Коллекционер

— Почему вы так неохотно раскрываете свои источники?
Вопрос явно понравился старику — словно Дэвид, задав его, угодил в ловушку.
— Мой дорогой мальчик. Писал, чтобы писать. Всю жизнь. И не давать умникам вроде вас похваляться своими познаниями. Все равно что испражняться, да? Вы спрашиваете, зачем я это делаю. Как делаю. Ведь от запора можно умереть. Мне ровным счетом наплевать, как возникают мои замыслы. Никогда не придавал этому значения. Само собой получается, и все тут. Даже не знаю, как это начинается. Не до конца понимаю значение. И понимать не хочу.

«Я скучал по вас».
Я сказала: «Быть того не может».
Он сказал: «Вы не даете мне покоя».
Я сказала (беря его пешку конем): «Вы не встречали Антуанетту?»
Он ответил. «Нет. Мне казалось, я уже говорил вам, что дал ей расчет,
— он посмотрел на меня сбоку. Своим всепонимающим взглядом. — Все еще неприятно?»
Я отрицательно покачала головой.
«Простили?»
Я сказала: «Прощать нечего».
Он сказал: «Я о вас на Гебридах только и думал. Мне хотелось показать
вам картины».
Я сказала. «Жалко, что вас не было с нами в Испании».
Зубами он держал кусок наждачной бумаги. Он сказал: «Очень старое
колесо. Посмотрите на коррозию». Потом тем же тоном: «Практически я уже пришел к выводу, что мне надо на вас жениться». Я ничего не ответила и только отвела глаза.

Я понимаю, в чем-то Д. П. не прав (он преувеличивает). Каждый должен быть левым. Все порядочные люди, каких я только встречала, всегда были против Тори. Но я понимаю, что он имел в виду, вернее, я сама начинаю все больше и больше понимать, что из себя представляет этот чудовищный мертвый балласт откормившихся маленьких Новых людей. Все купивших. Все опошливших. Изнасиловавших деревни — как П. сказал однажды в одном из своих ностальгических настроений. Все поставивших на поток и пустивших в массовое производство. Массовая продукция, массовые ценности. Мироздание — конвейер.

«Откуда пошло мнение, что людей прежде всего надо спасать экономически, а потом духовно?.. Они забыли одну вещь. Они создали совершенное государство, но они забыли о самой Барбаре. Изобилие, изобилие, и ни слова, ни полслова о душе, как будто ее и не было никогда...»

8. Ты не имеешь права увлекаться каким-либо ура-патриотизмом, национализмом или любой другой ура-националистической деятельностью. Все в политике и искусстве, что не является подлинным, истинным и настоящим, должно претить тебе. У тебя нет времени заниматься всякими тривиальностями и пошлостями. Ты ведешь серьезную жизнь. На глупые фильмы ты не ходишь, даже если тебе этого и хочется; не читаешь бульварных газет, не слушаешь всю эту чушь по радио и телевидению, не транжиришь время на пустую болтовню. Ты осмысленно расходуешьжизнь.

И вот, как только дверь начала открываться, я что есть силы толкнула ее вперед. Его отбросило, и я рванулась наружу, но все, конечно, строилось на том, что удар лишит его сознания. Но на это даже намека не было. Должно быть, вся сила удара пришлась ему в плечо, дверь очень туго открывалась. Как бы там ни было, он поймал меня за кофту, и на какую-то секнуду-другую я почувствовала глубинную суть его «я». Это жестокость, ненависть и непоколебимая решимость ни за что меня не отпускать. Поэтому я сказала:«0'кей, все в порядке», — выдернула у него кофту и вошла назад в комнату.

Не перестаю думать о нем: о том, что он сказал, что я ответила и как мы оба, оказывается, не понимали, что хочет сказать другой. Впрочем, нет, я думаю, он-то понимал. Он гораздо быстрее, чем я, способен увидеть и оценить все возможные перипетии. А я здесь так быстро взрослею. Расту, как гриб. А может быть, это просто оттого, что я утрачиваю душевное равновесие? А может быть, все это сон? Колю себя острым кончиком карандаша. Но может быть, и это мне снится?
Если бы он вошел сейчас в эту дверь, я бросилась бы ему на шею. Мне бы хотелось, чтобы он долго – неделями – не выпускал мою руку из своей. Я хочу сказать, что теперь я думаю, что смогла бы любить его по-другому, так, как он хочет, чтобы его любили.