Серж Лифарь. Красота от дьявола

Книга швейцарского историка балета посвящена тому из премьеров дягилевской антрепризы, о котором меньше всего написано на русском. Причина понятна: многих авторов смущают дружба Лифаря с фашистами во время оккупации Франции и поздравительная телеграмма Гитлеру по случаю взятия немецкими войсками Киева. Книга Пастори не оправдывает героя, но сам ее тон — тон беспечных рассказов о занятных эпизодах из жизни Лифаря — гасит накал претензий к артисту. На одной странице — про то, как он исправлял у хи...

Рейтинг LiveLib

4,5

1 оценка

5
100%
4
0%
3
0%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 1

Рецензии

nastya141086
3 мая 2026
«Пляшущим демоном» называл Сергея Лифаря Алексей Ремизов, «ягуаром» – Эмиль Вюйермоз, «котёнком» – Сергей Дягилев. Холодная голова Русского балета Борис Кохно напишет либретто балета «Кошка» по мотивам басни Эзопа – юноша влюбляется в кошку и просит богов превратить её в человека… В юном Сергее сочетались море очарования, напористость, радость жизни, нетерпение завоевать любовь публики, бешеная энергия и изысканность чувств.
Шестнадцатилетний подросток с пылким воображением и огненным характером, действительно ли он пережил все те приключения, о которых вспоминал? Но булгаковская «Белая гвардия» проехалась по юному Серёже катком. И Георгиевский крест у него настоящий. И в Париж худший ученик балетной студии Брониславы Нижинской приехал контрабандой.
Лифарь жил танцем, разбирался в танце, бескорыстно обожал своё искусство, сделал много для балета, при нём Парижская Опера переживала лучшие времена. В Опера́ он «перевернул всё: иерархию, традиции» (театр это храм искусства, а не бордель), «балет стал живым, провокационным, дерзким». В театре была его жизнь и семья. С танцовщиками своей труппы всегда вёл себя – несмотря на вспышки темперамента – безукоризненно. Работал до изнеможения (для поддержания сил у него всегда был сахар; от него пахло духами, сахаром и сигаретами), пылко, не всегда выступал технически идеально, но от Сержа исходили мощная энергетика, дьявольское обаяние и страсть. «Бешеный», – писал Бенуа.
Сергей равнозначно любил искусство в себе и себя в искусстве. Дружил с Коко Шанель, Жаном Кокто, Александром Бенуа, но испортил отношения с Кохно, Баланчиным и Нуреевым (который безуспешно пытался стереть о нём память в Гранд Опера). Он был потрясающе эгоцентричен и тщеславен, аплодисменты и восхищение публики были ему необходимы, как воздух. Его поступки со знаком минус раздувались до невероятных размеров, а со знаком плюс предпочитали не замечать, его всегда или обожали, или терпеть не могли.
Лифарь написал море книг о себе и о балете, но чаще был идейным вдохновителем и редактором. Не удивительно – при неимоверной загруженности в Опера́ и общественной деятельности на другое не хватит времени. Но Серж предпочитал не разглашать имя своих соавторов – семью пушкиниста Модеста Гофмана (в дарственной надписи Ростиславу он называет себя его сотрудником) и Бернара Жоржа. Любил ораторствовать, и если Бакл отмечал, что говорил он скучно, то Никита Лобанов-Ростовский сказал, что Сергей бы с лёгкостью выиграл выборы. А по-французски всю жизнь говорил с сильнейшим русским акцентом.
Лифарь зарабатывал больше, чем любой артист, но на себя тратил мало, жил по гостиницам, деньги не играли для него существенной роли. Средства уходили на коллекцию книг и произведений театрального искусства, начатую ещё Дягилевым (мечтал создать «их» музей и музей Русского балета; увы, архив разлетелся по миру). Многие отмечали его сердечность, доброту и щедрость. Он бесплатно давал уроки и ставил номера молодым; мог подарить рисунок Пикассо. К артистическому подъезду подходили и несостоявшиеся художники, и русские эмигранты – если в кармане старых треников у него было 5 франков, он давал 5, если 100 – 100 (как в недавнем интервью рассказывал Жильбер Майер). А из ресторана мог уйти до того, как надо было платить по счёту.
Лифарь жил по нансеновскому паспорту и не просил (даже отказывался) того же французского гражданства, всегда оставался русским, был патриотом и антикоммунистом. Сложное сочетание во время войны. Мне всё равно, как проигравшие французы выстраивали отношения с немцами, могли хоть с Гитлером целоваться (это не злая ирония, это злая сплетня). Он не допустил в Оперу немцев, балет не коснулись антисемитские законы (самого Лифаря, «эту танцовщицу», пардон, некоторые считали евреем, притворяющимся русским). Серж не был героем, встречался со всей нацистской верхушкой, принимал знаки внимания, но все слухи и сплетни о его отношениях с немцами были именно слухами и сплетнями. Князь Владимир Романовский-Красинский, танцовщик Николай Ефимов и другие соотечественники могли поблагодарить его за освобождение, он же пытался помочь Морису Гудеке, Рене Блюму из Балета Монте-Карло. Не просто так – когда началась «охота на ведьм» – труппа стояла за него горой.
Но любовь Лифаря к родному Киеву, «маленькому русскому Риму», в 1941 г. Обернулась скандалом. Серж не делал заявлений в стиле Шмелёва или Мережковского, не публиковал статей в честь немецкой армии, но всё равно получилось нехорошо. Он осознал («Я не знал, что они будут так зверствовать!» Да, Сергей Михайлович, как в Париже не получилось, они шли убивать), мы поняли и простили – осадок остался.
Лифаря окружали поклонницы и поклонники, а он баррикадировался от них в гримёрке. Говорил, что «проблемы плоти» для него не очень важны, но прекрасно понимал, что и над кем может властвовать (хы, только что я узнала о «Дневнике» Жюльена Грина; «земное» явно не было чуждо Лифарю – с его-то страстной натурой). В зрелые годы Лиллан Алефельд-Лаурвиг стала ему верной подругой; он позволил ей себя любить (Александр Васильев пересказывает театральную сплетню, что Серж увёл невесту у сына Кшесинской, того самого Красинского, чтобы сделать балерине гадость, т.к. она не симпатизировала Дягилеву). Всю жизнь каждый август он ездил в Венецию – к Сергею Павловичу. В одиночестве, лишь в последние годы разрешил Лиллан сопровождать себя. Потом Лиллан скажет, что их всегда было трое: «Сергей, Дягилев и я…»
Непросто написать биографию человека, который создал о себе миф. Повествование сумбурное, распадающееся на мозаику, эпизоды. Если бы я не знала, кто все эти люди и что вообще происходит, то запуталась. В книге совсем нет о годах до 1923 г. – т.к., по словам автора, мало данных, до 1929 данных, видимо, много, поэтому только штрихами. Удивительно, но практически ничего не написано о самих балетах, хореографии. Чем отличается «Икар» от «Сюиты в белом» или «Миражей»? А «Жоан из Цариссы», «Образцовые животные» и «Шота Руставели» – кроме политического подтекста?
Встречаются неверные даты, имена, плюс очень плохой перевод (герцогиня Анастасия вместо великой княжны; перл, что княгиня Ольга «способствовала христианизации украино-славянских народов»). И по некоторым ныне запрещённым моментам мне хотелось Пастори немного поправить. Иногда создавалось впечатление, что автор не доводит мысль до конца и обрывает себя на полуслове. Додумай сам, читатель. А если читатель, как критик Андрей Левинсон, будет возмущаться, что опять извращенцы на сцене, но восторгаться нежным взглядом? Шучу. Пастори старается быть объективным и нейтральным – по-моему, у автора это более-менее получилось.
Читать далее
11 понравилось
0
48