Цитаты из книги Щучьи сплетни

Горя много, оно заполняет и не опустошается само по себе, но горе — это такая штука для живых, думала Варя. Она удивлялась своим мыслям и одновременно удивлялась, что не думала об этом раньше. По ком горевать мертвым? Горюют ли мертвые? Это она вряд ли когда-то узнает, а если узнает — едва ли сможет рассказать.

Ей вдруг подумалось, что горе — это риск, на который ты соглашаешься, когда решаешь любить честно. Избежать его можно, только если совсем закрыться и спрятаться в раковину, никому и никогда не доверять целиком и бесконечно что-то из себя строить.

Сны были штукой странной. Сны никогда не бывали добрыми. В них всегда кто-то умирал, но обычно это был папа. Варя, обессиленная, злилась. Она думала обо всех фильмах и книгах, где умершие появлялись почти как настоящие, являлись к живым, говорили что-то значимое. Даже если это были кусочки воображения, травмированной памяти, умершие все равно являлись. Прощались. Ставили точку. Завершали историю на какой-то финальной, понятной и светлой ноте.

Варя все думала: когда явится призрачный папа в ее истории? Где же он? Когда случится эта финальная точка, последние мудрые слова, одинокая слеза по щеке? Папа не появлялся. Ни в городе, ни на северном острове, кишащем болтливыми щуками, кровожадным туманом и русалками. Как же так, думала Варя. То есть вот русалки есть, а мои мертвые, мои самые важные мертвые, не могут появиться в последний раз и хотя бы попрощаться?

В бегстве от горя помогал Тихон. Он ничего не требовал, был рядом, позволял молчать часами, уткнувшись в его колени. Ничего не спрашивал. Варе бы и этого было достаточно, но это было нечестно. Тихон заслуживал большего, а не печальную девочку Варю, которая изо всех сил старалась казаться хотя бы публично большой и сильной кошкой. Может, тихонечко думала Варя, и печальная девочка подошла бы, если бы умела понимать, что чувствует, и говорить об этом, а не бросаться в Онегу при первой же возможности. Как это было странно: вдруг понять, что нужно говорить и быть честной, если хочешь, чтобы люди оставались близки тебе. Пусть без психотрепа, который так ненавидел Тихон, а потом невзлюбила и Варя — за дурацкую отстраненность, красивую обложку и теряющийся в вылизанных словах поезд мысли. Пусть хоть как-то, но озвучивать себя. Странно учиться говорить о чувствах в двадцать пять лет.

Ей хотелось, чтобы ее поняли без слов, прочитали едва оформленные мысли, которые она сама боялась думать, приняли ее боль, не делая из нее вселенскую катастрофу, просто были рядом и ничего не требовали. Но вне ее воображаемой раковины, в которой было так тепло и уютно, жизнь оказалась другой, и она захлестнула Варю с такой силой, что не было времени размусоливать горести.

В круговерти забот Варе иногда казалось, что она приходит в норму. Она могла болтать без умолку, смеяться громко, заниматься своими делами. А потом останавливалась, замирала. И горе вдруг разом наваливалось на нее. Она нагружала себя задачами — снова и снова, много смотрела кино и сериалов, обсессивно читала, думскроллила ленты соцсетей, запойно училась и работала до такой степени усталости, чтобы потом просто провалиться в сон. Она не могла лежать или находиться в тишине. Она бесконечно куда-то бежала, что-то делала, слушала музыку, смотрела фоном очередной фильм. Заглушала свою думалку, свой виниловый проигрыватель внутри головы.

Когда Варя останавливалась, все, от чего она бежала, догоняло ее и накрывало с головой. Горе всегда было близко, лишь на полшага позади. Порой Варе удавалось урвать разницу в один шаг. Но это случалось редко.

— Это просто жизнь.

— Почему она такая? — вдруг спросила Варя, понимая, что на ее вопрос не ответит никто: ни близкий человек Тихон, ни кровожадная русалка Агния.

— Какая есть, — негромко ответил Тихон. — Что теперь, обосраться?

— Можно вскрыться, — равнодушно сказала Варя. Тихон, сидевший бок о бок с ней, вздрогнул.

— Можно, конечно, — осторожно произнес он. — Но я считаю, что, раз уж мы родились, надо попробовать немножечко пожить. У меня ноль доказательств, что после жизни есть что-то еще — рай, ад, какие там еще варианты. Я не знаю, будет ли там лучше. Вдруг там не будет вообще ничего? А тут у нас есть настоящая жизнь, и мы живем ее как умеем и даже можем иногда на что-то повлиять — хотя бы в масштабе одного человека.

— Понимаешь, я папину смерть все время отсылками обсыпала — как будто разноцветными конфетти пыталась скрасить. Только смерть никак не скрасишь, кажется: она, как ни посмотри, смерть. Можно сколько угодно придумывать и красть сценарии из книжек — мол, вот он умер у меня на руках, и теперь я могу видеть фестралов. Или вот он умер, а я пошла на пыльный перекресток, закопала там коробочку со всякой всячиной, и явился демон перекрестка и его мне вернул, а то, что мне самой останется то ли десять лет, то ли один год, неважно. Лишь бы он не был первым, кто уйдет. И вот так посыпаешь это конфетти, но они только для видимости. Мертвечиной все равно несет. Наши мертвые все равно в первую очередь мертвые, а потом уже наши.