его пальчиками, животиком, пухленькими стопами, ямочками на локтях, крошечным заостренным пенисом. «Смотри! Смотри! – шептали они друг другу. – Какой он потрясающий!» Ушки его были как маленькие морские раковины, а кожа нежной, как шелк. Они изучали каждый дюйм его тела, обнюхивая его носами, прижимаясь к нему губами, восхищаясь его видом и запахами его младенческого совершенства. Это был ребенок их мечты. В нем не было никаких изъянов.
– Это сделали мы, – шептали они, – как такое возможно? – и это чудесное откровение наполняло их гордостью. Когда они смотрели, как малыш делает первые шаги и учится говорить, внезапная радость успеха ошеломляла их, они хватали друг друга за руки и, затаив дыхание, ждали, что произойдет дальше. Это было их личное «долго и счастливо», и они жили в нем, долго и счастливо.
