Цитаты из книги Развалины. Том I

Я - командир роты во время войны. Это что-то да значит! Вы не можете поставить абы кого во главе подразделения G.U.P. Вы должны обладать способностями для того, чтобы командовать. Я, вот я способен! Со мной вы узнаете, что такое война. Потому что я офицер, который был на войне. Я не теоретик. Я хочу поставить вас лицом к лицу с конкретными реалиями.

Чтобы доказать нам это, наш реалистичный воин немедленно начинает наглядный урок.

- Это земля, где мы находимся, поможет нам узнать, как идёт бой... Кровь и почва! Вы можете сказать себе, что это плохо выбранная площадка, потому что она слишком открыта, и, если бы впереди был враг, мы бы сразу же  упали, сражённые пулями. Но мы притворимся, что на этой земле есть неровности, которые нас скрывают. Я хотел построить сеть заграждений, чтобы вы могли попрактиковаться. Но железной проволоки нет. Мо могли бы сделать фашины из деревьев на опушке, но у нас нет разрешения на их рубку. Также запрещено делать траншеи из-за хозяев полей. Но вы можете всё это - при малой толике воображения - представить.

И мы предпринимаем удивительный манёвр, где позиции представлены линией тростника, сеть колючей проволоки - натянутой нитью, пулемёты - тремя камнями, противотанковая пушка, знаменитая 25-ка - веткой дерева.

И тридцативосьмилетние мужики прыгали по пыльной площадке, забавляясь с этой херней, как дети, играющие в классики.

Мы стояли там до самой строевой школы, и наши воображаемые пулемёты так и будут давать очереди несуществующими пулями.

В ту ночь я только что заснул, незадолго до четырёх часов. Завыли сирены первой тревоги. У нас было достаточно времени, чтобы подготовиться к ней. Сюрприз от этого не стал менее неприятным. Учения приучили нас к этому звуку. Но в тёмный час сирена, пронизывающая тьму и тишину, выла апокалиптически. В её мрачном крещендо вдруг послышались все угрозы неизвестности, весь ночной ужас набата, звенящего катастрофой и удесятерённого всеми машинами века. Я постарался откровенно отметить в своём блокноте эту минуту, которая могла стать исторической, и на ощупь спустился с шестого этажа. Вестибюль моего буржуазного дома наполнился беспорядочной толкотнёй. В тени кричали менты, размахивали кулаками: "Кто не спуститься в подвал, тот будет подозреваемым". Внезапно нам открылась новая раса, начальники секции, почтенные шестидесятилетние жители, ответственные за демонстрацию своего патриотизма тем, что играли среди современников роль капралов в мундирах, и взявшиеся с измождённым опьянением за восхитительную обязанность играть роль патриотов.

Человеческое стадо скапливалось в коридоре подвала, носом к стене. Консьерж издавал крики, перемежающиеся бульканьем. При свете электрической лампы я увидел капитана колониальных войск, бледного, как привидение, и выбивающего зубами чечётку.

Я быстро и с отвращением, вскарабкался на свой этаж. Прислонился к балкону. Подо мной, в этом сумрачном конце ночи, я угадывал огромный безмолвный город - во тьме, но бодрствующий, притаившийся во мраке и в страхе. И всё это в Париже! Беспомощная ярость душила меня. Я разочаровался в людях. Какая чудовищная и гротескная чума постигла нас!

Дневные, ночные и другие тревоги последовали почти сразу, но превратились в водевиль. Мы вдруг познакомились с пулемётами, трещавшими в два часа ночи, но чуть позже выяснилось, что стреляли по самолёту из префектуры. Выяснилось, что военные власти включили сирены из-за одинокого самолёта, патрулирующего местность примерно в двухстах милях от нас. Главной заботой стало, смогут ли парижане из-за тревоги поспать два часа подряд. Вечером в довольно бледном и прозрачном небе конца лета мы увидели, как торжественно поднимаются в воздух между Марсовым полем и Елисейскими полями с полудюжины привязных аэростатов. Я не без удивления узнал что эти машину представляли собой "дамбу" и что эта, гм "дамба" из надутых "сосисок" и шести натянутых между ними струн должна была остановить агрессора

Мы вошли в войну через чёрный ход, нас тащил на поводке лондонский хозяин, а подталкивали нас в  спину его лакеи в Париже.

На Елисейских полях толпа горожан, инстинктивно верная своим животным привычкам, огромное стадо, не понимающее своей гротескности, блаженно текла по тротуару. Без сомнения, эта была война, но прежде всего это было воскресенье, когда стояла хорошая погода. Женщины в милых платьях останавливались у витрин, желали сумку или шляпку. Мужчины в десяти шагах ждали благоверных, поглядывая на часы: "Через двадцать минут вступим в  войну". На террасах кафе, между двумя глотками "Перно", вдруг спрашивали, который час. "Пять часов одна минута. Вот и всё. Вот уже минуту мы воюем".