Цитаты из книги Танька

«Дом Танькиной души состоял как бы из двух не связанных между собой этажей — верхнего, где жила сама Танька, и подвального, где располагалась семья. Верхний этаж этого дома продувался ветром свободы и освещался солнцем распирающей её радости.»

В конце концов ее детские подозрения, что мир глубоко прекрасен, оказались чистой правдой.

И дело даже не в том, что она сложная. Сложных задач много, но это не значит, что они нерешаемы. А здесь все упирается в то, что мы не знаем, решаема она в принципе или нет.

Она как будто выполнила какойто старый договор с жизнью, и жизнь щедро возвращала то, что когдато отняла. Таня дошла до конца пути. Прорвалась сквозь детский ужас, унижение любви, нищету и беспомощность. Доказав проблему неравенства классов, она как будто доказала самой себе собственное право жить.

За две недели Танькиного отсутствия Оксана Петровна проделала сложный маршрут от радости до страстного желания вернуть ее домой. Когда дочь была под рукой и она могла в любой момент обрушить на нее свою ярость, ярмо материнства казалось легче.

Ее семья являла собой чистый и непреодолимый ужас. Танька привыкла к этому ужасу. Так был устроен мир. Танька и не подозревала, что он может быть устроен иначе.

Страны, куда они с отцом уходили от страшных материнских скандалов, оказались разными. Без общей границы.

Выходило, что настоящую, сильную любовь она могла испытать только там, где ни дружбы, ни тепла даже не предполагалось.

Люди казались до отвращения бессмысленными существами. Она наблюдала за их ужимками, хвастовством, и ей делалось стыдно, что она принадлежит к одной с ними породе.

Людей она старалась избегать. Их мелочность, нежелание работать, жажда денег действовали на нее угнетающе. С ними ей как будто не хватало воздуха. Только одиночество освобождало ее от тревоги.

Испытывая устойчивый ужас перед любыми человеческими контактами, кроме рабочих, она всегда держалась настороже. Если бы Головин хоть раз нарушил невидимую границу ее одиночества, она бы немедленно изгнала его из своей жизни. Но Арсений Иванович чужих границ не нарушал и строго охранял свои.

Таня чувствовала, как крошечное тельце шевелится у нее на руках, и плакала. Казалось, что новая рожденная ею жизнь требует от нее такого же нового усилия. Самоотречения.

В конце концов ее детские подозрения, что мир глубоко прекрасен, оказались чистой правдой. А мелочи и недоразумения можно и простить.

Вся его нежность, вся забота и внимание были отданы работе. Сидя в родной лаборатории, он, как только что политый огурец на грядке, наполнялся свежестью. Хотелось жить, петь, плясать, бегать, прыгать и всех любить. Дома он чувствовал себя как тот же огурец, но который не поливали

Танька никакой проблемы в этом двуличии не видела. Эти сосуды не сообщались. Обе Таньки включались и выключались простым поворотом ключа в замке.

«Критяне всегда лгут», – сказал философ Эпименид. Однако сам он был критянином, поэтому фраза оказалась замкнута на саму себя: если он говорит правду, то лжет, но если он лжет, значит, говорит правду.

Платоники считали, что объекты математики существуют объективно. Ученые только открывают то, что уже есть. Формалисты, напротив, считают, что математика – это чистая игра ума и разум может создавать любые реальности, независимо от того, имеются ли они в природе.

Да, стоит солнцу подняться утром, как станут видны все незаживающие раны человеческой жизни. Но Таня уже не боялась. А зло питается только страхом.

Любовь же, как и всякая поэзия с романтикой, казалась ей привилегией людей богатых и нигде не работающих.

Между тем для самой Таньки мир обладал полной ясностью. Врать о происхождении своих синяков она зазорным не считала. Все представления о правильном и разумном, которые Танька вывела для себя очень рано, сводились к простой истине: ври, крутись, но выживи.

Семья была непьющая, а значит, благополучная.

В этом одушевленном мире шла напряженная, полная приключений жизнь, которая Таньке казалась очевидной. Так она и объясняла математику Гребню, а тот покатывался от хохота, узнав, что X влюбился в Y и теперь пристает к а и b, чтобы узнать ее номер телефона. Это делало математику не то чтобы понятной, но по крайней мере не такой скучной.