Цитаты из книги Щучьи сплетни

— Мы все — грустные и травмированные. За очень редким исключением. Я ни в коем случае не собираюсь сейчас мериться травмами, но вот это понимание, что на самом деле мы все горестные, просто кто-то это скрывает лучше, а кто-то хуже, мне очень помогает.

— Чем? — почти беспомощно спросила Варя.

— Я просто понимаю, что мы все примерно в одной лодке. И мы сами решаем, что делать с собой и своими печалями, как с ними управляться, кому их доверять. Может, умные люди сказали бы мне что-то другое, но я для себя решила, что мои травмы меня не оправдывают. Да, мои чувства, какими бы они ни были, валидны и значимы — какие там еще мудрые слова обычно говорят. Но то, как я решаю вести себя по отношению к окружающим — близким и не очень, — это только мой выбор, а значит, и моя ответственность. Помнишь эту цитату из подросткового сериала? Каждый ведет битву, о которой ты понятия не имеешь. Сопливо, конечно, и пафосно. Но правда. Поэтому мне легко поставить себя на место практически любого человека и прикинуть, что да как. И обычно все можно оправдать и понять, но это не значит, что надо откинуть в сторону ответственность.

Работа с буквами Варе обычно удавалась. Это было тем мостиком к нормальности, за который Варя цеплялась, когда чувствовала себя отвратно, не могла встать с кровати и хотела только плакать и бездумно смотреть в стену. Буквы выручали, обнимали своими чернильными ручками, даже если эти ручки были электронными и ноутбучными, а не буквально чернильными. Тонуть в работе, буквах и делах Варе нравилось, но в городе это получалось естественнее, чем тут, на острове. Остров заставлял смотреть вглубь себя, а не в буквы, даже если делал это ненамеренно.

Сны были штукой странной. Сны никогда не бывали добрыми. В них всегда кто-то умирал, но обычно это был папа. Варя, обессиленная, злилась. Она думала обо всех фильмах и книгах, где умершие появлялись почти как настоящие, являлись к живым, говорили что-то значимое. Даже если это были кусочки воображения, травмированной памяти, умершие все равно являлись. Прощались. Ставили точку. Завершали историю на какой-то финальной, понятной и светлой ноте.

Варя все думала: когда явится призрачный папа в ее истории? Где же он? Когда случится эта финальная точка, последние мудрые слова, одинокая слеза по щеке? Папа не появлялся. Ни в городе, ни на северном острове, кишащем болтливыми щуками, кровожадным туманом и русалками. Как же так, думала Варя. То есть вот русалки есть, а мои мертвые, мои самые важные мертвые, не могут появиться в последний раз и хотя бы попрощаться?

Горя много, оно заполняет и не опустошается само по себе, но горе — это такая штука для живых, думала Варя. Она удивлялась своим мыслям и одновременно удивлялась, что не думала об этом раньше. По ком горевать мертвым? Горюют ли мертвые? Это она вряд ли когда-то узнает, а если узнает — едва ли сможет рассказать.

Ей вдруг подумалось, что горе — это риск, на который ты соглашаешься, когда решаешь любить честно. Избежать его можно, только если совсем закрыться и спрятаться в раковину, никому и никогда не доверять целиком и бесконечно что-то из себя строить.

Ей хотелось, чтобы ее поняли без слов, прочитали едва оформленные мысли, которые она сама боялась думать, приняли ее боль, не делая из нее вселенскую катастрофу, просто были рядом и ничего не требовали. Но вне ее воображаемой раковины, в которой было так тепло и уютно, жизнь оказалась другой, и она захлестнула Варю с такой силой, что не было времени размусоливать горести.

В круговерти забот Варе иногда казалось, что она приходит в норму. Она могла болтать без умолку, смеяться громко, заниматься своими делами. А потом останавливалась, замирала. И горе вдруг разом наваливалось на нее. Она нагружала себя задачами — снова и снова, много смотрела кино и сериалов, обсессивно читала, думскроллила ленты соцсетей, запойно училась и работала до такой степени усталости, чтобы потом просто провалиться в сон. Она не могла лежать или находиться в тишине. Она бесконечно куда-то бежала, что-то делала, слушала музыку, смотрела фоном очередной фильм. Заглушала свою думалку, свой виниловый проигрыватель внутри головы.

Когда Варя останавливалась, все, от чего она бежала, догоняло ее и накрывало с головой. Горе всегда было близко, лишь на полшага позади. Порой Варе удавалось урвать разницу в один шаг. Но это случалось редко.

В бегстве от горя помогал Тихон. Он ничего не требовал, был рядом, позволял молчать часами, уткнувшись в его колени. Ничего не спрашивал. Варе бы и этого было достаточно, но это было нечестно. Тихон заслуживал большего, а не печальную девочку Варю, которая изо всех сил старалась казаться хотя бы публично большой и сильной кошкой. Может, тихонечко думала Варя, и печальная девочка подошла бы, если бы умела понимать, что чувствует, и говорить об этом, а не бросаться в Онегу при первой же возможности. Как это было странно: вдруг понять, что нужно говорить и быть честной, если хочешь, чтобы люди оставались близки тебе. Пусть без психотрепа, который так ненавидел Тихон, а потом невзлюбила и Варя — за дурацкую отстраненность, красивую обложку и теряющийся в вылизанных словах поезд мысли. Пусть хоть как-то, но озвучивать себя. Странно учиться говорить о чувствах в двадцать пять лет.

— Это просто жизнь.

— Почему она такая? — вдруг спросила Варя, понимая, что на ее вопрос не ответит никто: ни близкий человек Тихон, ни кровожадная русалка Агния.

— Какая есть, — негромко ответил Тихон. — Что теперь, обосраться?

— Можно вскрыться, — равнодушно сказала Варя. Тихон, сидевший бок о бок с ней, вздрогнул.

— Можно, конечно, — осторожно произнес он. — Но я считаю, что, раз уж мы родились, надо попробовать немножечко пожить. У меня ноль доказательств, что после жизни есть что-то еще — рай, ад, какие там еще варианты. Я не знаю, будет ли там лучше. Вдруг там не будет вообще ничего? А тут у нас есть настоящая жизнь, и мы живем ее как умеем и даже можем иногда на что-то повлиять — хотя бы в масштабе одного человека.

— Понимаешь, я папину смерть все время отсылками обсыпала — как будто разноцветными конфетти пыталась скрасить. Только смерть никак не скрасишь, кажется: она, как ни посмотри, смерть. Можно сколько угодно придумывать и красть сценарии из книжек — мол, вот он умер у меня на руках, и теперь я могу видеть фестралов. Или вот он умер, а я пошла на пыльный перекресток, закопала там коробочку со всякой всячиной, и явился демон перекрестка и его мне вернул, а то, что мне самой останется то ли десять лет, то ли один год, неважно. Лишь бы он не был первым, кто уйдет. И вот так посыпаешь это конфетти, но они только для видимости. Мертвечиной все равно несет. Наши мертвые все равно в первую очередь мертвые, а потом уже наши.