Океан в конце дороги

Котёнок лизал мои пальцы своим маленьким шершавым язычком.
«Я нашёл котёнка», — сказал я.
«Да, вижу. Она, наверно, шла за тобой от самого поля, где ты её выдернул из земли».
«Это тот самый котёнок? Которого я тогда вытащил?»
«Ага. Она не сказала тебе, как её звать?»
«Нет. А они правда так делают?»
«Иногда. Если внимательно слушать».

Чудовища бывают любой наружности и всяческого размера. Некоторых люди боятся. Некоторые походят на тех, кого люди привыкли бояться давным-давно. Иногда людям бы надо бояться чудовищ, но они не боятся.

Я увидел мир, в котором жил от рождения, и понял, какой он хрупкий; знакомая мне реальность была лишь тонким слоем застывшей глазури на тёмном праздничном торте, который кишит червями, пропитан кошмарами и начинён алчностью. Я увидел этот мир сверху и снизу. За пределами нашей реальности, точно пчелиные соты, множились другие миры, открывались другие врата и пути. Я увидел всё это и постиг, и оно заполнило меня, как воды океана.

Я был обычным ребёнком. То есть я был эгоистом и несколько сомневался в существовании того, что «не-я», зато верил, твёрдо верил, непоколебимо, что важнее меня нет ничего на свете. Ничего важнее, чем я сам, для меня не существовало.

Неужели ты думаешь, что в этом мире будешь счастлив? В твоем сердце дыра. Через тебя проходит путь в земли, лежащие за пределами мира, тебе известного. Ты станешь мужать, и они позовут. Ни на секунду ты не забудешь о них, не перестанешь искать в своем сердце то, чем обладать не сможешь, то, что даже не сможешь отчетливо представить себе; и не будет в твоей жизни ни сна, ни покоя, ни радости до тех самых пор, пока в последний раз не сомкнутся глаза.

Она открыла кошелек, сунула пальцы в щель и достала большую серебряную монету — полкроны.
«Вот, смотри-смотри! — хвалилась она. — Смотри, что у меня есть!»
Я тоже хотел полкроны. Нет, я хотел то, что можно было купить на полкроны — набор фокусника, пластиковые игрушки-развлекушки, книги, ох, столько много всего. Но маленький серый кошелек с монетой в полкроны я не хотел.

Дома все еще хозяйничал монстр, и за ничтожный отрезок времени, который вроде бы извлекли из реальности, случилось столько всего: отец держал меня под водой в ванне, возможно, пытаясь утопить. Я долго бежал в темноте. Я видел, как отец целует и трогает существо, называвшее себя Урсулой Монктон. Страх не оставил меня.
Но тут, на подушке, лежал котенок, он урчал мне в лицо и в такт своему урчанию мерно подрагивал; я очень скоро заснул.

‘I want to remember. Because it happened to me. And I’m still me.’

A story only matters, I suspect, to the extent that the people in the story change.

Small children believe themselves to be gods, or some of them do, and they can only be satisfied when the rest of the world goes along with their way of seeing things.

It’s electron decay, mostly. You have to look at things closely to see the electrons. They’re the little dinky ones that look like tiny smiles. The neutrons are the grey ones that look like frowns.

I saw the world I had walked since my birth and I understood how fragile it was, that the reality I knew was a thin layer of icing on a great dark birthday cake writhing with grubs and nightmares and hunger.

The plaques that explained who they were also told me that the majority of them had murdered their families and sold the bodies to anatomy. It was then that the word anatomy garnered its own edge of horror for me. I did not know what anatomy was. I knew only that anatomy made people kill their children.

Ох страшилки. Никуда не деться без вас. Как же вы делаете так, чтоб вы понравились нам