Empty Houses

«Почему их называют пропавшими без вести, а не погибшими? Потому что погибшие – это мы, те, кто ищет, а пропавшие навсегда остаются живыми.»

Пропавший без вести уносит с собой часть тебя, а именно - рассудок.

И что нам остается, кроме как избегать смерти? Как попросить – и, главное, у кого, – чтобы нам разрешили не двигаться с места? Как обрести вечный покой, когда наш сын безвозвратно пропал? Как? Кто продолжит бороться за него, если мы его не найдем? Кто его похоронит? Я не хочу противостоять смерти, но и вечным огнем гореть тоже не хочу. Я молю о лишнем дне жизни и тут же прошу забрать его назад. Мои метания поймет только тот, кому знакома горечь пропажи.

Не надо мне подарков, за которые придётся расплачиваться всю жизнь.

И хотя мама ничего не сказала, я чувствовала, что она на моей стороне. Я была благодарна ей за то, что она в кои-то веки пришла не для того, чтобы меня воспитывать.

Я лежала и вспоминала собаку, но задать страшный вопрос не решалась, поэтому просто лежала и пыталась понять, хочу я знать правду или нет.

Мы думаем, что в современном мире женщина слишком свободна, но не замечаем, с какой легкостью заточаем себя в тюрьму своими же собственными руками. Мы отбиваемся от косяка и выбираем не лететь на юг. Не успев выйти из родительской клетки и не научившись толком ходить, мы неуклюже бьем крыльями и принимаемся вить гнездо из всего, что попадет под руку. Мы кричим: посадите меня в клетку, кто-нибудь вот ты посали меня в клетку!

Лактация — это рефлекс матери, которая хочет задушить своего ребенка ввиду невозможности его съесть.

Любая беременность — беременность высокого риска, отвечала я, ведь кто-то же должен говорить об обратной стороне материнского счастья: риск выйти в окно, потому что нет сил; риск убить Франа за то, что на каждую мою жалобу о недомогании он отвечает пошлостью вроде «до свадьбы заживет»; риск выковырять его из себя — руками, ножом, крюком — и умереть от вины и печали.

Пропавшие дети — братские могилы, разверстые внутри наших измученных тел, и единственный способ облегчить страдания — дать нам возможность их похоронить.

Я нечто гораздо хуже, нечто несуразное, неосмысленное, нечто такое, что только молчанию по зубам.

Пропавший — это человек, которого больше нет, а он все еще есть

Нагоре, наша добрая Нагоре, упорно верила в светлое будущее и не желала оставаться в кругу людей, предпочитающих мрак.

Все, все они болтали без умолку и ничего не слышали, кроме собственных голосов, а мы молча переглядывались, отупевшие и сбитые с толку, потому что таков женский удел: мы, как пустые дома, впускаем в себя жизнь или смерть, но в конечном счете все равно остаемся пустыми.

Мужчины всегда будут звучать громче и убедительнее женского плача

Невозможно жить, когда чужой организм высасывает из тебя все соки

У Франа была манера, которая меня безумно раздражала, — он все стремился делать аккуратно: одеваться, ходить, жить. Я хотела сначала вывести его на чистую воду, а потом запачкать. Чтобы у него тоже был дефект. Отколоть уголок, сломать рейку, чтобы она торчала сквозь дыру в коже. Выдернуть нитку, оставить вмятину, проткнуть, чтобы выпустить гной, который, я не сомневалась, копился у него внутри. Он не может быть идеален, что-то должно быть не так.

Ты считаешь, что я не думаю головой, а я думаю — просто не так, как тебе хотелось бы