Из письма Юрия Гагарина 10 апреля 1961 года:
Когда-то еще в детстве прочитал слова В. П. Чкалова: „Если быть, то быть первым“. Вот я и стараюсь им быть и буду до конца. Хочу, Валечка, посвятить этот полет людям нового общества, коммунизма, в которое мы уже вступаем, нашей великой Родине, нашей науке.
Надеюсь, что через несколько дней мы опять будем вместе, будем счастливы. Валечка, ты, пожалуйста, не забывай моих родителей, если будет возможность, то помоги им в чем-нибудь. Передай им от меня большой привет, и пусть простят меня за то, что они об этом ничего не знали, да им и не положено было знать. Ну вот, кажется, и все. До свидания, мои родные. Крепко-накрепко вас обнимаю и целую, с приветом ваш папа и Юра.

Из письма Юрия Гагарина 10 апреля 1961 года:
«Хотелось бы перед этим немного побыть с вами, поговорить с тобой. Но, увы, вы далеко. Тем не менее я всегда чувствую вас рядом с собой. В технику я верю полностью. Она подвести не должна. Но бывает ведь, что и на ровном месте человек падает и ломает себе шею. Здесь тоже может что-нибудь случиться. Но сам я пока в это не верю. Ну а если что случится, то прошу вас и в первую очередь тебя, Валюша, не убиваться с горя. Ведь жизнь есть жизнь, и никто не гарантирован, что его завтра не задавит машина. Береги, пожалуйста, наших девочек, люби их, как люблю я. Вырасти из них не белоручек, не маменьких дочек, а настоящих людей, которым ухабы жизни были бы не страшны. Вырасти людей достойных нового общества — коммунизма» (14).

…Перед полетом в космос специалисты познакомили космонавтов с содержанием НАЗа (неприкосновенный аварийный запас). Гагарин заметил, что в нем не хватает спирта для растирания, если космонавт приземлится туда, где холодно. Врачи серьезно задумались, но затем отказались от этой идеи Гагарина, объяснив ему, что пары спирта в кабине могут вызвать отравление организма космонавта или стать причиной пожара.
— Ну, тогда коньяк, — улыбнулся Гагарин. — Он не газит и пожар не вызывает (17).
Иван Касьян «Первые шаги в космос»:
…Мне пришлось проводить испытания приема армянского коньяка в условиях невесомости. Для этой цели был взят на самолет коньяк в маленькой подарочной бутылочке. В первой горке я успел отвинтить пробку и сделать два глотка. Во второй горке — три глотка. Все было нормально, как и на Земле — вкус сохранился, неприятных ощущений не было. Коньяк в условиях невесомости был приятен на вкус и запах. В орбитальном полете принимать его можно. Об испытаниях коньяка было доложено Ю. А. Гагарину, который ответил, что это необходимо учесть при комплектации пищевых продуктов на борт космического корабля (18).

Письмо, написанное Юрием Гагариным 10 апреля 1961 года:
«Здравствуйте, мои милые, горячо любимые Лелечка, Леночка и Галочка! Решил вот вам написать несколько строк, чтобы поделиться с вами и разделить вместе ту радость и счастье, которые мне выпали сегодня. Сегодня правительственная комиссия решила послать меня в космос первым. Знаешь, дорогая Валюта, как я рад, хочу, чтобы и вы были рады вместе со мной. Простому человеку доверили такую большую государственную задачу — проложить первую дорогу в космос! Можно ли мечтать о большем? Ведь это история, это новая эра. Через день я должен стартовать. Вы в это время уже будете заниматься своими делами. Очень большая задача легла на мои плечи» (14).

Дня за два до полета первого «Востока» Королев вдруг принялся, не помню уж, по какому поводу, подробно и развернуто разъяснять Гагарину, насколько предусмотрены меры безопасности для любых случаев, какие только можно себе представить в космическом полете. Гагарин в течение всего этого достаточно продолжительного монолога так активно поддакивал и так старательно добавлял аргументы, подтверждающие правоту оратора, что тот, оценив комическую сторону ситуации, вдруг на полуслове прервал свою лекцию и совсем другим, разговорным тоном сказал:
— Я хотел его подбодрить, а выходит — он меня подбадривает.
На что Гагарин философски заметил:
— Наверно, мы оба подбадриваем друг друга (13).

Анализируя свои беседы с его товарищами по отряду и людьми, которые готовили его к полету, я пришел к выводу, для себя неожиданному: Гагарин не являлся ярко выраженным лидером. Волынов был ведущим парашютистом, Быковский лучше других перенес испытания в сурдобарокамере, Николаев — на центрифуге, Шонин — в термокамере. Отмечались успехи Комарова в изучении техники, Варламова в точных науках. Беляев являл собой пример опытного и справедливого командира. Карташов был отличным охотником, Леонов лучше всех рисовал, Попович — пел, Варламов — играл на гитаре, Рафиков — жарил шашлыки. Что делал лучше всех Гагарин? Этот вопрос заставлял моих собеседников задуматься. Хорошо играл в баскетбол. Но и Филатьев хорошо играл в баскетбол. Отсутствие некоего главенствующего преимущества может показаться недостатком, но оно было как раз огромным достоинством Гагарина. Очень точно об этом сказал Алексей Леонов: «Он никогда и никому не бросался в глаза, но не заметить его было нельзя». Дело не в том, что он не был первым, а в том, что он никогда не был последним, а чаще всего — второй. Когда знаменитого скрипача Иегуди Менухина назвали первым скрипачом мира, он возразил:
— Ну что вы! Я не первый, я второй…
— А кто же первый?
— О! Первых много…

О том, что курсантская жизнь Гагарина складывалась не так гладко, как он сам описывал в «Дороге в космос», можно понять уже по намекам в книге Лидии Обуховой (25). «Длинная казарма с двухэтажными кроватями — их новый дом — вписывалась в определенные строгие правила. Но кроме распорядка дня, утвержденного начальником ЧВАУЛ, неизбежно должен был возникнуть, наладиться и устояться сложный мир взаимоотношений между вновь приехавшими и „старичками“. Невидимая лестница главенств и авторитетов… игра самолюбий принимала порой жестокие формы. В глухой ночной час раздался осторожный шелест босых ног, чирканье спички о коробок. Воскрешая стародавние проделки бурсаков, клок подожженной бумаги вспыхнул у босых пяток спящего: только что назначенного помкомвзвода Гагарина… Злая забава оборвалась в самом начале. Ночные проказники не могли предвидеть молниеносную реакцию. Газетный ком только порхнул огненным голубком у верхней нары, а Гагарин уже стоял обеими ногами на полу. Завязалась молчаливая потасовка. Юра Гундарев — второй помкомвзвода из новичков — выскочил из сна несколькими секундами позже и нырнул в ночную свалку немедля, точным, как у сильной рыбы, движением».

Еще больше Гагарину повезло в другом отношении: по каким-то причинам (возможно, потому, что многих курсантов со старшего курса отчислили за неуспеваемость, нарушения дисциплины и по состоянию здоровья; возможно, в связи с тем, что Хрущеву уже тогда начало казаться, что при наличии ракетных войск роль авиации в современной войне уменьшается — и лучше потратить бюджеты на изготовление ракет, чем на лишний год обучения курсантов) «командование училища получило задание досрочно выпустить дополнительную эскадрилью летчиков» (28), но так или иначе, его — одного из троих курсантов, кто уже и так умел летать и имел свидетельство летчика аэроклуба, — досрочно перевели со второго курса на выпускной третий. Это, конечно, было ему очень на руку: он выигрывал целый год — сокращалась его казарменная жизнь, он получал офицерское звание, возможность строить карьеру, зарабатывать деньги; мало того, именно благодаря ускоренному выпуску Гагарин и попал в конечном счете под программу набора космонавтов. Оборотной стороной везения была необходимость догонять своих однокурсников — что в случае теории можно было взять за счет усидчивости; но вот летную практику форсировать было сложнее. Кроме того, он, «салага», оказывался в коллективе «стариков», что также не добавляло психического комфорта.

И Гагарин запрашивает: „Я 210-й — запуск“. Беликов отвечает: „Запускай, 210-й“. Он даже не знал, что выпускает самостоятельно Гагарина. И когда запустил двигатель Гагарин, вырулил 210-й, Беликов передает Серкову: „Вы что, выпускаете 210-го?“ — „Да, пусть летит, все нормально“. 210-й выруливает, взлетает. Прекрасно взлетел, построил маршрут, заходит на посадку, подходит к земле, чуть высокий профиль, исправил это высокое выравнивание и произвел посадку. Первый полет он сделал, значит, он вылетел самостоятельно. Вылетел самостоятельно — он уже является летчиком».

На второй год оккупации Смоленска немецкие власти и сотрудничавшие с ними соотечественники «озаботились» школьным образованием. В июле 1942 года в Смоленске состоялись двухнедельные курсы для педагогов, которых оккупационные власти насчитали около 340. Детей же школьного возраста на всей захваченной территории оставалось более 12 тысяч.
На курсы из Смоленска и близлежащих районов прибыло свыше 200 педагогов. Немецкие власти не скрывали истинной цели мероприятия — сообщить учителям «принципиальные установки, учитывающие те особые условия, в каких придется вести преподавание в новой школе, создаваемой, по существу, сначала». Вести уроки предполагалось по старым советским учебникам, материал которых каждый учитель должен был «критически переработать». Помимо общеобразовательных предметов все школьники должны были проходить такие: «Новая Европа под руководством Германии» и «Новый порядок землепользования в освобожденных областях» (24).

Валентин Гагарин — о Юрии:
У зеркала стоит долго, засмотрелся на себя. Мне с койки отлично видно его отражение: смешной большелобый мальчик со стриженной «под Котовского» головой — вчера отец руку приложил к отросшим за лето патлам (1).
1 сентября 1941 года Гагарин пошел в школу, что была в селе Клушино. Первая его учительница — Ксения Герасимовна Филиппова. Учился недолго. Уже в октябре 1941 года в село вошли немцы. Первые месяцы оккупации учительница пыталась заниматься с ребятами. Почти каждую неделю меняли место занятий. Последним местом стал дом односельчан Зубовых. Но и там заниматься не получилось. Немцы устроили во дворе конюшню, и при размещении там лошадей ребят из дома выгоняли (41). Дом Гагариных был занят под мастерские, а хозяевам пришлось переселиться в землянку (3). Появились гитлеровцы. Злые, нахальные, с закатанными по локоть рукавами, они хватали что попало, угоняли скот. Выгнали из домов оставшихся в деревне жителей (19).

Он преодолевает всякую зажатость — и когда в Осаке его приглашают на сцену японцы, выряженные советскими трактористами, — чтобы вместе с ними спеть «Подмосковные вечера», он выходит и поет не ломаясь.Освоив придворный этикет и сформировав базовые светские навыки, он легко принимает сложные подачи очень непростых собеседников. Он не смущается, когда Фидель обращается к нему с предложением поучаствовать в напоминающем оперетту диалоге. «Вчера Гагарин на протяжении 4 часов 47 минут сидел и слушал речи Кастро. В какой-то момент Кастро повернулся к нему и в шутку заметил, что он проговорил уже столько, что Гагарин за это время мог бы облететь земной шар два раза. „Всего лишь полтора“, — отвечал Гагарин. Кастро в ответ снова взялся за микрофон со словами: „У меня еще половина круга“» (34). Он экспромтом — когда цейлонский премьер-министр пожаловалась ему, что у нее недавно убили мужа, — сообщает, что горит желанием съездить к его могиле и возложить цветы — чем, разумеется, мгновенно завоевывает расположение сиятельной вдовы (40).

Он привыкает к тому, что мальчишки, лезущие под колеса его кабриолетов, демонстрируют ему стрижки «под Гагарина» (и, если уж на то пошло, девушки — прически «Полюби меня, Гагарин!»: косички с бантиками набок (32)). Что в городе, куда он приезжает, часто объявляют выходной день.Что там, где нет электричества, тысячи людей выстраиваются вдоль его пути и держат в руках факелы и свечи — чтобы ему было светло. Что ужины состоят из шести перемен блюд, а приносят их слуги на золотых подносах. Поднабравшись опыта, он смог эволюционировать от кунст-камерной диковинки в сторону настоящего дипломата, чья задача — «укреплять дружбу между народами», ну или, по крайней мере, пропагандировать не тот образ СССР, который навязывали ему геополитические противники, а другой, более привлекательный.

Он осознавал, чего от него ждут, понимал, какие опасности его подстерегают — и уже не боялся совершить какой-либо faux pas [53]. Его больше не шокируют — подумаешь, невидаль — женщины с розовыми волосами.
Он интуитивно понимает, на чем можно давать автограф, а на чем нет: можно на окурке от «Лайки», нельзя — на долларовой купюре или фотографии какого-нибудь американца. Его не смущает, когда музыкальный автомат в альпийском придорожном ресторанчике издает шипение, а затем произносит его собственным голосом: «Поехали!» — после чего транслирует песню какой-то местной рок-группы. Он знает, как действует на публику его появление в белоснежном кителе и белых же брюках — так называемой «тропической форме для жарких районов», в которой никто, кроме него, не ходил (45). «Страшной силы, — применяя свое излюбленное выражение, пошутил Юрий Алексеевич» (31), — и он научился носить этот странный, невиданный для советского офицера костюм так, чтобы не выглядеть ряженым, — с достоинством.

Вот как об этом вспоминает сам Е. Евтушенко:
«Я очень волновался и взад-вперед ходил за кулисами, повторяя строчки главы „Азбука революции“ <���из поэмы „Братская ГЭС“>, которую собирался читать. Это мое мелькание за кулисами было замечено генералом Мироновым, занимавшим крупный пост в армии и в ЦК.
— Кто пригласил Евтушенко? — спросил он у Гагарина.
— Я.
— По какому праву? — прорычал генерал.
— Как командир отряда космонавтов.
— Ты хозяин в космосе, а не на земле, — поставил его на место генерал.
Генерал пошел к ведущему, знаменитому диктору Юрию Левитану, чей громовой голос объявлял о взятии городов в Великую Отечественную, показал ему красную книжечку и потребовал исключить меня из программы концерта. Левитан сдался и невнятно пролепетал мне, что мое выступление отменяется. Я, чувствуя себя глубочайше оскорбленным, опрометью выбежал из клуба Звездного городка, сел за руль и повел свой потрепанный „москвич“ сквозь проливной дождь, почти ничего не видя из-за дождя и собственных слез. Чудо, что не разбился. Гагарин кинулся за мной вдогонку, но не успел. „Найдите его, где угодно найдите…“ — сказал он двум молодым космонавтам. Они нашли меня в „предбаннике“ ЦДЛ, где я пил водку стаканами, судорожно сжимая непрочитанные машинописные листочки… <���…> с Гагариным я больше никогда не виделся…»

Теперь предоставим слово Е. А. Евтушенко: «Кстати, однажды произошел очень любопытный случай с Юрием Гагариным. Он выступал в Союзе писателей и сказал про меня, что как это поэт может говорить, что не понимает природы электричества? Мы же все образованные люди. Тогда поднял руку академик Капица и сказал: „Юрий Алексеевич, мы просим вас, если вы знаете, раскройте, наконец, секрет электричества всему человечеству, потому что я всю жизнь бьюсь над разгадкой этой тайны и до сих пор почти ничего понять не могу!“ Гагарину стало неловко, и он потом передо мною даже извинился» (23). «К слову, Евтушенко на Гагарина за эти слова не обидится и спустя год примет его приглашение выступить в Звездном городке» (22). После обструкции, устроенной ему в советских СМИ в марте 1963 года, поэт Евгений Евтушенко находился в глубокой опале. Как вдруг сам Юрий Гагарин <���…> пригласил его выступить в Звездном городке 12 апреля 1964 года на вечере, посвященном Дню космонавтики. Евтушенко согласился, поскольку устал от опалы и хотел реабилитироваться в глазах публики (этот вечер должны были транслировать в прямом эфире по ТВ). Однако приход поэта завершился громким скандалом.

Гагарин рано или поздно пересекался практически со всеми суперзвездами советского шоу- (в широком понимании) бизнеса. Еще с саратовских времен он обожал ходить не только «в кино и на танцы», но и на спектакли и концерты — и был благодарным зрителем, всегда очень бурно реагирующим на происходящее на сцене. В круг его знакомых — в диапазоне от близких друзей до эпизодических, но ярких встреч — входили композитор Александра Пахмутова и ее муж поэт Николай Добронравов, куплетисты Шуров и Рыкунин, бард Владимир Высоцкий, диктор Юрий Левитан, эстрадник Аркадий Райкин, драматический актер Вячеслав Тихонов, лауреат Нобелевской премии по литературе Михаил Шолохов, певцы Иосиф Кобзон, Эдуард Хиль, Лариса Мондрус, Эдита Пьеха, комики Авдотья Никитична (В. Тонков) и Вероника Маврикиевна (Б. Владимиров). Ему очевидно льстило внимание советской артистической элиты — и он очень охотно контактировал с ее представителями.

Советский Союз 1960-х был страной, испытывавшей колоссальный дефицит потребительских товаров; это означает, что люди жили в условиях перманентного товарного голода. При этом государство нуждалось в их труде, но расплачиваться за него не могло. Обмен был очевидным образом неравноценен — и чтобы сгладить раздражение, требовалась социальная смазка. Именно в таком качестве и использовали Гагарина — потому что он был живым доказательством того, что деньги, недополученные гражданами и экспроприированные в пользу государства, были не украдены, а потрачены по назначению — на укрепление оборонного потенциала, на создание положительного образа страны, на инвестиции в технологии. И поскольку подобного рода пропагандистских инструментов — которые по-настоящему убедительны и которые не девальвируются со временем — было немного, пользовались им на 200 процентов.