Сережа

Сережа очутился очень высоко. Ему ни капельки не было страшно: не мог такой великан, запросто сдвигающий с места комоды, его уронить. С высоты было видно, что делается во дворах за заборами и даже на крышах; прекрасно видно! Это увлекательное зрелище занимало Сережу всю дорогу. Гордо посматривал он вниз на встречных мальчиков, идущих на собственных ногах. И с ощущением новых крупных своих преимуществ прибыл домой — на отцовском плече, как положено сыну.

Коростелёв ответил:
— Нет. Мы не умрём. Тётя Тося как себе хочет, а мы не умрём, и в частности ты, я тебе гарантирую.
— Никогда не умру? — спросил Серёжа.
— Никогда! — твёрдо и торжественно пообещал Коростелёв.

Он был поглощен ожиданием разлуки, которая неминуема. Все в нем как бы собралось и напряглось, чтобы выдержать предстоящее горе.

Сережа, запрокинув голову, посмотрел на небо и задумался: можно набрать травы выше неба или нельзя?

– Ведь без папы плохо, правда? Правда?..
– Да-а, – ответил он, тоже почему-то шепотом.
На самом деле он не был в этом уверен. Он сказал "да", потому что ей хотелось, чтобы он сказал "да".

Иногда мама берет Сережу с собой в кино. "Мамочка, – говорит Сережа, когда тушат свет, – если будешь что-нибудь понимать, говори мне."

Неподвижность и холод - это, наверное, и называется смерть.

...надоело, и всё, что ж тут сделаешь.

Сережа влезает на стул в столовой и зажигает электричество. Рыбы плавают в аквариуме, тараща глупые глаза. Сережина тень падет на них — они всплывают и разевают рты, ожидая корма.

«А вот интересно, — думает Сережа, — будут они пить свой собственный жир или не будут?»

Он вынимает пробку из пузырька и наливает немножко рыбьего жира в аквариум. Рыбы висят хвостами вниз с разинутыми ртами и не глотают. Сережа подливает еще. Рыбы разбегаются…

«Не пьют», — равнодушно думает Сережа.

Они были с Сережей нежны и ласковы — и мучили его не хуже Валерия. Особенно доктор: бесчеловечно вливал он Сереже пенициллин, и Сережа, не плакавший от боли, рыдал от унижения, от бессилия перед унижением, от того, что оскорблялась его стыдливость… Доктору было мало, он присылал вредную тетку в белом халате, медсестру, которая специальной машинкой резала Сереже пальцы и выдавливала из них кровь. После пыток доктор шутил и гладил Сережу по голове, это было уже издевательство.

«Буква „шы“ длинная, — думал бледный Сережа, большими глазами неподвижно глядя на кровь, — целых три палочки и четвертая внизу, несчастный Шурик, „сы“ короче, молодец Шурик, не кричит, я тоже не буду кричать, ой-ой-ой, убежать нельзя, будут насмехаться, Шурик скажет, что я трус…»

Он держался за эту твердую мужскую шею, колючую под подбородком, как за последний свой оплот. В этом человеке была его главная надежда, и защита, и любовь.

Очень хорошая вещь зима.

Мир набит вещами.Изволь все заметить.
Почти все вещи очень большие: двери ужасно высокие, люди ( кроме детей ) почти такой же высоты, как двери.

-Разве важно,- сказал дядя, - какая ерунда на мне написана.Важны чувства человека и его поступки.

Почти на всех снимках было море, простор без края, сливающийся с небом, живая, в жилках, вода, блистающий туман пены, - и незнакомый этот мир пел глубинно и заманчиво, как розовая раковина, если к ней приложишь ухо...

Они очутились в шелково- шуршащем, ласково- щекотном, свеже и горьковато дышащем лиственном шатре.Высоко над их головами шатер был золотисто озарен закатом, а чем ниже, тем гуще темнели сумерки.

Большие звёзды переливаются голубыми, белыми, золотыми огнями; у звезды Сириус лучи как реснички; а посреди неба звезды мелкие и крупные, и звёздный песок- все сбито вместе в морозно- сверкающий плотный туман, в причудливо- неровную полосу, переброшенную через улицу, как мост, - этот мост называется: Млечный Путь.