Мастер и Маргарита

«– Мне кажется почему-то, что вы не очень-то кот, – нерешительно ответил мастер, – меня все равно в больнице хватятся, – робко добавил он Воланду. – Ну, чегокниги оказались у него в руках. – История болезни вашей? – Да. Коровьев швырнул историю болезни в камин. – Нет документа, нет и человека, – удовлетворенно говорил Коровьев»

И интереснее всего в этом вранья то, что оно - враньё от первого до последнего слова.

Воланд:

Я пью ваше здоровье, господа!

Рукописи не горят!

Имейте в виду, что Иисус существовал.

Всё будет правильно, на этом построен мир.

Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды.

-Не может этого быть! Его не существует!

-Помилуйте! Уж кому-кому, но не вам это говорить. Вы были одним, по-видимому, из первых, кто от него пострадал. Сидите, как сами понимаете, в психиатрической лечебнице, а всё толкуете о том, что его нет. Право, это странно!

Сбитый с толку Иван замолчал.

Ну, что ж поделаешь: человек смертен, и, как справедливо сказано было, внезапно смертен. Ну, царство небесное ему! Ну, будет другой редактор и даже, может быть, ещё красноречивее прежнего.

И то и другое очень нетрудно, но чести в этом, уверяю, нет никакой.

Ремиз!

непечатные слова

Вот такие басни Лафонтена приходится мне выслушивать!

У финдиректора ум заходил за разум.

Слава те господи! Нашелся наконец один нормальный среди идиотов, из которых первый - балбес, и бездарность Сашка!

Пожалуй, пора бросить все к черту и в Кисловодск…

Каждое ведомство должно заниматься своими делами. Не спорю, наши возможности довольно велики, они гораздо больше, чем полагают некоторые, не очень зоркие люди… Но просто, какой смысл в том, чтобы сделать то, что полагается делать другому, как я выразился, ведомству?

Стихи, которые я писал, — плохие стихи, и я теперь это понял

Черти чтоб взяли? А что ж, это можно!

Говорит поэт Бездомный из сумасшедшего дома

- Она несла в пуках отвратительные, тревожные желтые цветы. Черт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются в Москве.

Люди "станут свободнен, когда откажутсч от свободы своей"; "мы дадим им тихое, смиренное счастье, счастье слабых существ, какими они и созданы <... > в свободные от трудов часы устроим их жизнь как детскую игру, с детскими песнями, хором, с невинными плясками"

Париж стал совершенно невыносим. «Гранд-Опера», и в ней кто-то показывает кукиш. Сложит, покажет и спрячет опять. Сложит, покажет.

- Боже! Это апрель! - воскликнул я, почему-то испугавшись, и крупно написал: «Конец».
Конец зиме, конец вьюгам, конец холоду. За зиму я растерял свои немногие знакомства, обносился очень, заболел ревматизмом и немного одичал. Но брился ежедневно.