воображенная жизнь овидия
"воображенная жизнь" дэвида малуфа - повесть австралийского писателя о жизни римского поэта овидия в ссылке. в 1970-ые, как пишет переводчик д.в. псурцев, малуф начинал как поэт: его дебютный сборник стихов "в толпе растений" ("neighbours in a thicket", 1974) был удостоен нескольких литературных премий в австралии. он полностью посвящает себя литературе и публикует несколько романов. в 2012 году имя писателя упоминалось в числе возможных кандидатов на нобелевскую премию.
"воображенная жизнь" - первое произведение малуфа, опубликованное на русском языке (хочется верить, что не последнее). это не историческая новелла (разве что местами), он отдает дань tristia, скрашивая ссылочную будничность овидия живописной прозой и красотой слога, но затем переходит в область воображаемого. это нельзя назвать абсурдом (никаких выходящих из ряда вон событий. все так, как и должно быть). это то, что отображает мифологическое мышление того времени, когда христианство только вступает в игру под названием жизнь. к слову, и про игру, и про баловство здесь очень много: овидий в свои пятьдесят лет все пытается предстать сибаритом и легкомысленным человеком, но он куда серьезнее многих, хотя и, как это свойственно поэту, не может не обращать внимания на то, что оставляет равнодушным других.
как отмечает псурцев, поначалу малуф отдает дань традиции: казалось бы, ничего странного не происходит, поэт сталкивается с теми проблемами, которые неизбежно возникали у ссыльных: сложность адаптации, невозможность коммуникации, поскольку на латыни и тогда, и сегодня никто не говорил, так что овидий скитается по полям и радуется алым цветам, слушая невнятный бубнеж неведомого ему люда. затем дэвид малуф все глубже погружается во внутреннюю жизнь овидия, создавая оригинальный сюжет: хроники того времени крайне скупы на подробности, что дает простор воображению.
все начинается и заканчивается безымянным ребенком. этот ребенок (у малуфа, когда имеется в виду именно этот ребенок, он пишется с большой буквы) был с овидием с самого его детства. нельзя сказать, чтобы он его преследовал, скорее, наоборот. овидий, потеряв своего собеседника еще в детстве, внезапно обретает его на пороге жизни, в ссылке: в лесу они находят ребенка-маугли. он - то ли дитя природы, то ли волков. он совершенно дик, люди для него - новое явление. именно это и привлекает овидия. он все думает: тот ли этот ребенок из его детства? со временем возмужав, овидий утрачивает его, забывает наречие, на котором они говорили, поэтому сейчас, когда он близится к старости, он берет его к себе в селение, где учит латыни, пытаясь наладить коммуникацию.
можно сказать, что овидий заново открывает для себя мир: сначала в селении томы, где все для него чуждо, затем - и ребенка, и себя, силой воображения пытаясь понять другого. вскоре он осознает бесплодность слов:
"как бедна моя поэзия, с изящными ее выдумками и красивыми, объяснимыми чудесами, в сравнении со случайной подлинностью лесного мальчика, который существует (если он вообще существует) не для чьего-то впечатления, а просто потому, что был ввергнут в жизнь".
истинно кантовская мысль не покидает овидия. с одной стороны, он жалеет о своих глупых насмешках, с другой - с обретением ребенка он перестает писать письма императору с просьбой понять и простить. наверное, потому что тоже, как ребенок, со временем теряет дар речи: он пускается с ним в странствие, они бредут бок о бок, погруженные в молчание, но ведущие разговор: "совершенный обмен восприятиями и настроениями, вопросами и ответами, самый совершенный и самый простой". эта беседа - все равно что беседа с самим собой. может, так оно и есть.
повесть пронизывают сказки старика. даже плохо владея языком, овидий понимает, что им говорит северный ветер, волки, великаны, призраки древних воинов, море, трупы, голоса прошлого, берцовые кости и отрезанные головы. это - хтоническая мифология в чистом виде, рассказы старика превосходят вымыслом и невероятностью произошедшего все, что овидий помнил из греков:
"суть их - в жестокой первозданности: они - словно странная, ничего не объясняющая зрителю трагедия, не автором написанная и не в театре представленная, но возникшая и звучащая из самой этой местности, по коей я путешествовал в моих снах"
несмотря на возникновение христианства, живы преданья старины, верования, насчитывающие уже тогда многовековую традицию: колдуньи везде, именно они-то и считают, что этот ребенок, приведенный из леса, злой дух, что может украсть души людей. именно поэтому, когда ребенок заболевает и бредит, из его глубин сознания впервые всплывает околочеловеческий лепет, который радует овидия до тех пор, пока он не сталкивается с испуганными лицами домочадцев: для них это верный знак того, то он трансформируется и умыкает человеческую речь, а не учится ей.
попытки оцивилизировать ребенка в селении будто бы ни к чему не ведут: ребенок роняет чернила, неловко ловит мячик. это все чуждо для него, поскольку только мир природы полон для него жизни. это область знаний и вместилище форм, которые он постиг, это - язык, которым он владеет, письмена, что он может читать: они не требуют латинских и вообще каких бы то ни было слов. так на старости лет овидий стал куда более восприимчивым, подвижным и готовым к любым изменениям своей жизни: избалованный младший сын богатого землевладельца, римский поэт становится изгнанником, обретшим себя в селении томы, а затем и в странствиях, в которые он пускается с ребенком. он преодолевает границу, которую должен был пересечь, чтобы обрести истинную жизнь и истинную смерть.
и овидий, и автор обращаются к будущему читателю из i в. н.э. и из xx века.
"в том сходственном будущем, от меня отдаленном настолько, что и представить трудно, ты, мой читатель, будешь сидеть в освещенной комнате, которой вид и убранство мне внове, или в сумерках сада, с цветением мне незнакомых растений, - и ты будешь переводить мое послание - легко ли, трудно ли - на родной свой язык"
действительно, как отмечает переводчик: "малуф как бы "переводит" вымышленное послание овидия, зарытое в скифский могильник, на английский язык", тогда как псурцев переводит это на русский, из-за чего возникает сложность: как отдать дань и австралийскому поэту, и римскому? тем не менее, перевод, насколько это возможно, сохраняет красоту слога малуфа и тонкость рассуждений овидия, благодаря чему римский изгнанник был услышан нами и предстал перед нами не как красноречивый поэт, описатель метаморфоз, но и сам подвергся действию метаморфоз, превращений, и жил в полном смысле этого слова в той действительности, которая ранее служила ему источником письма.
4 понравилось
