Цитаты из книги Разлад

Если бы я ослеп, больше всего меня, думаю, удручало бы то, что я не могу теперь до полного одурения смотреть на плывущие облака.

Неповторимость любого существа неотрывна от его собственной манеры заблуждаться. Первейшая заповедь — невмешательство: пусть каждый живет и умирает, как считает нужным, словно ему выпало счастье не походить ни на кого, быть этаким священным идолом. Оставьте ближних такими, каковы они есть, и они ответят вам признательностью. Так нет, вы хотите их счастья любой ценой? Тогда берегитесь.

Какой-то незнакомец допытывается, вижусь ли я с NN. Я отвечаю “нет” и начинаю объяснять причины разрыва до того подробно, что, проснувшись, спрашиваю себя, как это можно во сне с такой точностью описать ситуацию, при том, что всё остальное тонет в путанице, причудах и анархии сновидений.

Невозможно быть довольным собой – разве что в редкие минуты, когда ты, по японскому выражению, улавливал «ах!» вещей.

Чувство, что я в ударе, на своем месте и делаю что-то стоящее, бывает у меня только в одном случае: когда я растягивать на диване, предаваясь бесконечным и бессмысленным вопросам к самому себе.

Уж если говорить о страхе, то начать и кончить стоило бы страхом перед жизнью. Жизнью как таковой.

Бездна внутри нас и вовсе, она вчерашняя догадка, сегодняшнее вопрошает, завтрашняя очевидность.

Ирония рождается из неутоленного и безуспешного стремления к простоте: каждая неудачная попытка распаляет досаду и желчь.

Человек делает историю, история же разделывается с человеком. Человек одновременно ее творец и объект, двигатель и жертва.

После всех своих блестящих завоеваний и свершений человек начинает выходить из моды.

Ну а в броне презрения – откуда взяться живому переживанию?