Цитаты из книги Супергерои для грустных

Если герой рождается из травмы и любви, то злодей — из травмы и отсутствия любви.

Автор мертв, как бы намекала учительница своим прицелом из-под очков, и об авторе либо хорошо, либо доставай виновато дневник.

Мой мозг ест только фантики, а конфеты выбрасывает. Есть у него некий фильтр.

Единиц измерения времени не было: год делился на море, шебуршение листьями, пар изо рта и цветы.

И пусть родители убеждали меня, что отдавать детей в школу — древняя традиция и даже им довелось пройти сквозь эти невзгоды, я оставался уверен, что мне ни за что ни про что влепили десять лет принудительного образования.

Еще до школы родители убеждали меня, что, дескать, стихи нужно зубрить, чтобы они отскакивали от зубов, чтобы я казался, таким образом, интеллигентным и начитанным человеком и, появляясь в обществе, вставая на табурет, поправляя бабочку и потея в белой рубашке с черным жилетом, демонстрировал, как у меня от зубов отскакивает. Ехали. Медведи. На. Велосипеде.

— Для красного словца, — говорил он, — не пожалеешь и отца! Нас обвинят в помогательстве. Анапесты не годятся. Пиши простей!

Он был действительно прав, мои сочинения выходили чрезмерно талантливыми, а в школе, то есть на этом заводе по производству посредственностей, не допускалось и искры таланта.

Бабушка, как ты считаешь, возможно ли устранить очаги мировой несправедливости хотя бы на некоторое время, или понятие справедливости настолько субъективно, что в конечном итоге благо одного будет вредом для другого, и в целом человеческая тяга к насилию неизбывна и имманентна?

— Умная больно стала! Картошку лучше помоги чистить, а то за тебя бабушка все делает, пока ты там лясы точишь.

Главный герой там не Питер Паркер, а Майлз Моралес, черный бруклинский подросток, который получил не только стандартный пакет паучьих способностей — чутье, липкие пальцы и сверхсилу, — он еще умел становиться невидимым и бить врага током. Дядя Веня бы на это сказал: «А попа не слипнется?» Но Майлзу Моралесу никто такого не говорил. У него все вообще было в жизни прекрасно, за исключением маленьких мелодраматичных моментов.

Спрыгиваю на него сверху, ногой в почку даю. Кричу:

— Я Человек-паук, паутина из рук! Сражайся или сдавайся!

И улыбаюсь широко-широко, что аж сквозь маску видно. Дядя Веня всегда говорил: «Улыбка — оружие пролетариата».

В начале десятых все лучше: Россия — страна возможностей, Москва — центр мира, Таганка — уже безопасный район. Трава зеленеет, мне двадцать лет, я студент, пиво в баре стоит полтинник, сигареты до ста. Политика — скучная штука.

Я сидел за баром в смешанных чувствах: максимально посредственная группа и неописуемо красивая барабанщица. Непонятно, как об этом писать, вроде бы я музыкальный обозреватель, а не обозреватель девушек. Нужно бы написать как есть, потому что такое творчество следует пресекать, чтобы оно не расплодилось и не стало безвкусным мейнстримом. С другой стороны — Морнинг Сан. Ее обижать совсем не хотелось.

А за окошком так тоскливо-тоскливо. Осень. Я бы вообще запретил по России осенью ездить, иначе все глаза от депрессухи наружу вытекут.

Осень — или как там теперь называют эту депрессию, в которой погряз окружающий мир?

Он принес из машины фикус и поставил его на тумбочку для уюта, а тяжёлое сове прошлое доставать оттуда не стал. Пусть лежит.

Наш сын решил сесть за печатный станок! Он будет писателем! Или драматургом! — К чему эти ярлыки с раннего детства? Вот подрастет и сам решит, каким именно безработным он станет.

Испытывает тотальное замешательство, что естественно для человека, имеющего привычку разговаривать с телевизором и впервые слышащего из него ответ.