Униженные и оскорбленные

...вчера я был достаточно пьян, а в пьяном виде я, когда бываю доволен судьбою, иногда танцую.

Это была вполне породистая красивость.

Это - самая тяжелая, мучительная боязнь чего-то, чего я сам определить не могу, чего-то непостигаемого и несуществующего в порядке вещей, но что непременно, может быть, сию же минуту, осуществится, как бы в насмешку всем доводам разума придет ко мне и станет передо мною как неотразимый факт, ужасный, безобразный и неумолимый

Кстати: мне всегда приятнее было обдумывать мои сочинения и мечтать, как они у меня напишутся, чем в самом деле писать их.

Дурак, сознавшийся, что он дурак, есть уже не дурак! Какова правда!

Разве такой ангел, как ты, может не простить?

Не в моих правилах требовать извинения от женщины.

Я стараюсь как можно меньше употреблять намеков, с кем бы я ни говорила, напротив, всегда стараюсь говорить как можно прямее.

Вы требуете от нее силы, которой, может быть, вы не дали ей при рождении.

Добренькое, нежное ее сердце выглядывало наружу, несмотря на всю ее нелюдимость и видимое ожесточение.

Глуп будет он, если не поймет этого с своей великосветскостью.

Я знаю, я выражаюсь слишком откровенно, но в эту минуту откровенность с моей стороны нужнее всего;

Подлецом меня не сделают, хоть и решат, что я должен заплатить. Со мной моя совесть, и пусть решают.

Старики очень любили друг друга. И любовь, и долговременная свычка связали их неразрывно.

Он как-то не по-обыкновенному мне обрадовался, как человек, нашедший наконец друга, с которым он может разделить свои мысли, схватил меня за руку, крепко сжал ее и, не спросив, куда я иду, потащил меня за собою.

Хоть бы в сумасшедший дом поступить, что ли, — решил я наконец, — чтоб перевернулся как-нибудь весь мозг в голове и расположился по-новому, а потом опять вылечиться.

Ведь сделаться семейным человеком не шутка; тогда уж я буду не мальчик… то есть я хотел сказать, что я буду такой же, как и другие… ну, там семейные люди. Я буду жить своими трудами. Наташа говорит, что это гораздо лучше, чем жить на чужой счет, как мы все живем.

Ах, зачем мы не все счастливы! Зачем, зачем!..

Да, я не любил его, и, каюсь, я никогда не мог его полюбить, — только один я, может быть, из всех его знавших. Многое в нем мне упорно не нравилось, даже изящная его наружность и, может быть, именно потому, что она была как-то уж слишком изящна.

Не боюсь я от него никаких мук! Я буду знать, что от него страдаю…