Цитаты из книги Неунывающие россияне

Вахлак — неповоротливый, неуклюжий и малокультурный человек.

– А он что? Сделался ли он хоть с пива-то чувствительнее? – Нет, маменька, его надо оставить и за другого приняться. Я уже наметила тут одного чиновника в белой соломенной шляпе. С пива офицер этот сделался действительно как будто чувствительнее, но сейчас заговорил о лошадинном браке, да о лошадях.

– Муж, который лягушек боится, ещё прочнее. Плохо дело, кто ничего не боится, того уж в руки не возьмешь.

– Ну, а ты, Лизавета, насколько с своим конюшенным подвинулась? – Да он, маменька, какой-то неповоротливый. Я его в темную аллею завлекаю, а он говорит, что лягушек боится, – отвечает средняя дочь. – Нечего сказать, хорош воин, который лягушек боится! – язвит старшая. – Офицеры на Дунае напротив мониторов идут, а он от лягушки бежит.

Цедулка — записочка.

— Ну, Еленка, смотри! Ежели ты у меня нынешним летом за какого-нибудь лешего замуж не выскочишь, – собственноручно тебя отравлю. Возьму и подсыплю тебе буры в кофей.

– Так что-же это ты с Петром Иванычем до второго часа ночи в Строгоновом саду делала? – Гуляли, потом сели на скамейку; началась легкая перестрелка глазами. Ну, я взяла у него из рук палку, и будто невзначай, начертила на песке его и свой вензель под одной короной: «Е. и П.».

– Письмо любовное ему писала? – Я вам говорю, что письмом все дело испортить сразу можно. Нужно исподволь. Помните, в четвертом году, флотского офицера: как получил письмо, сейчас впал в сомнение и исчез.

— Ну, что Петр Иваныч? — Да ничего. Вчера гуляли по саду. Вздыхал он, говорит, что ему холостая жизнь надоела. Погодите, будет мой. Нельзя же вдруг… А то упорно поведёшь атаку, он и испугается.

– И соловья послушаем? – слышится её вопрос. – И соловья. Соловьи только ведь, по ночам и поют. – И кукушку? – Не токма что кукушку, а даже дятла, если хочешь. – В таком разе, помиримся.

Коломянковый = льняной.

(На) печи — ударение на е.

Начинается разливание кофею. – Что ж вы материнским-то великодушием хвастались? От кофею одна гуща осталась.

— Лена, надень в самом деле шинион, не хорошо: хоть и затылком сидишь, а все проплешина видна и, вместо косы крысиный хвост.

В комнате слышно громыханье юбок…

…подполковница Ия Патрикевна сидела, сидела, за кофейником, зевала, зевала во весь рот, и, наконец, встала, направившись в комнаты. – Одры вы несчастные! Да встанете ли вы, наконец? – кричит она все еще спящим дочерям. – Вот наградил Бог дочьками! «Наймите, говорят, маменька, нам дачу, так мы живо себе женихов найдем, потому на легком воздухе мужчины чувствительнее!» Ну, вот, теперь и ищут до двенадцатого часа, уткнув свои носы в подушки! Ах вы, клячи.

Нынче, кто хочет содержать себя в современности, даже обязан про всё известия знать. Сойдутся двое, и первый разговор – телеграммы.

– В невежестве, конечно, всякая медицина в ход идет, но образованный человек должен только лекарствами лечиться.