Гражданская война, поле битвы – Прикамье
Эта книга – алмаз на моей книжной полке. Для меня она ценна ещё и потому, что корни моей семьи из Пермского края.
Довольно необычно смотреть на революцию и на события Гражданской войны уже из мест, далёких от столицы. Так совпало, что как раз сейчас я опять перечитываю романы Анатолия Иванова и мемуары из этой книги очень напоминают то, что он описывает в своих художественных произведениях. Книга эта вышла в 2018 году, но воспоминания собраны и записаны ещё в советское время, так что всякой белогвардейщине и контрреволюционным элементам слова не давали. Исключение, пожалуй, составляет рассказ поповской дочки.
Вот так, на страницах этой книги я познакомилась с двумя руководителями партизанских отрядов – Павлом Ивановичем Деткиным и Шороховым. Из воспоминаний одного из мемуаристов можно прочитать, как формировались такие отряды, как одно село уходило за партизанами, соседнее, под угрозой кулачья -- к белым. Многие мемуаристы упоминают церковь и служителей культа. Монахи тоже брали оружие, пулемёты и винтовки, нарушали заповедь «не убий». Выступали они на стороне белых или кулаков.
Один из мемуаристов настолько живописно описывает местного деревенского лавочника, что я опять же узнала Бородина из «Повители» А. Иванова. Зацените стиль.
Росту был огромного, похож на зверя. Ручища, как лопаты, всё шерстью поросли, борода веником, а башка большая, как пивной котёл, с чёрными густыми и длинными волосами, давно нестриженными. Глаза маленькие и злющие, так и зыркают. Глядит волком, как будто выглядывает, кого бы съесть. Голос повелительный, громкий, со хрипотой, видно от непробудной пьянки: сивухой аж на расстоянии сшибает. Злой, как собака, жаден и нелюдим. Лет ему было 30-35.
Верховодил такими же, как и сам, бандюками-белогвардейцами. Для него ничего не стоило убить, что малого, что старого. Особенно беспощаден был к тем, кто сочувствовал Советской власти.
Один из самых ярких и богатых на события рассказ принадлежит Ефиму Колчину. Он описывает и переодевания красных в белых и наоборот, так стороны надеялись разузнать планы противника и даже посидеть с ним за одним столом. Забавным был его рассказ о таком чаепитии, на котором местный поп рассказал, где сидят «свои». Ещё забавно было почитать как автор переоценил свои навыки конной езды, его угораздило сесть на необъезженную кобылу, а та помчала своего седока прямо в стан к противнику, пришлось спрыгивать на ходу.
О кулаках и кулацких восстаниях здесь тоже довольно много. Никто из мемуаристов не питает любви к ним, часто по отношению к ним употребляются такие слова как «живодёр» или «бандит». Нашла я здесь и подтверждение того, как бестолково были распределены земли по Столыпинской реформе. Действительно, выходило так, что дом у крестьянина в одной стороне, а земля – в другой. Или вот целая цитата, живописующая то, какую землю продавали крестьянам:
Примерно в 1906 году отец купил еще земли в поселке Второй Яваневской, тоже Тюньской волости, верстах в семидесяти от деревни Ивановки, 20 десятин. Вся земля находилась в одном куске, одним концом упиралась в реку Чуй, и от Чуя тянулась узкой лентой примерно сажен 20-25 на 4 версты. Земля находилась под лесом, дохода совершенно не давала, подати нужно было платить большие, и так ее снова у всей деревни отобрали за неплатеж податей. Это было перед империалистической войной в 1912-1913 годах.
Соседи же из нашей деревни для посевов покупали землю у татар-башкирцев в Новых Казанчиках и других местах, но когда продавал татарин землю, он, кроме получения денег за землю, почти всю зиму часто приезжал в гости. Арендатор земли должен был его угощать, как родного брата, а если его не угостил, он проданную землю продаст другому. Нередко были случаи, когда проезжали пахать один и тот же участок несколько арендаторов. Бывали и такие случаи: один вспашет, а другой засеет.
И опять здесь же сцены из романов Анатолия Иванова – ушедший в подполье кулак, сговорившийся с попом и готовящий тайно месть всей деревне. Часто здесь попадаются довольно жестокие сцены расправы – поджёг домов вместе с людьми, находящимися внутри, привязывание к оглоблям запряжённой лошади, расстрел сочувствующих Советской власти и захоронение всех в общей могиле, некоторых ещё живыми.
Очень-очень информативен рассказ М.В. Кучумова, вот, например, как он описывает положение крестьян, земель и помещика:
Крестьяне жили по-разному: тюльинские, тураевские, леонские, беважские имели земли арендные, то есть помещичьи. Петропавловские, мостовские, богородские, алтыновские крестьяне имели земли откупные, то есть собственные. Те, которые жили на арендных землях, почти поголовно беднота, мало кто выбился в середняки. На откупных землях кулаков было много, и середняков тоже.
Тюньский помещик Жуковский, не ожидая расправы, бросил свое имение, выехал со своей семьей и родственниками в бывшую Вессарабию (ныне Молдавия советская), а затем в Югославию.
В его же рассказе встречаются колчаковцы, Чехословацкий корпус. Ещё он рассказывает, как пришлось биться на кулаках с колчаковцами почти в слепую, в темноте. Формы не видно, противник узнавался лишь по ответу на вопрос «Какого полка?».
Очень задел меня рассказ одной девчушки, семья которой обнаружила свою деревню разрушеной, после того, как им пришлось несколько недель прятаться в лесу от белых:
В апреле мы вернулись домой, увидели, что у многих односельчан снарядами разбиты избы и сараи. Всё было разрушено. И в наш сарай попал снаряд, убило двух лошадей, двух овец, свинью, супоросную 12 поросятами. Пришли мы, сели на крыльцо и сидим ревём. Вдруг слышали стон из развалин сарая. Мама говорит: «Может, раненый там?» Стали разбирать обломки досок и видим, между стеной и упавшим бревном, от стропила крыши лежит наша коровушка Комля. Выйти она оттуда никак не могла, а спасло её то, что бревно упало под одним концом, а другой остался наверху. Её не задело падающими обломками и досками, которые скатывались по этому бревну. За время, пока нас не было шесть недель, корова съела весь навоз, какой могла достать впереди себя, лизала снег, который задувало ветром в проем от разрыва снаряда, поэтому и осталась жива. Лежит она милая, навалилась на стенку, сил нет. Раскидали мы эти развалины, вывели нашу Комолушку, мама с одной стороны, а отец с другой, поддерживали, как человека. Все ревели, кричали, гладили её и целовали, а она, бедная, что человек, вроде понимает и сама от счастья плачет самыми настоящими слезами, положила морду маме на плечо, а у самой из глаз слёзы текут.”
По рассказу одного из авторов, в деревне почти никто не знал, кто такие большевики и едва мог отличить их от всех других. Знали одно: большевики отдадут землю крестьянам. Удивил рассказ одного из красноармейцев, рассказывающего о том, что, встретившись в живую с колчаковцами, которыми всех пугали, он обнаружил таких же русских людей, только одетых в иностранный мундир. Приношу извинения, что в который раз упоминаю Анатолия Иванова, но в романе он также пишет, что крестьяне ничего не понимали, кто такие колчаковцы, зная лишь, что они творят ужасные вещи и их все боятся. Слух о жестокостях колчаковщины летел впереди неё самой.
По ходу чтения я искала населённые пункты, упоминавшиеся в рассказах мемуаристов: село Алмаз, деревня Куюково, село Тюинск, село Богородское, Щучье озеро и др.
А вот как выглядят сегодня стеклозавод Сарс и Мосинская церковь, упомянутые мемуаристами.
Повторюсь, сборник очень интересный. Любопытно прочитать в воспоминаниях реальных людей всё то же самое, о чём говорят исторические книги, или романы советских писателей о Гражданской войне. Всё так и было.
Напоследок, кое-какие диалектические выражения из крестьянских мемуаров
Пурхаться
Голбец – подвал
Взбулындывать
Зубы чакают (стучат)
Живо оселева!
61 понравилось
