Дачники

Суслов. Все женщины - актрисы, вот в чем дело! Русские женщины по преимуществу драматические актрисы... всё героинь хотят играть...
Басов. Н-да-а, женщины... трудно с ними жить!
(Варвара Михайловна и Марья Львовна выходят на террасу.)
Шалимов. Мы сами создаем эти трудности. Нам нужно сказать себе, что женщины - это всё еще низшая раса.
Басов (как бы говоря чужими словами). Конечно... да, друг ты мой. Женщины ближе нас к зверю. Чтобы подчинить женщину своей воле - нужно применять к ней мягкий, но сильный и красивый в своей силе, непременно красивый, деспотизм.
(В лесу, на правой стороне, раздается выстрел. На него не обращают внимания.)
Суслов. Просто нужно, чтобы она чаще была беременной, тогда она вся в ваших руках.
Варвара Михайловна (негромко, сильно). Какая гадость!..

Суслов (желчно). Позвольте теперь мне, тусклому человечку, ответить на это... на этот... извините не знаю - как назвать этот род творчества. Вы, Влас Михайлович... я вам не буду отвечать... Я обращусь прямо к источнику вашего вдохновения... к вам, Марья Львовна!
Влас. Что такое? Вы! Смотрите!
Марья Львовна (гордо). Ко мне? Это странно... но я слушаю.
Суслов. Ничуть не странно, ибо мне известно, что именно вы - муза этого поэта.
Влас. Без пошлостей!
Юлия Филипповна (мягко). Без пошлостей он не может.
Суслов. Я просил бы не мешать мне... Когда я кончу, я отвечу, как вам будет угодно, за все, что скажу... Вы, Марья Львовна, так называемый идейный человек... Вы где-то там делаете что-то таинственное... может быть, великое, историческое, это уж не мое дело!.. Очевидно, вы думаете, что эта ваша деятельность дает вам право относиться к людям сверху вниз.
Марья Львовна (спокойно). Это неправда.
Суслов. Вы стремитесь на всех влиять, всех поучать... Вы настроили на обличительный лад этого юношу..
Влас. Что вы там мелете?
Суслов (зло). Терпение, юноша! Я до сего дня молча терпел ваши выходки!.. Я хочу сказать вам, что, если мы живем не так, как вы хотите, почтенная Марья Львовна, у нас на то есть свои причины! Мы наволновались и наголодались в юности; естественно, что в зрелом возрасте нам хочется много и вкусно есть, пить, хочется отдохнуть... вообще наградить себя с избытком за беспокойную, голодную жизнь юных дней...
Шалимов (сухо). Кто это мы, можно узнать?
Суслов (все горячее). Мы? Это я, вы, он, он, все мы. Да, да... мы все здесь - дети мещан, дети бедных людей... Мы, говорю я, много голодали и волновались в юности... Мы хотим поесть и отдохнуть в зрелом возрасте - вот наша психология. Она не нравится вам, Марья Львовна, но она вполне естественна и другой быть не может! Прежде всего человек, почтенная Марья Львовна, а потом все прочие глупости... И потому оставьте нас в покое! Из-за того, что вы будете ругаться и других подстрекать на эту ругань, из-за того, что вы назовете нас трусами или лентяями, никто из нас не устремится в общественную деятельность... Нет! Никто!
Дудаков. Какой цинизм! Вы перестали бы!
Суслов (все горячее). А за себя скажу: я не юноша! Меня, Марья Львовна, бесполезно учить! Я взрослый человек, я рядовой русский человек, русский обыватель! Я обыватель - и больше ничего-с! Вот мой план жизни. Мне нравится быть обывателем... Я буду жить, как я хочу! И, наконец, наплевать мне на ваши россказни... призывы... идеи!
(Он нахлобучивает шляпу и быстро идет по направлению к своей даче. Общее недоумение...)

Калерия. Не надо. Варя, чему это я обязана? Такой интерес к моим стихам ужасает меня.
Варвара Михайловна. Я не знаю. Очевидно, кто-то сделал бестактность, и все стараются скрыть ее.
Калерия. Ну, я буду читать. Мои стихи постигнет та же участь, как и твои слова, Варя. Все поглощается бездонной трясиной нашей жизни...
Осени дыханием гонимы,
Медленно с холодной высоты
Падают красивые снежинки,
Маленькие, мертвые цветы...
Кружатся снежинки над землею,
Грязной, утомленной и больной,
Нежно покрывая грязь земную
Ласковой и чистой пеленой...
Черные, задумчивые птицы...
Мертвые деревья и кусты...
Белые, безмолвные снежинки
Падают с холодной высоты...
(Пауза. Все смотрят на Калерию, как будто ждут еще чего-то.)
Шалимов. Мило!
Рюмин (задумчиво).
Падают красивые снежинки,
Мертвые, холодные цветы...
Влас (возбужденно). Я тоже сочинитель стихов, я тоже хочу прочитать стихи!
Двоеточие (хохочет). А ну-ка!
Шалимов. Интересное состязание!
Варвара Михайловна. Влас, нужно ли это?
Замыслов. Если это весело - это необходимо!
Марья Львовна. Голубчик! Напомню вам - будьте самим собой!
(Все смотрят на возбужденное лицо Власа. Становится очень тихо.)
Влас. Господа! Я хочу показать вам, как это легко и просто - насорить стихами в голове ближнего своего... Внимание! (Читает ясно и сильно, с вызовом.)
Маленькие, нудные людишки
Ходят по земле моей отчизны,
Ходят и - уныло ищут места,
Где бы можно спрятаться от жизни.
Всё хотят дешевенького счастья,
Сытости, удобств и тишины,
Ходят и - всё жалуются, стонут,
Серенькие трусы и лгуны.
Маленькие, краденые мысли...
Модные, красивые словечки...
Ползают тихонько с краю жизни
Тусклые, как тени, человечки.

Интеллигенция — это не мы! Мы что-то другое… Мы — дачники в нашей стране… какие-то приезжие люди. Мы суетимся, ищем в жизни удобных мест… мы ничего не делаем и отвратительно много говорим. ... И страшно много лжи в наших разговорах! Чтобы скрыть друг от друга духовную нищету, мы одеваемся в красивые фразы, в дешевые лохмотья книжной мудрости… Говорим о трагизме жизни, не зная ее, любим ныть, жаловаться, стонать… ... Довольно жалоб, имейте мужество молчать! Надо молчать о своих маленьких печалях. Ведь мы умеем молчать, когда довольны днями нашей жизни? Каждый из нас поглощает свой кусок счастья в одиночестве, а горе свое, ничтожную царапину сердца мы выносим на улицу, показываем всем, и кричим, и плачем о нашей боли на весь мир! Мы выбрасываем вон из наших домов объедки наши и отравляем ими воздух города… вот так же мы выкидываем из наших душ все дрянное и тяжелое под ноги ближних. Я уверена, что сотни и тысячи здоровых людей погибают, отравленные и оглушенные нашими жалобами и стонами… Кто дал нам злое право отравлять людей тяжелым видом наших личных язв?

Калерия. Ты скучно говоришь, Варя! Скучно, как Марья Львовна. ..
Юлия Филипповна. Милые мои женщины, плохо мы живем!
Варвара Михайловна (задумчиво). Да, плохо... И не знаем, как надо жить лучше. Моя мать всю жизнь работала... Какая она добрая была... какая веселая! Ее все любили. Она сделала меня образованной... Как она радовалась, когда я кончила гимназию! В то время она уже не могла ходить у нее был ревматизм... Умирала она спокойно... и говорила мне: "Не плачь, Варя, ничего! Мне - пора... пожила, поработала, будет!" В ее жизни было больше смысла, чем в моей. А вот мне - неловко жить... Мне кажется, что я зашла в чужую сторону, к чужим людям и не понимаю их жизни!.. Не понимаю я этой нашей жизни, жизни культурных людей. Она кажется мне непрочной, неустойчивой, поспешно сделанной на время, как делаются на ярмарках балаганы... Эта жизнь - точно лед над живыми волнами реки: он крепок, он блестит, но в нем много грязи... много постыдного... нехорошего... Когда я читаю честные, смелые книги, мне кажется - восходит горячее солнце правды... лед тает, обнажая грязь внутри себя, и волны реки скоро сломают его, раздробят, унесут куда-то...
Калерия (брезгливо, с досадой). Почему ты не бросишь мужа? Это такой пошляк, он тебе совершенно лишний...
(Варвара Михайловна с недоумением смотрит на Калерию.)
Калерия (настойчиво). Брось его и уходи куда-нибудь... учиться иди... влюбись... только уйди!
Варвара Михайловна (встает, с досадой). Как это грубо...
Калерия. Ты можешь: у тебя нет отвращения к грязному, тебе нравятся прачки... ты везде можешь жить...
Юлия Филипповна. Вы очень мило говорите о своем брате...
Калерия (спокойно). Да!.. Хотите, я скажу вам что-нибудь такое же о вашем муже?