Голомяное пламя

Путешествовать увлекательно. Едешь ты, идешь ли – меняются вокруг ландшафты, но неизменной остается вечная природа. И тем радостно – при возбужденном интересе есть что-то неколебимое, на что можно опереться. А опереться хочется, ведь изменчива и непредсказуема жизнь, близка и неожиданна смерть, и только вера помогает не впасть в панику перед быстрой чередой поколений и судеб. Путешествовать увлекательно – ты знакомишься с новыми людьми, познаешь новые города и страны и, выслушав бесчисленное множество жизненных историй, приходишь к одному – есть между всеми нами общее. Натерпевшись разного от людей и от себя, вдруг прозреваешь простые вещи, и они так глубоки оказываются, что замысел Божий становится в них виден даже простым и смертным взглядом. Еще всякое путешествие хорошо тем, что начинаешь его в одно время, заканчиваешь всегда в другое, и можешь оглянуться назад, оценить пройденный путь. А потом и вперед посмотреть без боязни. Ты внимателен и замечаешь, как поменялся сам, какие еле уловимые радости и горести испытали встретившиеся тебе люди. Как в самых смелых мечтах пронесся ты сквозь время, пройдя всего лишь небольшую часть пути. И самое главное, что понял, – с опытом зреет душа. Идешь ты простой дорогой или сложною – наблюдай, и тогда в неразрывной связи предстанет пред тобой простое вечное единство – пространства, времени, души. И удивишься, что раньше не понимал этого. И обрадуешься, а после загрустишь. Но будет грусть хорошей, опыт путешествий даст тебе силы радоваться живому и сильно не страшиться мертвого. Наблюдательный, ты станешь сильней и светлее. Сложное не станет простым, но у тебя будут силы и ум разобраться в нем. Путешествовать увлекательно.

Север – край света. Край такой, где единственно возможны свободные мечты, где единственно неподвластен человек воле чужой. Будь то на море, в лесах, в тундре или диких камнях – жизнь его, смерть его лишь от Бога да самого человека зависит, и нет никого между ними, лишь Бога внутри себя слушает человек, и нет удержания его свободному, правильному пути. Край между светом и тьмой, и пусты здесь любые словеса, любые козни – ты прозрачен, и прозрачны другие перед тобой. И легко от этого, что, как не счастье, – жить не во лжи, в ясности, в холодной и острой правде. Что, как не счастье, – знать, что ты свободен, что ты хозяин себе и своей судьбе, что сам себе кормщик и поветерь. Море – отец твой, земля – мать, и нет тебе удержу в свободе и любопытстве твоем.

Чем дальше уходил я от Севера, тем больше видел, что не знают, не понимают этого люди. Брат на брата волком рычит, разорвать готовый. Все со всеми не согласны. Простые люди подобрее, начальники – злые как черти. Но начальники-то откуда берутся? Из простых, из своих же. Сколько раз наблюдал я такое – самый униженный, самый слабый, чуть власть и силу почуяв, зверем становится. Будто мстит всем за свою прежнюю униженность. И мысли мудрой в голове нет, что завтра опять всё повернется. И не ему, так детям его страдать придется. Никак не мог я понять свой народ. Тяжело и зло жилось ему, моря не знавшему. Вертелось всё в бессмысленной круговерти, раз за разом открывая новый круг злых неведений. И не хватало у многих сил остановиться, задуматься, вспомнить старое, выйти на свет.

«Море строит человека», – говорили деды, и я действительно был выстроен им. Красота его и жестокость не оставляли сил на ссоры людские, и не было их. В свободном труде проводили мы дни, в любви – ночи, в желании выжить – шторма, в веселии – праздники. И не хватало ни у кого души на злое. За всю историю Поморья могли вспомнить старики лишь несколько преступных, злых деяний. Один раз оставили работники хозяина карбаса на Груманте и завладели судном. И пойманы были и прокляты. Про то, чтоб мог убить другого человек, – не помышляли мы вовсе. Чтобы украсть – не слышал я ни разу. Все злые русские силы, а их немало в каждом, – уходили на жизнь морскую.

Потом церковь сгорела...
Потом рухнула колокольня. И крест стальной, что на маковке стоял, полетел вниз, будто птица подбитая. Полетел, руки в стороны раскинув, человекоподобный. Стоявший – гордым был. Падший – отчаянным. Полетел и об землю ударился так, что гул по всей округе пошел. Из-под земли весть гудящая – Иду-у-у-у! Замерли все, столбами встали. И тушить перестали, отчаялись. Крест же от удара погнулся, дугой лег, как мост извечный от одного к другому, от белого к черному, от Бога к дьяволу...
Только матушка потом говорила мне – крест-то, говорит, выгнулся, да не сломался. Сильно давит когда судьба народ русский, он и гнется порой, что твоя сосна под ветром северным. Да не ломается. Крепка поморская сталь. Настали плохие времена – одна тогда задача, стоять да терпеть. Гнуться, да не ломаться. Всё равно пройдет морок и солнце выглянет. Всё равно утро будет.

Сонные, припухшие с ночи глаза сами собой раскрывались всё шире и шире. Вместе со свежим воздухом в грудь вошло ощущение надежды и отваги перед жизнью. Не могло больше в ней быть плохого – вокруг, до далеких горизонтов, простирался рай. Небо и море соперничали в синеве, как две озорные девчонки, только научившиеся кокетничать и гордые новым умением. Они и не подозревают, что главная прелесть даже не в красоте их юной, а в живости, веселости молодых улыбок, смешливости и радостной открытости повадок. Так и эти две нарядные, утренние красавицы хихикали друг другу и всему миру блеском ярких бликов на протянутых друг к другу свежих ладошках, перешептывались прозрачным шорохом пены на веселых разноцветных каменьях, обмахивались, притворщицы, белыми платочками отражающихся в воде облаков, и тогда легкое дыхание свежего бриза доносилось до заспанного Гришиного лица и разглаживало на нем все прошлые и будущие печали. Он долго стоял, не в силах шелохнуться, и любовался, и смотрел, и дышал. На глаза наворачивались непрошенные слезы. В груди тихонько шевелилась оживающая вера в промысел.

Вроде постепенно наладилась жизнь, бабы отвыли свое да отплакали. Тяжело только было. Без мужика не справишься с делами со всеми. Вот и стали людишки разъезжаться потихоньку, кто куда – кто на шахту слюдяную подался, кто в город вообще. А пошла трава стеной по деревне, чуть двор не по силам справиться, еще люди живут – а она ползет, что твоя змея, забивает всё, глушит наглухо. Не держали мы огородов никогда, но и такого дива не было – словно земля пожирнела от крови рыбьей да людской, словно не хотела больше на себе человеческий дух носить. Так и стала их с себя травой выжимать. Быстро всё зарастало, только дивились люди – вчера еще переулок был, на танцы да купаться бегали, а сегодня стеной заросли, не продерешься. Потом и змеи пришли, хоть и не было никогда их в деревне прежде.

…Помню деревню большую. На склоне горы, а с другой стороны – море. И вокруг лес. И с другой стороны моря – тоже лес. Только не моря сторона, а залива. Само море островом большим скрыто. Дышит ветром оттуда, не видишь, а знаешь – там оно. Когда спокойное совсем, всё равно знаешь. Но уж когда рассердится – знай прячься. А в залив река впадала. Тоже большая, бурливая. Последний порог уже морским назывался, прямо в соленой воде буруны высокие. Вот там деревня и стояла, рядом со всем этим. Вернее, не стояла, а сбегала, как девушка нарядная, с горки к воде. Это летом, когда разнотравье. Луга цветные кругом – красные, синие, желтые. Зеленого совсем немного, цветы в основном. И воздух звенит от зноя. И кузнечики стрекочут гулко, как будто из-под земли. А комаров, мошки мало – море дышит постоянно. Только вечером бывают, когда оно затихает перед сном и лишь легонько посапывает. Но редко когда день без дождя. Тучи завсегда по небу ходили, помню. То сухо-глухо, то вдруг брызнет пылью водяной с неба, а то ливанет так, что до дому добежать не успеешь, насквозь весь мокрый. Тогда деревня тоже как девушка была, оконцами смеется на солнечный блик из-за туч, волосы травой мокрой по ней струятся, ручьи на камнях хихикают, к морю подбегают да в него с разбегу прыгают. Быстро летний дождь кончается – ветра сильные, все тучи разом сносят. И новые приносят тоже разом. Так что сухо-мокро по нескольку раз на дню. Вот и сети на солнце сушатся, под дождем опять мокнут, потом опять на солнце. Светлеют быстро, выцвечиваются. Красить их часто приходится. Но это летом всё. Осенью же поздней да зимой деревня, как старуха, с горы ковыляет, кривыми домами под тяжестью снега пригибается. Или тихо молчит, окошками подслеповатыми из-под насупленных бровей в судьбу вглядываясь, или шторм когда придет, рассерчается море-батюшко, то и треплет ее тогда, как забулдыга-сын престарелую мамашу, – под один бок ей поддаст, под другой, да за волосы мха оттаскает бесстыдно. Осуждающе, жутко шумит лес вокруг, кричит почти, воет, а что делать – жизнь такая да судьба. Вот и терпит старуха нападки злые недоученного, недолюбленного, а он ветром, водой, волнами, треском страшным пробавляется, беснуется. И много дней так, пока не изойдет сила, не утихнет на море шторм, заснет в углу усталый ветер-сын, и отдышится немного старуха древняя, деревянная, дома свои порасставит опять в порядке заведенном да оживет немного. Знает, за побоями тихо будет, раскаянье и даже слезы легкие, пока опять не накопится дурная сила и не придет с моря новый шторм.

Нет ничего в мире красивее, чем берег Белого моря. Словно медленный сладкий яд вливается в душу любого, увидевшего это светло-белесое небо, эту прозрачную, как из родника, воду. Это серое каменное щелье, покорно подставляющее волнам свое пологое тело и благодарно принимающее лестную ласку воды. Эти громыхающие пляжи, усыпанные сплошь арешником – круглым камнем, который море катает беспрестанно, шутит с ним, играет, и в результате – несмолкаемый ни на минуту грохот, и думаешь невольно – ну и шутки у тебя, батюшко. Эти подводные царства, колышущийся рай, пронизанный солнцем, как светлый женский ситец – весенним взглядом. Этот легкий ветер с запахом неземной, водной свежести и отваги, и каждый знает теперь – что такое свежесть и отвага. Этот пряный шум соснового леса, и удирающий от берега трусливый бурый зверь, кисельно плескающий жирным огузком. Эта радость бескрайней дороги, свободного пути к жизни, к счастью, к смерти…
Нет в мире ничего страшнее, чем берег Белого моря. Бесстыжими пощечинами наотмашь бьет в лицо холодный ветер, несущий злые брызги дрязг и неудач. Мутная вода орет в глаза и душу о скором хаосе и бесполезности всего. До горизонта стлань полей из черной вязкой грязи – и если в няшу ступишь, будет сложно жить. По берегам – кресты огромные и серые, как напоминанье. В лесах – кресты поменьше и поплоше, стыдливо прячущиеся в сырых лощинах. Безлюдие, забвение потомков. Седая мутность илистых одонков. И лишь зуек кричит просительно и жалобно, вставая на крыло – уйди, уйди. Наверно, так кричит ребенок, не знающий еще – чужая злость непоправимой может сделать жизнь.
Нет в мире ничего пограничнее, чем берег Белого моря. Здесь всё рядом, близко, сцеплено неразрывно друг с другом – белое и черное, пьянство и честность, неистовость и покой. Здесь главная русская свобода, обещанием свободы попранная. Здесь смертельная красота. Здесь радость отчаянья. Здесь надежда. Здесь вера. Здесь любовь.
А еще тут живет суровый, жесткий цветок. На камнях, на скалах, часто у самого моря цепляется он корнями что есть мочи за родную землю. Восемь ветров рвут его за тугую чуприну, а он знай держится, растет везде вплоть до Терского берега. Стебли как проволока, листьев мелкая жесть – всё для того, чтобы выжить в неласковом здесь. А то порой придет совсем большая вода, и скроется он в чужой соленой мгле. И часами без воздуха, света, и кажется, конец ему. Но уйдет море, и вот он вновь на ветру машет небу руками, крестясь ли, проклиная, живой, живучий, местный. А потом вынесет бережно к солнцу горсть меленьких желтых соцветий, и блеснет быстрый смысл в серой бессмыслице жизни. Ему не нужно верить, надеяться, ждать – он выживает и живет. «Золотым корнем» зовут его, потому что там, в тяжелой и мрачной глубине, извлекает он из всех невзгод и напастей своих тот сок, что живой водой будет для зверя и человека, вылечит, спасет, поможет. Забесплатно, за просто так. Потому что жизнь тяжела, смерть легка, и есть между ними любовь.

– А как места здесь вообще, интересные?
Я сам немного знал, читал, но хотелось услышать от местного жителя. Местные чем и хороши для пытливого слуха – много разных тайн знают. Расскажут, если захотят. Дед Андрей как-то по-особому остро посмотрел на меня:
– Куда как интересные. Сейдозеро в стороне от вас останется, так что сейдов не много увидите. Но Куйва за вами присмотрит. – Он странно хихикнул: – Скалы пройдете, Праудедки называются. Рисунки там наскальные есть. Капища. Место особое есть – Чальмны Варэ. Если дойдете, конечно. за вами присмотрит. – Он странно хихикнул: – Скалы пройдете, Праудедки называются. Рисунки там наскальные есть. Капища. Место особое есть – Чальмны Варэ. Если дойдете, конечно.