The Hellbound Heart

Рори стоял в прихожей и смотрел на Джулию, его Джулию, с которой он некогда поклялся быть вместе, пока смерть не разлучит их. Тогда это обещание казалось очень легким. Он боготворил ее столько, сколько себя помнил, грезил о ней по ночам, а днем сочинял ужасающе нелепые любовные стихи. Но все изменилось, и пока это происходило, Рори понял, что самая невыносимая пытка часто едва уловима.

Со временем все устают и принимаются искать противоположность, дабы спастись от самих себя.

Может, этот мужчина был прирожденной жертвой - с его беспомощными глазами и искусственными зубами - и сам знал об этом, отправляясь к ней?

В руинах вокруг себя Фрэнк видел доказательства одной неприятной истины: в своей жизни он не встретил ни человека, ни состояния души или тела, которых хотел бы достаточно сильно, ради чего был бы готов потерпеть хотя бы малое неудобство.

Времена года желают друг друга, как женщины и мужчины, для того чтобы излечиться от собственных крайностей.

Он остался наедине с этими немощными декадентами с их смрадом, причудливым уродством и столь очевидной хрупкостью. Единственное, чего он теперь боялся, так это тошноты.

Ни женщин, ни вздохов. Только эти бесполые существа с морщинистой кожей.

Фрэнк так сильно ждал этого момента, так тщательно планировал разрыв завесы, приложив к этому все силы своего разума. Мгновение - и они будут здесь, те, кого Кирхер называл сенобитами, теологами Ордена Разреза. Призванные, оторванные от экспериментов в высших измерениях удовольствия, они принесут свои неподвластные времени головы в мир дождя и неудач.

Но когда головоломка почти разрешилась - когда развязался узел зеркальных внутренностей - он вдруг понял, что в животе мутит от звона, словно тот не унимался уже лет сто.

Уж так Фрэнку не терпелось открыть шкатулку Лемаршана, что он даже не услышал, когда начал звонить большой колокол.

Похоже, что шкатулка представляла собой не то, чтобы карту дороги, но саму дорогу.

В какой-то миг, буквально один миг между вздохом и выдохом, она потеряла себя.

Все устает от себя со временем и начинает искать противоположность, чтобы спастись от самого себя.

Он говорил о танцах и смерти с одинаковой небрежной простотой, словно для него оба эти понятия были равны и малозначимы.

От этой пустоты и чистоты затошнило.

– Я и сам так иногда себе говорил, – сказал он. – День за днем, ночь за ночью… Старался как-то отогнать страдания, не думать о них. Но у тебя не получится. Тебе придется вкусить все сполна. Ничего не попишешь. Надо терпеть, все придется вытерпеть...

О том, что он женат, говорили чудовищные трусы: громадные, мешковатые, стираные-перестираные, интимный предмет туалета, несомненно купленный женой, давным-давно переставшей думать о своем муже как об объекте сексуальных удовольствий.

Новое занятие и цель быстро излечили его от наркотиков и пьянства. Возможно, существовали и другие пути изменить мир по образу и подобию своей мечты.

Возможно, в безупречности заключена и обратная сторона медали – грусть.

Все устает от себя со временем и начинает искать противоположность, чтобы спастись от самого себя.