Нам не следует пренебрегать силой, таящейся в размышлениях наедине с самим собой.

В те дни в этих четырех стенах я чувствовал себя на середине пути между жизнью и смертью. Мое существование подчинялось лишь двум желаниям: убивать и любить. Однако оба были невыполнимы.

Мой опыт подсказывал мне, что, когда один человек собирается убить другого, он ему не угрожает, и что когда один человек угрожает другому, то не собирается его убивать.

Когда я трахал её, эту безымянную животину, мне открылась истина, гротескная, трансцендентальная и одновременно ребяческая: Европа живёт жизнью кастрата.

Чем отчаяннее наше положение ночью, тем счастливее он выглядит днём. Это какая-то эйфория сражений, желание броситься в пропасть.

Когда всходит солнце, я испытываю сомнения относительно своего психического здоровья. Наша жизнь на маяке невероятна; наша жизнь на маяке — самая абсурдная из всех эпопей. Она лишена смысла.

Это был гимн ужаса и варварский псалом: он был прекрасен своим наивным коварством, безумно прекрасен. Эта песня затрагивала все нервные окончания с точностью скальпеля, спутывала чувства, выворачивала наизнанку и трижды их опровергала.

Я был жив. Меня уже давно могло не быть на этом свете, а я жил. Надо удовлетвориться этим и не просить большего.

Мне предстояло скоро умереть, а перед смертью моральные устои рассыпаются в прах.

Я размышлял о мотивах, которые привели меня на остров. Мне хотелось найти покой пустоты. Но вместо тишины открылся ад, полный чудищ.

Даже в обычных условиях пребывание на острове само по себе могло бы означать для человека исключительный и страшный опыт. Присутствие чудовищ переносит этот эксперимент за пределы разумного.

Что же касается бритья, я не сдаюсь. Почему мне так нравятся гладко выбритые щеки? Из соображений гигиены? Потому что таким образом я вынуждаю себя быть дисциплинированным? Мне кажется, дело не в этом. Просто иногда разница между варварством и цивилизацией определяется такими незначительными чертами, как соблюдение привычки бриться по утрам.

Я видел лишь тени и слышал их клекот – все ближе с каждой минутой. Господи, какие страшные звуки, словно кто–то готов изрыгнуть на тебя потоки кислоты.

– Никогда не выбрасывайте ни одного ржавого гвоздя или пустой бутылки, – предупредил он меня тоном наемного солдата. – В стране лягушанов валюта называется «стекло», а гвоздь – это ценнейшее сокровище.

Единственный способ защиты – стрелять и заставлять их держаться подальше.

Годы подпольной деятельности научили меня, что лучший способ борьбы с унынием и сентиментальной мутью – это подойти к проблеме с чисто технической стороны.

Он понял, что я еще не оправился от изнеможения послед них дней, и добавил: – Если хотите, можете идти внутрь. Подносите мне патроны или пейте ром, как вам будет угодно. Я выдержал столько штурмов в одиночку, что не нуждаюсь в вашей помощи.
– Нет, не могу, – сказал я и прибавил: – Мне слишком страшно.

Представьте себе двух людей, которые спят в одной комнате и разговаривают во сне, – такова природа наших диалогов.

...подлинное одиночество - это внутреннее состояние, и оно отнюдь не исключает любезности по отношению к тем, кто волею случая оказался рядом с тобой.

Такова германская раса: их интеллект движется в длинном и узком туннеле по прямой, пока не наступает момент, когда критические события заставляют его повернуть на девяносто градусов.